Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Диалогическая аргументация в пределах только этики?

Читайте также:
  1. А почему это важно, по-моему, это противоречит тому, что Вы только что сказали?
  2. Аргументация в аналитическом тексте.
  3. В которой дон Кабальо не только рассказывает печальную повесть, но и поет не менее печальную песню
  4. В которой решено отправить принцев на обучение, только под чужими именами
  5. В начале создания системы курс валют не мог отклоняться более чем на 2,25% от паритетного. В настоящее время допускается колебание в пределах 15% от паритета.
  6. В пределах вечности глухой
  7. Владыка, а вера в Бога — это односторонний процесс, это только порыв человека к Богу или это еще и некая милость Божья к человеку?

Для начала посмотрим, как - в общих чертах - понимают «аргументативную игру» диалогового общения современные теории аргументации и коммуникации. В известной мере, как мы отмечали выше со ссылкой на П. Лоренцена, современная теория аргументации наследует традиции эристики и диалек­тики, которые у философов, в целом, были на хорошем мо­ральном счету, в противоположность софистике. Чуть позже мы будем сближать такого рода аргументативные практики с понятием нормального диалога, как он развит в современной лингвистике. Но что значит нормально аргументировать в диалоге?

По классически ясному представлению Герберта Шайта, ар­гументирует тот, кто делает высказывания с претензией на истинность, а целью аргументации является достижение дис­курсивного согласия в форме консенсуса или компромисса1. Это значит, что посредством психологического давления в виде уг-


 


1 Там же.

2 Там же.


1. Scheit Н. Wahrheit - Diskurs - Demokratie. Studien zur 'Konsensustheorie der Wahrheit'. Freiburg - München: Karl Alber, 1987. S. 440 f.


роз или при помощи логических и/или вербальных манипуля­ций невозможно аргументировать. В подлинном процессе аргу­ментации такие разговорные приемы квалифицируются как не­допустимые. Несогласие партнера с такой квалификацией ведет к прерыванию коммуникации.

Но отсутствие внешнего (для мысли) принуждения не зна­чит, что в аргументации отсутствует любое принуждение. Как раз наоборот: аргументы в собственном смысле так же принуди­тельны, как и «упрямые факты». Они не «выпрашивают» согла­сие оппонента, они принуждают к нему.

Стивен Тулмин, американский авторитет в теории аргумен­тации, рассматривал аргумент как разумное рассуждение, даю­щее доказательства, благодаря которым нечто сказанное пояс­няется дальнейшими обоснованиями, а сомнительное сменяется несомненным. Тогда функция аргументации состоит в том, что­бы подкреплять, поддерживать определенные тезисы, претен­дующие на истинность, - с тем, чтобы вызвать согласие с ними, т. е. достичь интерсубъективного признания1.

В случае строгого научного знания согласие достигается упрямыми фактами, логическими аргументами и математиче­скими вычислениями. Но как быть в так называемой гумани­тарной науке, тем более в ненаучном дискурсе - в повседневных разговорах или в политических дебатах? Здесь аргументируют не от сущего, а от должного или приятного. Но можно ли вообще считать аргументацией рассуждения «за» или «против» какой-то нормы или чувства? И как быть, если нет ясности относи­тельно того, претендует ли высказанный тезис на объективную истинность? Как, например, быть в случае диалогов, где тези­сы высказываются с претензией на предметную истинность, но коммуникативная рамка самого общения делает эту претензию двусмысленной, превращая высказывания в квазитеатральные реплики? Наконец, можно ли достичь согласия относительно политических порядков, причем согласия, не опосредствован­ного манипуляцией и насилием, достигнутого исключительно «разумными аргументами»? И если такой консенсус возможен, то относительно каких политических материй?

В ответах на эти и подобные вопросы сегодня существует две крайних позиции, которые условно можно обозначить как релятивистскую и идеалистическую.


Релятивистская позиция отрицает саму возможность аргу­ментации, свободной от внешнего принуждения. «Истинность» аргументации определяется для нее субъективной успешностью в достижении внелингвистических целей. Политический диалог для такой позиции всегда основан на различии или конфликте несовместимых интересов (этому нередко отвечает взгляд на об­щество как на скрытую войну всех против всех). Смысл диалога и (пере-)убеждения состоит здесь не в том, чтобы найти согласие на основе «надпартийных» (чисто логических, рациональных и т. п.) аргументов, а в том, чтобы удачно манипулировать со­беседником, заставить его согласиться с мнением, которое явно или неявно, актуально или потенциально противоречит его ин­тересам. Такая позиция вообще не видит смысла в проведении четкой разграничительной линии между принудительностью метафоры, логического довода, упрямого факта или красивого образа. За этой позицией стоит могучая традиция софистов и современных политтехнологов и PR-мастеров. По сути, это оз­начает глубокий скепсис и цинизм в постановке теоретических и моральных вопросов диалогической коммуникации. Предста­вители этой традиции, как и две тысячи лет тому назад, не склонны писать философские трактаты о диалогах, зато умеют хорошо продавать свои коммуникативные навыки.

Вторую крайность можно условно обозначить как идеали­стическую, поскольку она стремится сконструировать то, в чем релятивистская крайность вообще не видит смысла — идеальные модели диалоговой коммуникации. Сегодня, пожалуй, наибо­лее ярким примером такой позиции является коммуникативная теория Юргена Хабермаса, в частности, его понятие «идеальной речевой ситуации». Эта ситуация, - как утверждает немецкий философ, - «исключает систематическое искажение коммуни­кации. Только в этом случае господствует своеобразное непри­нужденное принуждение лучшего аргумента, которое позволяет компетентно приступить к методической проверке утверждений и может рационально мотивировать принятие решений по прак­тическим вопросам»1.

В этой идеальной ситуации реализуются, по Хабермасу, вы­сокие принципы как условия достижения взаимопонимания и согласия - истинность, правдивость и правильность. Вместе с


 


38


1. См.: Toulmin S. Der Gebrauch von Argumenten. Kronberg/Ts.: Skriptor, 1975.


1. Habermas J. Vorstufen und Ergänzungen zur Theorie des kommunikativen Handelns. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1984. S. 120.


принципами формулируется и комплект правил, аккуратно раз­деленных на три категории. Перечислим только некоторые из них, чтобы передать их общий смысл:

Основные правила (ни один говорящий не должен себе
противоречить; различные говорящие не могут использо­
вать одно и то же выражение с различными значениями
и т. д.)1.

Разумные правила (каждый говорящий может утверждать
только то, во что он сам верит и т. д.)2.

Процессуальные правила (каждый дееспособный и ода­
ренный речью субъект имеет право принимать участие в
дискуссии; каждому позволено выражать свои установки,
желания и потребности и т. д.)3.

С позиции политически ангажированного человека эти прин­ципы и правила идеального общения могут показаться баналь­ностями: выставить философским принципом запрет противоре­чивых суждений - это примерно то же самое, что пожелать всем людям быть богатыми и здоровыми. Во всяком случае, эти поло­жения значительно менее полезны для анализа политического языка, чем идеальные модели диалога у лингвистов (например, у Грайса, о чем у нас пойдет речь немного позднее).

Конструирование Хабермасом идеала речевой коммуника­ции обнаруживает колоссальные трудности при попытке его со­отнесения с реальной диалоговой коммуникацией, в особенно­сти, политической. Хотя мысль о том, что без общепризнанных норм разговора невозможно достичь аргументативного консен­суса, сама по себе не вызывает сомнений, она ничего не может сказать о том, как достичь, например, консенсуса по ключевым вопросам политики. Если иметь в виду под нормами выше при­веденные принципы и правила коммуникации, то они могут помочь в этом деле не более, чем Нагорная проповедь.

Эти высокие моральные принципы внушают аргументатив-ный консенсус относительно того, что должно быть, возможен лишь при условии, что участники общения исходят не толь­ко из своих частных интересов, но занимают надпартийную, общую, «разумную» точку зрения. Но такая философия ни на


шаг не продвигает нас дальше священных заповедей, где ска­зано примерно то же самое, только проще и яснее. Но, отдав «Богу богово», политический теоретик и, тем более, практик остается один на один с «миром кесаря». И чтобы вести в этом мире осмысленные и успешные диалоги, надо исходить из дру­гой основы коммуникативных принципов: не из абстрактных норм, имеющих мало общего с человеческими потребностями и интересами, а, напротив, из конфликта интересов конкретных социальных общностей.

Отсюда начинается критика немецкого идеализма в совре­менной теории политической аргументации. Методологической основой этой критики выступает, помимо прочего, символиче­ский интеракционизм.

По Хабермасу, коммуникативные действия ориентированы на взаимопонимание, которое нацелено на «согласие». Это значит, что все участники коммуникации преследуют свои цели только при ус­ловии, что их планы действия согласованы с другими участниками коммуникации, причем на основе общего определения ситуации1. Но как возможно это общее определение, относительно каких ве­щей оно возможно, и насколько эти вещи являются общими?

По Хабермасу, «непринужденный» аргументативный консен­сус возможен только относительно того, «что все могут хотеть»2. Но как тогда быть в политике, где все хотят по-разному? По­лучается, что консенсус невозможен относительно большинства материальных и политических интересов, за которыми стоят отдельные группы общества с конфликтующими интересами и которые составляют основное содержание реальной полити­ки. С другой стороны, «все» могут хотеть, например, не только спасения души и тела, но и «немного расслабиться». На такой «консенсус» нацелена как раз вся современная индустрия раз­влечений. Причем она не только обслуживает эту общую по­требность, но сознательно и систематически культивирует ее в ущерб сознанию интересов тех групп населения, права которых фактически при этом ущемляются. В таком контексте, при по­пытке ее социально-политической интерпретации, «идеальная речевая ситуация» кажется весьма наивной.


 


1 Habermas J. Diskursethik. Notizen zu einem Begründungsprogramm //
Moralbewusstsein und kommunikatives Handeln. Frankfurt am Main:
Suhrkamp, 1983. S. 97.

2 Ibid. S. 98.

3 Ibid. S. 99.


1. Habermas, J. Theorie des kommunikativen Handelns. Bd. 1.

Handlungstrationalität und gesellschaftliche Rationalisierung. Bd. 2: Zur Kritik der funktionalistische Vernunft. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1981. S. 385.

2. Habermas J. Legitimationsprobleme im Spätkapitalismus. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1973. S. 148.


Знаменитое хабермасовское «непринужденное принуждение лучшего аргумента», действительно, уподобляет социальную коммуникацию «безразмерному дискуссионному клубу»1, в ко­тором все члены (т. е. граждане общества) имеют равные пра­ва, исполнены доброй воли к выслушиванию оппонента, готовы выдвигать свои аргументы с учетом мнения всех участников разговора и т. п. Такой поистине ангельской идиллии нет даже в почтенных академических сообществах, даже в платоновских диалогах, не говоря уже о политической коммуникации. В этом смысле Владимир Малахов справедливо пишет о «вопиющей наивности хабермасовского подхода», из-за которого «из поли­тической философии изымается собственно политическое*, ког­да «отвлекаются от того, от чего отвлечься нельзя, коль скоро предмет разговора - политика. А именно, от фундаментальных различий между акторами политического и публичного про­странства»2.

Справедливости ради надо заметить, что Хабермас тоже признает конфликт (контроверзу, спорный вопрос) основой аргу-ментативных политических практик. И функция аргументации состоит именно в том, чтобы разрешить этот конфликт посред­ством убеждения. Предполагается при этом, что партнеры по диалогу могут добровольно изменить свою точку зрения под воз­действием весомых (предметных, истинных) аргументов. Что зна­чит «изменить свою точку зрения»? Это значит, самому убедиться (вне всякого внешнего - физического или психического - принуж­дения) в истинности или ложности определенного тезиса. Эта точ­ка зрения априорно исходит из того, что природа общественных конфликтов носит познавательный характер: люди просто чего-то не понимают, поэтому, если им все разъяснить при помощи убе­дительных, дельных аргументов, они непременно признают свою неправоту, и конфликт будет исчерпан.

Но это — абсолютно ложное понимание сути социально-по­литических конфликтов. Здесь «идеальность» хабермасовского подхода переходит черту, за которой, действительно, теряется differentia specifica политики. В результате мы приходим к не­правильной оценке политической коммуникации. Немецкий политолог Христиан Раскоб критически замечает по этому по­воду: «В этой утопической перспективе инсценирование поли-

1 Малахов В. А. О политическом употреблении культурных различий (2005) //
http://www.polit.ru/research/2005/08/19/malahov.html.

2 Там же.


тической общественности средствами символической политики должно казаться формой разрушения гражданского общества. Коммуникативный контекст, в котором специалисты по PR и коммуникативные стратеги систематически производят полити­ческую публичность, кажется очень далекой от идеальной рече­вой ситуации с ее свободной от господства, непринужденной и неискаженной коммуникацией»1.

Хабермас полагал также (и считал это шагом вперед по срав­нению с формализмом кантовской этики), что определение ин­тересов участников коммуникации не должно быть их исклю­чительно частным делом. Напротив, эти определения должны вовлекаться в саму аргументацию и подвергаться там рацио­нальной проверке. Важным (разумным) моментом такой провер­ки является способность партнеров по диалогу поставить себя на место другого - процедура, вполне отвечающая духу симво­лического интеракционизма и здравой логике. Другое дело, что даже если интересы участников диалога прояснены, этим еще не гарантирована возможность их согласования.

Как же разрешать тогда такие конфликты? Хабермас видит направление решения этой задачи в «универсализуемости» ин­тересов. Консенсус возможен только относительно «интересов, которые могут быть обобщены» ("verallgemeinerbare Interessen"), которые «разделяются другими участниками коммуникации»2. Но что понимать под этим обобщением? Оно ведь может быть очень разным. Чем большее количество людей такое обобщение охватывает, тем дальше оно отстоит от реальной игры поли­тических интересов. Фактически в качестве «обобщенных ин­тересов», отвечающих принципам Хабермаса, могут быть вос­произведены только очень абстрактные логические и этические нормы (вроде запрета противоречия или Золотого правила мора­ли). По сути, вся «дискурсивная этика» Хабермаса является не более чем философским перифразом этих норм.

Критическая оценка философского подхода к диалоговой аргументации, представленного у Хабермаса, заставляет поли­тическую науку искать альтернативные подходы. Сегодня, по меньшей мере, ясно, что анализ политических диалогов сами­ми политологами должен использовать подход, разработанный

1. Raskob Ch. Grenzen und Möglichkeiten der Verständigung. Politische Kommunikation zwischen Inszenierung und Aufklärung. Frankfurt am Main: P. Lang, 1995. S. 56.

2. Habermas J. Legitimationsprobleme... S. 149.


на стыке ряда наук. Поскольку специальное обсуждение этого вопроса не входит в наши задачи, мы ограничимся лишь неко­торыми замечаниями.

Прежде всего, подчеркнем, что наиболее подходящей методо­логией для разработки политологического анализа диалоговой коммуникации может служить символический интеракционизм и конструктивизм. Солидный опыт применения этой методоло­гии имеется, например, в лингвистике.

Аргументация и здесь понимается как стремление изме­нить позицию оппонента без насилия, но лишь без физического насилия, тогда как вербальное (или конверсационное) насилие признается лингвистами и подвергается ими позитивному ис­следованию. Выражаемые в речи аргументы понимаются и оце­ниваются здесь не с точки зрения абстрактной логики и/или этики, а в контексте конкретных коммуникативных стратегий. Аргумент и фигура речи считаются успешными, коль скоро им удается обеспечить изменение позиции оппонента на основе убе­ждающих тезисов. «Разумность» речи и аргументов переосмыс­ливается, таким образом, в прагматическом ключе. Эта разум­ность есть результат взаимодействия (интеракции) участников общения, при котором стороны не просто «обмениваются» ар­гументами, но сотрудничают в их конструировании. В конст­руктивистском видении диалога «вопрос и ответ сообща форми­руют одно утверждение - одно утверждение, сделанное двумя людьми. Это - не ситуация, в которой один человек говорит об одном, а другой - о другом, как в случае, когда отвечающий выражает несогласие вместо ответа. Здесь два человека сообща говорят одно и то же»1.

Изучение политических диалогов касается прежде всего публичного дискурса в форме массмедийной коммуникации. И здесь классический аргументативный анализ дополняется {насколько эффективно и органично - другой вопрос) методами дискурс-анализа, а также, не в последнюю очередь, драматур­гическим подходом И. Гофмана. Особенно важен этот подход при анализе дискурса телевизионных ток-шоу, ставших в по­следнее время неотъемлемым элементом публичной политики. Современный конверсационный анализ уже усвоил ряд важ­ных понятий гофмановской социологии общения лицом к лицу:

1. Bell Ph., van Leeuwen, T. van Leeuwin, Т. The Media Interview. Confession, Contest, Conversation. Kensington, NSW (Australia): University of New South Wales Press, 1994. P. 6-7.


исполнение (перформанс), команда, фрейм, модуляция, опора (сдвиг опоры) и т. д. Значительный методологический потенциал содержит в себе также понятие «интертекстуальности», активно применяемое сегодня лингвистами при анализе массмедийных

диалогов1.

Разумеется, и методология символического интеракциониз-ма и конструктивизма, с учетом их крайней пестроты2, требует критики и уточнения. Эту методологию часто, например, упре­кают в недостаточном внимании к моральному аспекту комму­никации.

Действительно, конструктивизму или гофмановскому «дра­матургическому подходу» неплохо удается показать эстетику диалектической логики диалога, но моральный аспект остается при этом в тени. Между тем древним грекам удавалось органи­чески соединить логические, этические и эстетические начала диалоговой коммуникации. Важнейшей предпосылкой этого единства была, видимо, прямая связь этики с политикой в усло­виях полисной демократии. Другими словами, это предполагало выход за рамки субъективизма и партикуляризма прежде всего в мысли, в аргументации.

По мнению Пауля Лоренцена, европейцы так и не усвоили до конца цели европейской философии - преодолеть собственную субъективность не только в теоретических, но и в практических начинаниях. Вместе с тем эта цель - трансцендирование собст­венной субъективности (Лоренцен называет ее для краткости «транссубъективностью») - является принципом любой морали. Это есть лишь другая формулировка категорического императи­ва Канта, - замечает Лоренцен, - но без нее никак не обойтись при анализе диалогической логики3.

Упомянутый выше идеалистический пафос хабермасовской «дискурсивной этики» отчасти реабилитируется неистребимо­стью морального измерения любой диалоговой коммуникации, и об этом наиболее ярым критикам Хабермаса не следовало бы забывать. Однако в политической науке и практике следует ру­ководствоваться более конкретной этикой, чем хабермасовская.

1.См., например: Lauerbach G. Argumentation in political talk show interviews // Journal of Pragmatics. 2007. № 39. P. 1415-1416.

2. Об этом подробнее см.: Макаров М. Л. Основы теории дискурса. М.: ИТДГК «Гнозис», 2003. С. 50 и далее.

3. Цит. по: Praktische Philosophie und konstruktive Wissenschaftstheorie. Kambartel Fr. (Hrsg.). Frankfurt am Main: Suhrkamp. 1974. S. 49-50.

 

 


Политолог исходит из актуальности гражданского диалога как генерального принципа современной политической комму­никации, причем принципа, который диктуется реалиями по­стоянно усложняющейся ткани современных обществ, а не веч­ными принципами морали. Прежде всего поэтому мы говорим и вынуждены будем говорить в будущем о гражданском диало­ге. Но, как точно заметил Р. Даль, «гражданский диалог - не просто спор профессиональных философов, внимательных к тонким моментам абстрактной и узкорациональной аргумента­ции. В гражданской дискуссии четкие принципы, на основании которых могут быть выведены заключения, гораздо менее важ­ны, чем нормативные ориентации, запечатленные в культуре, которая может быть локальной и местнической, национальной или транснациональной»1.

Однако нормативные ориентиры из соответствующей поли­тической культуры только влияют, но не определяют жестко те­чение и результаты гражданской дискуссии. Последняя «больше похожа на небрежно разграниченный процесс общения и спора между политичесикми элитами, активистами и гражданами»2.


Дата добавления: 2015-08-03; просмотров: 114 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: ISBN 978-5-9275-0434-3 УДК 324:81 | Превратности постулатов (к теории диалоговой коммуникации | ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПАРАДИАЛОГ | О роли «отрицательного языкового материала» в языкознании | Диалог как вызов для теории речевых актов | Дух» разговора | Разговор VS. диалог | Исходные тезисы | Коммуникативная кооперация и коммуникативный саботаж | Двусмысленность как методологический прием |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Диалог как диалектика: краткий опыт философско-этимологического расследования| О месте диалога в речевом общении

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.014 сек.)