Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Семь минут 19 страница

Читайте также:
  1. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 1 страница
  2. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 2 страница
  3. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 2 страница
  4. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 3 страница
  5. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 3 страница
  6. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 4 страница
  7. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 4 страница

Неожиданно Барретту пришла в голову страшная мысль.

— Послушайте, Квондт. Послушайте и поверьте мне. Эта скотина Дункан, наверное, приставил ко мне «хвост», и они выследили меня. Но им нужны не вы, а я! Я сегодня для них враг номер один! Если они сейчас поймают меня здесь… на съемках порнофильма, вы что, не понимаете, какой шум поднимется в газетах и на телевидении… Меня попытаются дискредитировать еще до начала процесса!

— Не знаю! — Квондт растерянно посмотрел по сторонам. — Может, вы говорите правду, а может, врете. Вроде бы вы против Дункана, значит, я с вами. Ладно, идите за мной. Отсюда можно прорваться в гараж и дальше на улицу. Девушки вам покажут. Вы спокойно отсюда выберетесь.

Он подошел к стене за диваном, притронулся к чему-то, и стена разъехалась, открывая узкий проход.

— Уносите свою задницу! — приказал продюсер. — И никогда больше не показывайтесь здесь.

— Не беспокойтесь, — заверил его Майк Барретт и нырнул в тоннель. Он увидел, что Квондт собирается закрыть выход. — Мистер Квондт…

— У меня нет времени. Я должен спуститься к фараонам.

— Мистер Квондт… продавец автографов, которому вы продали письма…

Стена стала соединяться, и Барретт услышал голос:

— Олин Адамс, «Лавка автографов Олина Адамса», Пятидесятая улица, Нью-Йорк…

Стена закрылась. Барретт отвернулся и где-то впереди увидел свет.

 

Через полтора часа Майк Барретт сидел в своем уютном и надежном кабинете и описывал встречу с Норманом С. Квондтом Эйбу Зелкину, который ходил взад-вперед перед его столом.

— И этот Квондт курил сигару, как ты, — добавил Барретт. — Только у тебя не каплет слюна, как у него.

Зелкин посмотрел на свою сигару.

— Мне не из-за чего распускать слюни, в отличие от него.

— Ну и тип! — покачал головой Барретт. — Какое мерзостное занятие бизнес. Съемки крупным планом фелляций, куннилингуса, педерастии, оргазмов, не говоря уже об искусственных мужских членах, и все это делается во имя сексуальной раскрепощенности и в целях науки. Может, эти порнофильмы и не приносят особого вреда, так же как честно написанные книги или снятые картины, и все же что-то мерзкое есть в людях, которые их создают, в этих квондтах, от которых меня тошнит. Может, это покажется тебе непоследовательным, но таких людей, как Норман С. Квондт, нельзя допускать в бизнес.

— Если его поймают, он получит пять лет.

— Никто его не поймает, он скользкий, как угорь. Такие люди превращают слово «секс» в неприличное. Из-за них секса стыдятся нормальные люди вроде нас с тобой. Больше всего меня злит, Эйб, что, защищая свободу печати и слова, мы заодно защищаем всех этих скользких квондтов. Они порочны и бесчестны, но нам приходится прибегать к их услугам. Если мы выступаем против цензуры, значит, мы должны выступать против всей цензуры. Только хотелось бы провести черту и выделить тех, кто заслуживает защиты, и тех, кого нельзя защитить. Но кто проведет эту черту, кто сделает выбор? Где найти такого мудрого и справедливого судью?



Зелкин остановился, и его похожее на тыкву лицо посерьезнело.

— Не переживай ты так, Майк. Мы защищаем не Квондта, Джадвея. Заодно свободу может получить и Квондт. Пусть это и звучит высокопарно. Он назвал тебе фамилию торговца автографами… Олин Адамс, да?.. Хорошо, пока это наша самая большая находка в борьбе против Дункана. И очень своевременная. Сегодня до перерыва мы согласовали кандидатуры восьмерых присяжных. На завтра остаются только четверо. Если все пройдет нормально, значит, процесс начнется в понедельник. Вот почему я считаю твою находку очень своевременной. Я очень рад, что полиция не застукала тебя с Квондтом и голыми девицами.

— Я тоже доволен. Могу себе представить газетные заголовки. «Защитник принимал участие в сексуальной оргии с голыми красавицами». Это для нас был бы занавес.

Зазвонил телефон, и Барретт снял трубку.

Загрузка...

— Я дозвонилась до Нью-Йорка, мистер Барретт, — сообщила Донна. — Нам повезло, и мы застали мистера Адамса. Он уже закрывал магазин. Мистер Олин Адамс на первой линии.

— Спасибо, Донна. Вдруг нам повезет и дальше. Поэтому выясните, когда самый ближайший рейс на Нью-Йорк. — Он посмотрел на Зелкина. — Она дозвонилась до Олина Адамса, Эйб. Скрести пальцы на удачу. — Барретт нажал на кнопку, рядом с которой горела лампочка. — Мистер Олин Адамс?

— Да, сэр, — ответил издалека тихий голос. — Чем могу служить, мистер Барретт?

— Говорят, дней десять назад вы купили несколько писем Дж Дж Джадвея, автора «Семи минут». Я узнал об этом сегодня от джентльмена, который продал вам их.

— Письма Джадвея? Да, вы правы, я купил их.

— Они все еще у вас, мистер Адамс? — спросил Барретт и с тревогой замер.

— Конечно. У меня едва было время распаковать их, не говоря уже о том, чтобы занести в каталог. Сейчас мы разбираем две большие коллекции: рукописи Уолта Уитмена и переписку Мартина Лютера Кинга. Мы купили их до приобретения писем Джадвея.

Барретт показал Зелкину два пальца, знак победы, и ликующе сказал:

— Мистер Адамс, я очень рад, что письма Джадвея до сих пор у вас, потому что хочу купить их. Вы знаете, что в них?

— Нет, мистер Барретт. Сейчас я не могу ответить на ваш вопрос, потому что уже все закрыл и собирался уходить домой. Может, завтра…

— Возможно, вы сумели бы сказать, хотя бы в общих чертах…

— Когда они прибыли неделю-две назад, я распаковал посылку, чтобы убедиться в подлинности писем. Если я не ошибаюсь, там четыре письма. Три подписаны самим Джадвеем, а четвертое напечатано на машинке, но на обороте стоит подпись мисс Макгро, возлюбленной мистера Джадвея, насколько я знаю. Всего девять страниц.

— А содержание, мистер Адамс?

— Сейчас не могу вспомнить. Я очень бегло просмотрел их. В основном они касаются литературы: разбор книг, какие-то биографические сведения для обложки. Мне трудно вспомнить, потому что Уолт Уитмен…

— Мистер Адамс, я хочу их купить, не читая.

— Я бы на вашем месте не стал этого делать. Это было бы крайне неосмотрительно.

— Мне все равно. Они мне нужны немедленно. Можете назвать цену?

— Ну, у меня не было времени оценить их…

— Назовите цену, и не бойтесь завысить ее.

— Гмм… очень трудно, мистер Барретт. Это первые письма Джадвея, которые, по моим сведениям, появились на рынке. Никаких аукционов по его документам еще не проводилось.

— Но вы уже приблизительно должны знать цену, мистер Адамс, — настаивал Барретт, стараясь сдержать нетерпение. — Назовите устраивающую вас цену.

После недолгого молчания он вновь услышал голос торговца автографами:

— Мы продали за пятьдесят долларов письмо Синклера Льюиса и однажды за двести пятьдесят — письмо Уолта Уитмена. Джадвей не относится к таким знаменитостям, но, с другой стороны, по нему еще ничего нет, а шум из-за его книги может заставить некоторых коллекционеров в один прекрасный день гоняться за ними. Мне думается, что, если Джадвей станет знаменитым, эти письма могут потянуть, скажем, на восемьсот долларов.

— Договорились, — мгновенно согласился Майк Барретт.

На другом конце провода опять воцарилось молчание, потом Олин Адамс смущенно произнес:

— Я… вы… вы хотите сказать?..

— Я говорю, что покупаю все письма Джадвея за восемьсот долларов. Вас устраивает эта цена?

— Ну… да, сэр, если вы считаете, что она устраивает вас.

— Устраивает.

— Очень хорошо, мистер Барретт. Превосходно. Считайте, что они ваши. Если вы вышлете мне чек на восемьсот долларов, я пришлю вам письма авиапочтой.

— Нет, они мне нужны немедленно, мистер Адамс. Вечером я вылетаю в Нью-Йорк. Во сколько вы открываетесь?

— В девять.

— Я буду в вашем магазине между девятью и десятью часами. Заплачу наличными. Постарайтесь, чтобы письма были готовы к моему приходу.

Барретт положил трубку и улыбнулся Зелкину.

— Хорошая работа, — похвалил Эйб и потер руки. — Кажется, у нас кое-что есть. Джадвей подаст голос из могилы и, надеюсь, опровергнет Леру. Изабель Воглер опровергнет свидетельские показания Джерри Гриффита. По-моему, дела пошли.

— Ты мне кое о чем напомнил, Эйб. Позвони миссис Воглер и передай, что я улетаю в Нью-Йорк и свяжусь с ней, когда вернусь. Я обязательно повидаюсь с ней завтра. Пусть сидит и ждет моего возвращения.

— Хорошо.

Опять позвонила Донна:

— Сначала о Нью-Йорке, мистер Барретт. Есть свободные места на восьмичасовой и девятичасовой рейсы, но вы прилетите в Кеннеди поздно.

— Не хочу рисковать. Закажите билет на восьмичасовой. И позвоните в «Плазу». Мне нужен на сутки одноместной номер.

— И еще, мистер Барретт. Пока вы разговаривали с мистером Адамсом, позвонила мисс Осборн. У нее очень важное дело, и она попросила вас немедленно перезвонить.

— Важное дело? Хорошо, соедините меня тотчас же. — Он посмотрел на Зелкина. — Я должен поговорить с Фей. Что-то очень важное. Что бы это могло значить?

— Я пошел к себе и позвоню миссис Воглер. Загляни перед уходом.

Он сразу уловил напряжение в голосе Фей.

— Майк, я знаю, что ты отказался встречаться вечером из-за работы, но нам необходимо увидеться. Это чрезвычайно важно.

— Фей, извини, сейчас у меня не только работа в Лос-Анджелесе… В восемь я улетаю в Нью-Йорк, но завтра вернусь.

— Майк, это не может ждать. Я должна поговорить с тобой сегодня же вечером.

— Но я же тебе сказал… — Он замолчал. — Давай поговорим сейчас. Что случилось?

— Нет, сейчас я не могу с тобой говорить.

— Тогда по дороге в аэропорт. Ты можешь отвезти меня.

— Нет, Майк. Для разговора нужно тихое место, и я не знаю, насколько он затянется. Может, нам потребуется пара часов. — Потом Фей многозначительно добавила: — Майк, это касается твоего и нашего будущего.

Услышав эти слова, Майк Барретт встревожился.

— Ну, если так, знаешь, что я тебе скажу? Донна попытается забронировать мне место на полуночный рейс. Посплю в самолете. Давай встретимся в полдевятого или девять.

— Мне обязательно сначала нужно поговорить с отцом. Давай в девять. Где?

— В «Сенчури плаза». Там внизу веселенький бар «Гранада». Идет?

— Я буду ровно в девять, — согласилась Фей и положила трубку.

Барретт задумался.

Фей сказала: «Это касается твоего и нашего будущего, — потом добавила: — Я сначала должна поговорить с отцом».

Очень загадочно и немного тревожно.

Через несколько минут он позвонил Донне и попросил поменять билет на двенадцатичасовой рейс. Тревога так и не прошла.

 

Барретт занял столик в глубине бара «Гранада». Перед ним стоял стакан виски со льдом, к которому он еще не притрагивался. Бар отеля был наполовину заполнен, но Барретт не обращал внимания на несмолкающие разговоры туристов и разъездных торговцев. Он готовился к встрече с Олином Адамсом в Нью-Йорке. Сумка с вещами лежала в машине, а восемьсот долларов в стодолларовых купюрах в конверте в кармане пиджака вместе с бумажником. Он не был готов к разговору с Фей Осборн. В конце концов Майк пришел к выводу, что она решила задержать его вылет по какой-нибудь мелкой личной причине, и чувствовал легкое раздражение.

К тому же она опаздывала, и он сидел как на иголках.

Прождав пятнадцать минут, Майк Барретт взял стакан с виски и тут увидел Фей в светло-бежевом плаще. Она искала его среди посетителей у длинной стойки. Он привстал и помахал ей. Фей заметила и быстро направилась к его столику. Майк встал.

— Дорогой, — сказала девушка и подставила щеку для поцелуя.

Потом скользнула за столик, и Майк сел рядом.

— Прости, что заставила тебя ждать, — извинилась Фей. — Я должна была еще раз поговорить с отцом, но он задержался. Пришлось разговаривать за ужином и после, а я не могла уехать, не выяснив все.

Еще более загадочно, подумал Барретт и сказал:

— У нас много времени.

— Почему ты так внезапно улетаешь в Нью-Йорк?

— Я по-прежнему пытаюсь разобраться в прошлом Джадвея. Возможно, в нем удастся откопать что-то важное.

— Я подумала, что ты нашел очередного свидетеля.

— Нет, нет, на этот раз не свидетель. Если не возникнет непредвиденных осложнений, по-моему, со свидетелями у нас будет порядок.

Фей хотела что-то сказать, но подождала, пока официантка ставила на стол стаканы и тарелку с орешками.

— Майк… — начала Фей.

Барретт уже поднял стакан с виски.

— За нас! — провозгласил он.

— Да. — Она поднесла к губам стакан с зеленой жидкостью и втянула ее через одну из двух коротких соломинок, вставленных в ледяную крошку. Потом поставила стакан и добавила: — Я надеюсь на это.

— Надеешься на что?

— Ну, что после нашего разговора…

— Фей, рассказывай, что случилось.

Она посмотрела ему в лицо.

— Это о твоих свидетелях, — ответила девушка. — Об одном из них.

— Что это значит?

— Когда мы разговаривали сегодня в обед, ты сказал, что нашел новую свидетельницу. Я говорю об Изабель Воглер, которая работала у Гриффитов.

— Правильно.

— И ты с большим воодушевлением рассказывал, что надеешься на выступление в суде этой ужасной женщины. Ты надеешься, что она докажет… как ты выразился, что мистер Гриффит не «образец добродетели» и что он принес своему сыну больше вреда, чем дюжина книг. Ты сказал это.

— Правильно.

— И ты сказал, что якобы ни отец, ни кто-либо из его друзей не имеют ни малейшего представления, каков Фрэнк Гриффит дома.

— А ты назвала Изабель Воглер штрейкбрехером за то, что она согласилась рассказать о своем бывшем хозяине в суде.

— Она хуже штрейкбрехера. Это безнравственно и отвратительно.

— А со стороны окружного прокурора не аморально и не отвратительно марать имя писателя, который не может защитить себя? — язвительно спросил Барретт. — Честно ли вызывать для дачи свидетельских показаний эмоционально неуравновешенного юношу, которому не место на этом суде, но которого хотят использовать так же, как Гитлер использовал того датского парнишку, ван дер Люббе, чтобы прийти к власти? — Барретт постарался взять себя в руки. — Ты считаешь это честным и приличным?

— Майк, пожалуйста, прекрати, — раздраженно проговорила Фей. — Почему ты всегда споришь, всегда пытаешься закрыть правду завесой пустых слов? Неужели нельзя хоть раз оставить свой юридический диплом в конторе и поговорить со мной по-человечески? Я могла бы постараться понять твои доводы. Твой Джадвей мертв, лежит в земле, и никакие слова Элмо Дункана не причинят ему вреда. Что касается Джерри, то он сам признался в изнасиловании. Ему конец, он сядет в тюрьму. Так что Дункан и ему не сможет причинить вреда. Но то, что ты используешь мерзавок типа Изабель Воглер, может принести вред живым людям с безупречной репутацией. Как и у всех остальных, в личной жизни Фрэнка Гриффита можно найти слабые места и представить его в искаженном свете. Его деловой репутации может быть нанесен непоправимый вред. И кем? Какой-то служанкой, которую ему пришлось уволить и которая стремится отомстить. Она злая женщина. Мне страшно, что ты не только поверил ей, но и решил воспользоваться ее ложью. И для чего? Знаю, знаю, чтобы устроить в суде маленький спектакль, доказывая, что Джерри будто бы толкнула на преступление не эта мерзкая книга, а собственный отец. Майк, человек, который знает и любит тебя, как я, просто не может поверить, что все это делаешь ты.

— Не может? — рассердился он.

— Нет, не может, потому что ты не такой, ты лучше. Черт побери, только давай не будем ссориться. Последнее время мы постоянно ругаемся. Хватит! — Она склонила голову и отпила глоток «фраппе». — Как мы могли допустить, чтобы такое случилось с нами?

— А мы допустили, Фей? — переспросил Майк Барретт уже более спокойно.

Она медленно подняла голову, встретилась с ним взглядом и нахмурилась.

— Хорошо. Я объясню, почему хотела поговорить с тобой. Во время нашего разговора, когда ты рассказал об Изабель Воглер, отец был дома и, наверное, случайно услышал часть нашего разговора. Я рассказала ему о твоей новой свидетельнице, потому что хотела узнать, что он об этом думает. Ты хорошо знаешь, что Фрэнк Гриффит давно сотрудничает с отцом. Мистер Гриффит покупает для своих клиентов очень много рекламного времени на телестудиях отца. Поэтому ты поймешь, что чувствовал отец, когда узнал, что ты собираешься с помощью этой Воглер вывалять Гриффита в грязи.

— И что он чувствовал? — глумливо спросил Майк.

Фей Осборн снова нахмурилась:

— Ты еще смеешься?

«Дочь своего отца», — подумал Барретт. И ответил ровным спокойным голосом:

— Я просто хотел узнать, что думает твой отец.

— Так-то лучше. Я тебе скажу, что он думает. Мой рассказ встревожил его настолько, что он поехал к мистеру Гриффиту и рассказал, что ты собираешься сделать… Он предупредил друга о клевете, к которой прибегнет миссис Воглер. Потом отец позвонил мне из кабинета мистера Гриффита и ясно дал понять, что Гриффит взбешен. После разговора с ним отец пришел к выводу, что миссис Воглер — лгунья с психическими отклонениями и ужасная сплетница. Из-за нее везде постоянно возникают неприятности, она ненавидит хозяев, которые поделом увольняли ее. Она параноик, одержимый жаждой мести.

— Ясно, — кивнул Барретт. Сейчас он начал многое понимать, и до него наконец дошло, что эта встреча и впрямь имеет очень большое значение. — Значит, вы с отцом поверили Фрэнку Гриффиту?

— А ты разве не поверил после всего того, что я тебе сейчас рассказала? Неужели можно усомниться в слове человека с такой репутацией, как у мистера Гриффита?

— Потому, что он лучше, чем она?

— Что ты сказал, Майк? Я не расслышала.

— Ничего.

— После разговора с мистером Гриффитом отец попросил меня позвонить тебе.

— Ты мне все рассказала?

— Не совсем, Майк. Я не сказала, о чем мы разговаривали с отцом за ужином.

Барретт единым духом выпил свое виски почти до дна и приготовился услышать главное.

— Ну что же, говори.

Фей выпрямилась и стала очень похожа на своего отца, Уилларда Осборна II.

— Майк, мы с тобой слишком любим друг друга, чтобы ходить вокруг да около. Я всегда была откровенна с тобой и думаю, ты тоже всегда говорил мне правду. Поэтому я просто скажу то, что должна сказать, и уверена, что ты правильно все поймешь. Я знаю, что ты серьезный и очень порядочный человек, я знаю, что могу говорить с тобой откровенно, потому что мы с отцом любим тебя и надеемся, что и ты любишь нас.

«Нас». Ладно, пусть будет «нас».

— Что ты хочешь мне рассказать, Фей?

Она помешала соломинками подтаявший лед.

— Отец попросил передать тебе, что о приглашении Изабель Воглер в качестве свидетельницы не может быть и речи. Он просто не может допустить такое не только из-за мистера Гриффита, но ради тебя самого. Он не сомневается, что ты поймешь, и я пообещала приложить все силы, чтобы помочь тебе в этом. Пойти на маленькую уступку и не лезть на рожон выгодно и тебе самому. Не говоря уже о том, что не следует губить друга, в расположении которого заинтересован отец, а скоро будешь нуждаться и ты. Отец очень надеется, что ты все поймешь. Я пообещала поговорить с тобой и сказала, что никаких проблем не возникнет.

Но проблема возникла и заключалась в вопросе: с кем он?

Память вернула Барретта на второй курс университета, когда он собирал эпиграммы, афоризмы, цитаты и мудрые мысли, чтобы набраться ума и расширить кругозор. Тогда-то он и узнал высказывание Ювенала: «Честность приносит славу и голод». Когда Майк понял это, до него дошло, что существует некий предел самопознания. Барретт чувствовал себя Старым Мореходом из стихотворения Колриджа:

 

Так путник, чей пустынный путь

Ведет в опасный мрак,

Раз обернется и потом

Спешит, ускорив шаг,

Назад не глядя, чтоб не знать,

Далек иль близок враг.[18]

 

Наконец Майк увидел своего врага. Сейчас, как в далекой юности, он был напуган. Пойдет ли он дальше по этой пустынной дороге, зная, что больше никогда не удастся оглянуться назад?

Майк пристально посмотрел на Фей Осборн, на ее уверенное и хладнокровное лицо и вспомнил приказ ее отца не вызывать в свидетели Изабель Воглер. Уиллард Осборн II был уверен в благоразумии Майка Барретта, а дочь обещала ему, что проблем не будет.

— Но проблема существует, Фей, — возразил Майк Барретт и, как Старый Мореход, пошел не оглядываясь назад. — Потому что Изабель Воглер выступит в суде в качестве свидетельницы.

Казалось, маска на лице Фей Осборн вдруг дала трещину.

— Майк, ты еще можешь шутить после всего того, что я тебе рассказала? Отец заявил, что об этом не может быть и речи. Он не потерпит этого.

— Зато я потерплю.

Напускное хладнокровие Фей сменилось открытым недоверием.

— Ты меня дразнишь? Если ты шутишь, то это жестокая шутка, но я тебя прощаю. Дело очень серьезное, Майк.

— Поэтому я и отношусь к нему серьезно.

— Майк, у тебя уже есть десяток свидетелей, и больше тебе никто не нужен. Ты сам говорил. Почему ты так стремишься насолить отцу и уничтожить мистера Гриффита? Ведьма Воглер не заслуживает этого.

— Но истина заслуживает, особенно в этом деле.

— Опять это дело, — в бессильном гневе повторила Фей Осборн. — Мне до чертиков надоело это дело, эта книга, мне невыносимо видеть, во что ты превратился. Я очутилась между двух огней и стала на твою сторону, хотя знала, что не права. Но я хотела помочь тебе. Поэтому и уговорила отца оставить для тебя место вице-президента вакантным и разрешить тебе вернуть долг старому другу и защитить его книгу. Сейчас я жалею, что сделала это. Я помогала тебе, а ты все глубже увязал в грязи. Надо было с самого начала запретить тебе участвовать в этом кошмарном процессе, согласиться с отцом, и тогда мы все были бы счастливы. Но время еще есть. Я места себе не нахожу, я должна помочь тебе по-настоящему. Майк, пожалуйста, сделай то, что я прошу. Не дай этой женщине оклеветать Фрэнка Гриффита. Откажись от Изабель Воглер, и я тебе обещаю, что твои отношения с папой не пострадают.

Майк продолжал пристально смотреть на нее. Потом заговорил, тщательно подбирая слова:

— Я ценю все, что ты готова сделать ради меня, Фей. Я ценю чувства, которые заставляют твоего отца просить меня не трогать Гриффита. Но боюсь, он ошибается… Я даже уверен в этом, и, поверь мне, ты тоже ошибаешься. Я не собираюсь отворачиваться от истины ради того, чтобы двум друзьям и коллегам жилось тихо и удобно, и я не намерен участвовать в заговоре против свободы слова.

— Терпеть не могу, когда ты говоришь как бойскаут, который хочет получить грамоту! — гневно воскликнула Фей. Ее щеки покраснели. — Мне не нравится, как ты язвишь по адресу моего отца и мистера Гриффита.

— Дочерние чувства — твое личное дело, Фей.

— Но что отец подумает о тебе, когда я перестану тебя защищать? Я умываю руки, Майк. Ты уже вырос из бойскаутского возраста, пора готовиться жить в мире взрослых. Если ты не знаешь этого мира, я тебе кое-что скажу, потому что ты сам вынудил меня быть грубой. Я сейчас скажу тебе то, чего не хотела говорить, то, что отец сказал мне сегодня вечером.

— Пощади меня, Фей.

— Я не собираюсь щадить тебя. Отец сказал, что если ты откажешься проявить благоразумие, то вряд ли сможешь работать в «Осборн энтерпрайсиз». — Она сделала многозначительную паузу. — На этот раз, Майк, я согласна с отцом.

Страх прошел, и он почувствовал, что враг остался далеко позади.

— Может, я вообще не тот человек, который должен работать в «Осборн энтерпрайсиз», — спокойно ответил он.

— Майк, ты хоть понимаешь, что сейчас говоришь и делаешь? Если ты настолько упрям, что откажешь в просьбе отцу и отвергнешь его предложение, значит, ты отказываешься и от меня. Ты делаешь наши отношения и наше совместное будущее невозможным. Если ты намерен отклонить просьбу отца и мистера Гриффита, я, пожалуй, сразу предупрежу тебя: я — тоже часть сделки. И не смогу стать тебе спутницей жизни.

— Я всегда полагал, что моей спутницей будет женщина, а не ее отец.

— Я серьезно, Майк.

— Мне жаль, Фей.

— Значит, ты отказываешься? Ты передумал?

— Я отказываюсь подчиниться принуждению. Если я сдамся сейчас и пожертвую своей независимостью, своим правом думать и действовать, как считаю нужным, если я сейчас пойду на уступки, чтобы ублажить Фей и ее отца, так будет продолжаться всю жизнь. Не очень-то завидная доля для мужчины, ты не находишь?

— Для мужчины? — Лицо Фей побелело. — Ты считаешь себя мужчиной? Да ты же ведешь себя как последний дурак, как глупый ребенок. Если бы ты знал, как упал в моих глазах. Но я все равно не могу поверить, что ты готов отказаться от всего, чтобы защищать свой жалкий домик из грязи и непристойностей. Уму непостижимо.

— Тебе лучше понять это, потому что так оно и будет. Я не могу согласиться на твои условия, Фей.

— Ты дурак. — Фей Осборн взяла перчатки и сумочку. — Если ты порвал с моим отцом, то я порываю с тобой. И знаешь, тебе никогда не выиграть процесс. Ты останешься ни с чем. Ты так и будешь до конца жизни ходить в неудачниках, потому что, когда тебе представился шанс, у тебя не хватило смелости мыслить и действовать так, как подобает взрослому. Раньше я не замечала, но сейчас вижу, что ты человек второго сорта, Майк, а я привыкла ко всему первосортному. — Она встала, но не сразу отошла от столика. — Я ухожу, Майк, и знай, что ухожу навсегда. Если хочешь, я могу дать тебе последний шанс. Я не уверена, что прощу тебя, но это возможно. Ты хочешь сказать еще что-нибудь?

Он привстал и шутливо поклонился:

— Дорогая, у защиты нет вопросов.

— Иди к черту!

После ухода Фей Осборн Майк заказал на дорожку еще один коктейль, оплатил счет и понял, что впервые обрел настоящую свободу. Только теперь он почувствовал облегчение. Он без сожаления расстался с Фей. В отношении «Осборн энтерпрайсиз» такой уверенности не было, а ближайшее будущее виделось ему весьма туманным, но в одном Майк Барретт был убежден на все сто процентов: он поборол страх.

Он оглянулся назад.

Враг исчез.

Он был готов лететь в Нью-Йорк. Он был готов встретиться со своим будущим лицом к лицу, что бы оно ему ни сулило.

 

 

Только под сенью гигантских небоскребов на Пятой авеню, останавливаясь на каждом шагу и получая со всех сторон тычки, Майк Барретт окончательно осознал, что произошло с ним вчера вечером.

Эмерсон никогда не видел ни небоскребов, ни мчащихся на бешеной скорости такси, ни оставляющих за собой черный шлейф автобусов, ни огромных ревущих грузовиков, ни вечно спешащей толпы на улицах, но описал это явление. Большие города всегда несут в себе противоречие, а такой город, как Нью-Йорк, отнимает у человека здравый рассудок. На Пятой авеню Нью-Йорк забрал здравый рассудок у Майка Барретта.

А Манхэттен дал ему пинка под зад и направил в сторону Пятьдесят пятой улицы, заставляя все время ускорять шаг. Его чувства обострились, и он ощутил прилив сил от важности предстоящей миссии.

Всю долгую и темную ночь, сидя в кресле самолета, летящего из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, старый город неудачников, он думал об отношениях с Фей и Уиллардом Осборном II и спрашивал себя, не поторопился ли он? Конечно, вывеска «Адвокатская фирма Зелкина и Барретта» выглядела неплохо, но будущее окутывал густой туман, сквозь который не просматривалось даже солнечное завтра.

Барретт нутром чуял, что Фей не подходит ему, во всяком случае, не очень подходит, но с ней были связаны приятные волнения, веселье и блеск. Само ее присутствие льстило Барретту. Он привык к ней, к розовому раю, который она олицетворяла собой. И вот сейчас Фей ушла, а у него не нашлось лекарства от одиночества. В самолете он, конечно, вспомнил о Мэгги Рассел, с наслаждением представлял себе девушку, но не сумел закрепить и удержать ее образ. Непостоянная и изменчивая Мэгги Рассел отказывалась присоединиться к нему и все время возвращалась в стан врага, а ему путь туда был заказан. В конце концов Барретт решил уснуть, чтобы прогнать беспокойные образы и мысли.

Всю дорогу из аэропорта Кеннеди до отеля «Плаза» Барретт продремал в такси, и даже просыпающийся Нью-Йорк не ободрил его. Он поднялся на лифте в свой номер на седьмом этаже, разделся, завел будильник и рухнул в постель, как бревно. Может, будильник и звенел, а может, Барретт просто забыл завести его, но он проспал. Он собирался вздремнуть часок и приехать в магазин Олина Адамса к девяти, но проснулся лишь в начале одиннадцатого.

Принимая душ, Майк Барретт успокаивал себя и говорил, что спешить некуда. Он уже купил письма Джадвея и мог не торопясь прочитать их в самолете на обратном пути. Ему только хотелось поскорее вернуться на поле боя, чтобы хватило времени встретиться с Изабель Воглер и посовещаться с Эйбом Зелкином в последний раз перед понедельником, когда судья Апшо и судебный пристав объявят об открытии процесса. Его утешало то, что, возвращаясь на запад, он вернет три потерянных часа.

После душа Барретт успокоился, побрился и спустился в холл. Он купил в табачном киоске «Нью-Йорк таймс», отправился в ресторан «Зал Эдуарда» и позавтракал апельсиновым соком, тостом с маслом и кофе, отказавшись только от обычных бекона с яйцами ради экономии времени.

Барретт просмотрел газету и внимательно прочитал статью на третьей странице, в которой рассказывалось об отборе жюри для процесса «Штат Калифорния против Бена Фремонта» и дважды коверкалось его имя. Больше всего ему не понравились высказывания Кристиана Леру, обвинившего Джадвея в продажности, и слова Фрэнка Гриффита, который обращал внимание на необходимость оградить молодых впечатлительных людей вроде его сына от непристойной литературы. Он не нашел в статье своих собственных высказываний и слов Эйба Зелкина. Этот факт лишний раз подтверждал, что нужны надежные свидетели. Однако Барретт не очень огорчился, помня, что у защиты имеется тайное оружие. Изабель Воглер изрядно поколеблет показания Джерри Гриффита, а Джадвей защитит себя с помощью писем, которые сейчас находились всего в пяти кварталах от Майка.


Дата добавления: 2015-07-08; просмотров: 87 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Семь минут 8 страница | Семь минут 9 страница | Семь минут 10 страница | Семь минут 11 страница | Семь минут 12 страница | Семь минут 13 страница | Семь минут 14 страница | Семь минут 15 страница | Семь минут 16 страница | Семь минут 17 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Семь минут 18 страница| Семь минут 20 страница

mybiblioteka.su - 2015-2018 год. (0.027 сек.)