Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Семь минут 11 страница

Читайте также:
  1. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 1 страница
  2. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 2 страница
  3. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 2 страница
  4. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 3 страница
  5. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 3 страница
  6. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 4 страница
  7. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 4 страница

После этого о встрече с кардиналом было забыто и разговор зашел о более важных делах. Вечером в большом зале отеля «Беверли-Хиллз» должно состояться собрание по вопросу о сборе средств в фонд общества борьбы за праведную жизнь. Ирвин Блэйр позаботился о том, чтобы главным докладчиком был окружной прокурор, Элмо Дункан. Его речь будет называться «Свобода совращать». Именно из-за нее они и собрались на ланч.

Сейчас окружной прокурор ждал в канцелярии лос-анджелесской епархии и спрашивал себя, что «полезного» может предложить кардинал Макманус? Будет ли его помощь заключаться только, как цинично выразился Йеркс, в благословении Божьем? Или это окажется что-то более существенное?

— Мистер Дункан, извините, что заставил вас ждать. Большое спасибо за то, что пришли.

Голос раздался из дальнего угла комнаты, и Дункан повернулся. Кардинал Макманус закрыл дверь и поднял руку, приветствуя гостя. Дункан часто видел его фотографии в газетах и журналах и всегда думал, что на них кардинал выглядит на свои семьдесят восемь лет. Сейчас, несмотря на то что он был облачен не в пышные церемониальные одежды, а черный костюм и сорочку с тугим стоячим белым воротничком, седые волосы его выглядели все так же, будто хлопковые, под глазами набухли мешки. Изрезанная морщинами кожа, согбенная спина. Но фотографии не могли передать резвости и проворства кардинала. Прихрамывая, он быстро пересек комнату. Его проницательные глубоко запавшие глаза изучающе смотрели на Дункана. Одна тонкая рука теребила отворот черного пиджака, вторая была протянута для рукопожатия, и Дункан принял ее.

— Очень рад познакомиться, кардинал Макманус.

— Это мне надо радоваться, сэр. Большое спасибо, что приехали в такую даль. Я попросил о встрече здесь не из-за своего возраста или болезни, а потому что мой приезд в прокуратуру может быть неправильно истолкован определенными кругами. Пусть как можно меньше людей знают, что у церкви и государства в этом деле общая цель.

— Я хорошо вас понимаю, ваше преосвященство.

— Устраивайтесь поудобнее, — сказал кардинал, подводя Дункана к длинному коричневому дивану.

Дункан вежливо подождал, пока священник усядется, потом сел в нескольких футах от него.

— Я не буду играть словами, — начал кардинал сухим и высоким голосом, похожим на шорох оберточной бумаги, сминаемой в комок. — В моем возрасте, да и в вашем, уже следует уметь не тратить время на пустые любезности. Мой секретарь сообщил вам о моем интересе к судебному процессу, который вы открываете, и о желании церкви оказать вам содействие.

— Да, он сказал мне это, но я не вполне уверен, чего…

— Ожидать, да? Вы можете сомневаться в моей способности предложить помощь, и это понятно. Вы можете подумать, что я пригласил вас лишь затем, чтобы благословить ваш крестовый поход и обещать молиться за вас. Я и правда благословляю вашу решимость и буду за вас молиться. У нас есть очень хорошая молитва за нравственность в литературе, разрешенная архиепископом Цинциннати. — Он опустил глаза и начал декламировать дрожащим голосом. При этом щеки его тряслись. — «Страдания маленьких детей падут на меня. Помоги и благослови наши потуги пробудить общественное мнение, чтобы мы могли очистить прилавки и полки книжных магазинов от непристойных книг. Пусть будут приняты под твоим божественным верховенством законы, запрещающие существование такой литературы в нашей стране и во всем мире. — Старик перевел дух, астматически захрипел и продолжал: — Дева Мария, твоя жизнь вдохновляет всех, следи за нами и позаботься о том, чтобы наши усилия увенчались успехом с помощью Иисуса Христа, Господа нашего. Аминь».



— Спасибо, ваше преосвященство, — испуганно прошептал Дункан.

Волосатые ноздри кардинала Макмануса задрожали.

— Если бы это было все, что я могу вам предложить, вам не стоило бы благодарить меня. Я могу предложить вам больше.

Загрузка...

Он почесал шею под воротничком, и на руке его блеснул крупный драгоценный камень в массивной оправе. Кардинал задумался на несколько секунд, потом сложил руки на груди, поднял глаза к потолку и спокойно заговорил:

— Я сказал, что у нас общая цель. Так оно и есть. Врагам церкви хотелось бы считать, будто мы испытываем интерес только к морали и религии и при этом жертвуем свободой слова. Это неправда. Мы живем в конкретном обществе. Для того чтобы поддерживать в нем порядок и культуру, необходима власть и определенные ограничения. Без ограничений все демократические свободы скоро исчезнут, и у нас возникнет безбожное языческое общество, в котором будут править анархия и грубая сила. Церковь за свободу слова. Мы хотим только держать в рамках тех, кто желает злоупотребить этим правом. Как заметил один католический редактор, мы не сторонники притворной стыдливости, мы сторонники благоразумия. Мы не выступаем, как он заметил, арбитрами в вопросах воспитания вкусов нации. Мы только заинтересованы в сдерживании непристойности и предотвращении растления молодежи. Мы защищаем настоящую литературу, даже вульгарную литературу, если она честна и общественно значима. Мы против голой порнографии, прячущейся за литературным обличьем и стремящейся лишь толкнуть молодежь на греховную жизнь. Вот против чего выступает церковь. По-моему, ваша прокуратура придерживается таких же взглядов. Приведу слова, сказанные не священником, а представителем чикагской полиции: «Грязная литература омерзительна, тошнотворна, она деморализует, разрушает и способна отравить человеческий мозг в любом возрасте. Грязные книги высмеивают клятву супружеской верности, целомудрие и однолюбие и прославляют измену, прелюбодеяние, проституцию и извращенные половые связи». Я полагаю, мистер Дункан, мы придерживаемся сходных взглядов в отношении книги «Семь минут»?

— Да, — твердо согласился Элмо Дункан. — Мы хотим не притеснить свободу, а укрепить, уничтожая то, что способно уничтожить ее.

— Очень хорошо. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году католические епископы Соединенных Штатов, а также священники множества других вероисповеданий основали НОПЛ — Национальную организацию пристойной литературы. При этом они ставили перед собой цель «привести в движение нравственные силы всей страны для борьбы против отвратительной литературы, которая угрожает морали и общественной жизни нации». Имей ваш процесс местные масштабы, вы бы получили помощь от ГПЛ, общества «Граждане за пристойную литературу». Поскольку «Семь минут» обладает огромной разрушительной силой, ваше дело перешагнуло национальные границы и приобрело международное значение. По этой причине и потому, что церковь располагает уникальными возможностями оказать вам помощь в этом деле, мы решили содействовать на самом высоком уровне.

— На самом высоком? — изумленно повторил Дункан.

— Я говорю о Ватикане. Я получил указания от кардинала, в чьем ведении находится Священная Конгрегация Доктрины Веры в Ватикане. Мистер Дункан, Его Святейшество Папа лично попросил меня помочь вам.

Дункана охватило смятение.

— Вы хотите сказать, что Папа… Его Святейшество… знает о нашем процессе? Я удивлен… я в восторге, что он заинтересовался… конечно… Но я не могу понять, почему он…

— Я объясню, — сказал кардинал Макманус. — А потом помогу вам.

— Пожалуйста.

— Для того, чтобы вы поняли, когда именно зародился интерес к вашему делу, я должен начать с самого начала. Вскоре после изобретения Гуттенбергом печатного станка в Западной Европе в больших количествах стали появляться книги. Поэтому после тысяча четыреста пятьдесят четвертого года Ватикан понял, что должен приспосабливаться к новому явлению. Прежде кафедра в церкви служила местом, с которого священник распространял знание и веру. Книги явились более действенными проводниками добрых идей. В то же самое время Ватикан осознал силу книги и как распространителя зла, расшатывателя веры, подстрекателя к совершению вредных для общества и религии деяний. В тысяча пятьсот пятьдесят седьмом году под руководством Папы Павла Четвертого церковь приступила к активным действиям. Она составила список запрещенных книг и опубликовала его под названием «Index Librorum Expurgatorious». Основным критерием служило наличие в содержании сладострастия, мистицизма и ереси. За последующие четыре столетия список время от времени редактировался и дополнялся. Вы видели его?

— Нет, — ответил Дункан.

— Тогда я покажу вам последнее издание. — Кардинал встал, прихрамывая подошел к столу, взял небольшой серый томик, переплетенный вручную, и вернулся с ним к дивану. — Пятьсот десять страниц, приблизительно пять тысяч запрещенных книг, каждое название на языке оригинала, издан в тысяча девятьсот сорок шестом году. — Он открыл томик. — Позвольте мне перевести несколько фраз из вступления, подготовленного для издания тысяча девятьсот двадцать девятого года. Оно начинается со следующих слов, — произнес кардинал и начал медленно переводить: — «Святая церковь от века служит жертвой великих, ужасных преследований, порождая в большом количестве героев, своей кровью скрепляющих христианскую веру, теперь же ад ведет против церкви еще более ужасную борьбу, более коварную и изощренную, и делает он это через крамольную печать. Ни одна угроза вере и обычаям не сравнится опасностью своей с этой угрозой, а посему святая церковь неустанно призывает христиан остерегаться ее».

Кардинал Макманус несколько секунд читал про себя, потом продолжил вслух:

— Тремя-четырьмя абзацами ниже объясняется позиция церкви. «Было бы ошибкой утверждать, будто осуждение непристойных книг нарушает свободу личности. Церковь считает, что свобода дарована человеку Создателем, и церковь всегда стояла на страже этой доктрины против тех, кто осмеливался отрицать ее. Только те, кто еще не пострадал от чумы под названием „либерализм“, могут приравнивать ограничения, налагаемые законными властями на непристойность, к ограничениям свободы человека, считая, что человек, освобожденный от собственной воли, получает разрешение делать, что хочет». Следующий абзац: «Поэтому ясно, что церковь пыталась изъять из обращения книги, подрывающие мораль и веру и ничего не делающие для защиты хрупкой воли человека от грехов, которые — суть плод слабости самого человека».

Кардинал поднял голову.

— До тысяча девятьсот семнадцатого года список составляла Конгрегация индекса, а потом ее функции перешли к отделу Священной конгрегации трибунала, Конгрегации цензуры книг. Поскольку в умах многих церковь ассоциируется с инквизицией, а также для умиротворения братьев-протестантов священный трибунал был упразднен в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году Папой Павлом Шестым. Составление списка было поручено менее консервативной Конгрегации доктрины веры, и сейчас мы говорим об этом учреждении. Пока я все объясняю достаточно доходчиво?

— Очень доходчиво, ваше преосвященство, — кивнув, ответил Дункан.

— Мистер Дункан, существуют две принципиальные причины, по которым книга может быть запрещена церковью и занесена в список. Еще в тысяча триста девяносто девятом году были запрещены рукописи, которые учили или рассказывали о «чувственных или плотских делах», или были «направлены на разрушение основ религии», или «задирали и высмеивали католические догмы и католическую иерархию». Эти критерии остались и сейчас. Сегодня книга может быть запрещена на основании либо аморальности, либо ереси. Из-за аморальности на страницах списка вы можете найти таких авторов, как Казанова с его «Мемуарами», Гюстав Флобер с «Мадам Бовари», Бальзак, д'Аннунцио, отец и сын Дюма. В тысяча девятьсот пятьдесят втором году, например, в список был занесен Альберто Моравиа за свои непристойные книги. Из-за безбожия, богохульства и неприкрытой ереси в список попали такие авторы, как Лоренс Стерн с «Сентиментальным путешествием по Франции и Италии», Эдуард Гиббон с «Историей упадка и разрушения Римской империи», Бергсон, Кроче, Спиноза, Кант, Золя, а совсем недавно — Жан Поль Сартр. Все они попали в список за свои безбожные высказывания и вредную философию. И совсем мало писателей были преданы анафеме и за безнравственность, и за безбожие одновременно. К таким относится, например, Андре Жид.

Кардинал начал листать список.

— Вторым англоязычным автором, попавшим в список и за аморальность, и за антирелигиозность — первым, кстати, был Сэмюел Ричардсон со своей «Памелой», запрещенной в тысяча семьсот сорок четвертом году… Так вот, вторым автором, занесенным в список и за непристойность, и за ересь, был… смотрите сами.

Дункан взял книгу и проследил взглядом за пальцем кардинала, указывавшим в самый конец страницы 239, где перед Гаспаром Джуэнином стоял Дж Дж Джадвей. За именем следовало: «„Семь минут“, запр. 19 апр. 1937 года».

Дункан удивленно поднял голову.

— Так Джадвей есть в списке?

— Есть, — кивнул кардинал Макманус. — Вы не знали, что он занесен в список?

— Я что-то читал об этом, когда готовился к процессу, но не обратил внимания. Список я почти не знаю, но поручил одному из своих помощников разобраться. Я не думал, что это может как-то помочь в зале суда. Я просто собирался кратко упомянуть о списке. Честно говоря, я только сейчас узнал, что он существует до сих пор.

— Ну вот, вы знаете, что он существует и сегодня. Теперь позвольте мне объяснить, почему «Семь минут» попали в список. Я сказал, что книгу осудили по обоим критериям: аморальность и ересь по отношению к христианской вере. В тридцатые годы нашего столетия одной аморальности было бы уже недостаточно для запрещения «Семи минут», особенно принимая во внимание, что книга была издана не на родине автора и маленьким тиражом. Если вы, например, пролистаете эти страницы, вы не найдете на них упоминания об издательстве «Обелиск-пресс» и Джоне Клеланде с его «Фанни Хилл», или книг Джеймса Джойса, Генри Миллера, Уильяма Берроуза. Нет, для занесения в список в наши времена требуется больше, чем простая непристойность. Например, «Декамерон» Боккаччо попал сюда не только из-за аморальности. Не менее важная причина — богохульство Боккаччо, его нападки на духовенство. Антирелигиозность вкупе с непристойностью заставили внести «Декамерон» в список. Когда в новом издании «Декамерона» грешные монахи и монахини были заменены аристократами и аристократками, церковь была удовлетворена и Его Святейшество посчитал возможным исключить эту книгу из списка. Мистер Дункан, вы видите, что не только аморальность, а аморальность, соединенная с богохульством и ересью, заставляла церковь запрещать книги. Это же сочетание вынудило церковь преследовать и «Семь минут». Да, я читал книгу Джадвея и не могу передать свои чувства, когда увидел отрывок, в котором автор заставляет свою героиню… Героиню! Я бы назвал ее просто проституткой… мечтать о Господе и мучениках нашей церкви и употреблять Его имя всуе. Несомненно, на создание этой книги Джадвея вдохновил сам дьявол. — Кардинал шумно засопел и попытался взять себя в руки. — Но как бы грязны ни были «Семь минут», они могли кануть в забвение и без списка. Книгу переиздавали, и она перестала представлять угрозу церкви. В конце тридцатых, когда «Семь минут» попали в список, она была запрещена во всех католических странах, а из-за скабрезного содержания — и в остальных. Книга лишь раз насладилась торжеством зла, и больше ее никто не видел. Однако когда три десятилетия спустя солидный нью-йоркский издатель решил возродить ее, церковные власти встревожились. Не могу сказать, стала бы церковь преследовать «Семь минут» в одиночку. Возможно, мы не пошли бы на это из страха возродить старое предубеждение о якобы имевших место притеснениях. К счастью, нашелся человек, орудие государства, пусть и не верующий, который набрался смелости, переборол страх и нанес удар по чудовищу, выпущенному на волю алчными людьми в Нью-Йорке. Этот человек — вы, мистер Дункан, и мы гордимся, что можем помочь вам в вашем отважном крестовом походе.

— Спасибо, ваше преосвященство. — Дункан расцвел. — Ваши слова тронули меня.

— Я обещал вам не только слова, — сказал кардинал Макманус. — Я обещал вам помощь.

— Я по достоинству оценю все, что вы можете предложить.

— Его Святейшество уполномочил меня предложить вам услуги отца Сарфатти, одного из двух ватиканских священников, которые курируют список. Он может выступить главным свидетелем обвинения. Перед запрещением «Семи минут» церковь провела тщательнейшее изучение подноготной Дж Дж Джадвея, когда тот еще был жив. Эти сведения три с половиной десятилетия находятся в распоряжении отца Сарфатти. Я уполномочен заявить вам, что отец Сарфатти готов публично выступить на стороне обвинения и рассказать не только о своем личном участии в расследовании, но и предоставить всю имеющуюся у церкви информацию о мерзкой книге и ее не менее мерзком авторе.

— Меня очень заинтересовала эта информация, — взволнованно воскликнул Дункан. — Я хотел бы узнать…

— Вы знали, что Джадвей был католиком, когда писал «Семь минут»? Что он был отлучен от церкви незадолго до смерти за «Семь минут»? Вы знали, что его смерть, последовавшая за отлучением, была не несчастным случаем, как писали газеты, а самоубийством?

Дункан изумленно разинул рот.

— Джадвей убил себя?

— После того как напечатали его книгу, он покончил жизнь самоубийством, и его останки были кремированы.

Дункан вскочил на ноги, его лицо исказилось от волнения, а пальцы принялись неловко нащупывать сигареты.

— Нет… не знал. Кроме нас с вами, никто в Соединенных Штатах не знает этого, хотя все должны знать.

Кардинал Макманус фыркнул и встал с дивана.

— Это правда. Но еще не вся. Вы хотите, чтобы отец Сарфатти выступил в качестве свидетеля?

— Хочу ли я этого? Еще как хочу! Он просто обязан выступить на стороне обвинения.

— Когда он должен прилететь в Лос-Анджелес?

— Через три, максимум четыре дня, если можно.

— Можно. Я сообщу о вашей просьбе в Ватикан. Отец Сарфатти прилетит в Лос-Анджелес. И да благословит Господь наше дело! Мы всегда помним завет Блаженного Августина: «Тот, кто создал нас без нашей помощи, не спасет нас без нашего согласия». Мы хотим спасти Америку, и вы поможете нам получить согласие ее граждан. Благодарю, мистер Дункан.

— Спасибо, ваше преосвященство.

 

Выйдя из «Бен Фремонт бук эмпориум», Майк Барретт решил пройти пешком три квартала до оуквудской библиотеки.

Он бросил еще одну десятицентовую монету в счетчик на стоянке, оставил машину и ушел. Оуквуд был ближе к океану, чем Беверли-Хиллз, где Майк обедал менее часа назад, поэтому воздух здесь был чище, свежее и не так загажен смогом. Барретт глубоко вздохнул, разглядывая на ходу витрины магазинов.

Майк Барретт размышлял о разговоре с Беном Фремонтом. Он с удивлением заметил, что маленький близорукий владелец книжного магазина сейчас выглядел совсем иначе, чем в день ареста, когда они встретились впервые. Тогда Фремонт весь съежился от страха и разговаривал какими-то бессвязными обрывками фраз. Но потом повышенное внимание к его особе вызвало у Фремонта прилив гордости. Его радовало сочувствие некоторых покупателей, друзей и коллег, считавших его героем и мучеником. Он наслаждался внезапно полученной ролью «подручного Сатаны», как его назвали в ОБЗПЖ. Прозвище тут же подхватили падкие на сенсации газетчики. Во время разговора Барретт даже уловил в голосе книготорговца нотки зависти, потому что Джадвею и «Семи минутам» уделяли больше внимания, чем ему. Один раз Фремонт даже скромно признался, что жена собирает все газетные вырезки о нем. Сейчас его осанка стала горделивее, в голосе появились властные нотки, а прежнего нытья как не бывало. Барретт все прекрасно понимал, и Фремонт не стал нравиться ему меньше. Большинство людей, особенно живущих тихой и размеренной жизнью, удостаиваются внимания общества дважды в жизни: когда рождаются и когда умирают, причем оба раза они не знают, что на них смотрят и что о них думают. Судьба преподнесла мелкому книготорговцу нежданный дар, и он на какое-то время превратился в национального героя.

Правда, мало-помалу Бен Фремонт спустился на землю и понял, что его обвиняют в уголовном преступлении. Тюремный срок был вполне реален. Поэтому Фремонт, чем мог, помогал адвокату, особенно в течение последних тридцати минут свидания.

Барретт приехал с новыми вопросами.

«Полиция изъяла восемьдесят экземпляров „Семи минут“, а коммерческий отдел „Сэнфорд-хаус“ сообщил, что туда было выслано сто книг. Это верные цифры?»

«Да, сэр, мистер Барретт».

«Значит, вы продали двадцать экземпляров до ареста?»

«Да, сэр. Нет, подождите, один экземпляр у меня дома. Жена читает. Выходит, я продал девятнадцать экземпляров, два из них — полицейским, которые арестовали меня».

«Записывали ли вы имена своих покупателей?»

«Только тех, кто просил выписать счет, да и то придется долго искать. Большинство моих покупателей расплачивается наличными».

«Можете ли вы вспомнить Джерри Гриффита?»

«Я могу сразу ответить на ваш вопрос, мистер Барретт. Никто из Гриффитов не выписывал счет в моем магазине».

«Тогда, может, Джерри купил „Семь минут“ за наличные?»

«Сомневаюсь. У меня хорошая память на имена и лица. Фотография парня была во всех газетах, но я не помню, чтобы видел его в магазине. Конечно, в Лос-Анджелесе сотни книжных магазинов, где он мог купить „Семь минут“».

Барретт и сам догадывался об этом и попросил Кимуру с несколькими помощниками обойти книжные магазины с фотографией Джерри Гриффита.

«Я очень завидую другим магазинам, мистер Барретт. „Семь минут“ у них просто улетает. И все это благодаря мне».

Барретт очень сомневался, что за пределами Оуквуда найдется много магазинов, которые отважатся выставить «Семь минут». Большинство владельцев ждали окончания процесса.

«Но не все», — со знанием дела возразил Фремонт.

Барретт внимательно посмотрел на продавца. Фремонт хотел сказать, что кое-кто торговал ими из-под прилавка?

«Совсем немногие».

«Вы не забыли мой совет?»

«Какой? О да, помню. Вы советовали не продавать „Семь минут“ из-под прилавка. У меня нет ни одного шанса. К тому же где их взять? Видит Бог, как бы я хотел сейчас продавать „Семь минут“. Вы даже себе представить не можете, сколько мне звонили каждый день с просьбой продать книгу. Знаете, кто звонил? Сама Рэчел Хойт. Вы не знаете ее? Да нет, вы должны были слышать о ней. Она директор оуквудской библиотеки. Если бы вы знали, как она любит крепкое словцо! Рэчел уже два года борется против миссис Сент-Клер и ее Общества. Она очень разозлилась, когда узнала о моем аресте и попытке запретить продажу „Семи минут“. Она считает это настоящим преступлением. Ее это так разозлило, что она даже не стала ждать, когда пришлют „Семь минут“ из коллектора, а решила купить один экземпляр сама и выставить на самую видную полку назло Обществу. Рэчел позвонила и спросила, не смогу ли я продать одну книгу. Я побоялся продать экземпляр, который читает моя жена, но эта Рэчел такая проныра, что найдет „Семь минут“ сама».

Майк Барретт дошел до современного одноэтажного здания, в котором размещалась библиотека Оуквуда, и вошел внутрь, чтобы поговорить с Рэчел Хойт.

Барретт давно не заходил в публичную библиотеку, и облик здания, так же как атмосфера внутри, удивили его. Его юношеские воспоминания о библиотеках выражались словами «темный», «пыльный», «тихий». Оуквудская библиотека, напротив, оказалась светлой, чистой и далеко не тихой. Несколько студентов и студенток собрались у стола с газетами и журналами, что-то негромко обсуждая и стараясь сдерживать смех. Другие посетители удобно устроились за длинными столами, лениво читали или усердно что-то выписывали. Из-за хорошо освещенных стеллажей появилась влюбленная парочка. Юноша обнимал девушку за талию, а та несла стопку книг. Рядом со входом стояла полка с табличкой «Новые поступления», на которой лежали суперобложки еще не занесенных в каталоги книг. Барретт торопливо просмотрел заголовки, но «Семи минут» не нашел.

Он спросил у девушки за стойкой, как найти мисс Рэчел Хойт, и назвал свое имя и род занятий. Маленькая библиотекарша посмотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами и выбежала в дверь за конторкой.

Она вернулась вместе с Рэчел Хойт, и Барретт удивился во второй раз. Как и большинство людей, он со школьных лет запомнил стереотип библиотекаря: пучок на затылке, пенсне, острый, постоянно чем-то возмущенный носик и крепко сжатые губы с неразличимой щелочкой между ними. Этот образ строгой библиотекарши, которая прекрасно знала свое дело, но была наглухо лишена чувства юмора, короче, не женщины, а серой мышки, засел в его голове.

Сейчас же перед ним стояла директор оуквудской библиотеки Рэчел Хойт, хорошенькая, как Мэри Лоуренсин на фотографии, и яркая, будто звезда эстрады на плакате. Ее волосы были гладко зачесаны назад и скреплены блестящей заколкой. Яркие влажные губы были слегка приоткрыты; розовая блузка, короткая шерстяная юбка, широкий пояс. Эта невысокая, крепко сбитая женщина излучала энергию. Ей, вероятно, было под сорок, но выглядела Рэчел Хойт десятью годами моложе. Барретт не сомневался, что она обладает большим умом, и наверняка знал, что бесед на личные темы эта женщина не допустит.

— Вы директор? — поинтересовался он.

— Да, — ответила Рэчел, поднимая тонкую изящную руку. На запястье зазвенели несколько браслетов. Она весело посмотрела на адвоката. — А вы кого рассчитывали встретить: Микки Мауса или Блумер Герл?[11]Это в далеком прошлом. Кстати, мистер Барретт, вы тоже не очень-то похожи на адвоката по уголовным делам, о которых пишут в книгах и которых показывают по телевидению. Вы совсем не похожи на проныру-стряпчего или адвоката-алкоголика, защищающего обездоленных и жертв несправедливости. Вы совершенно не похожи на Дарроу или Роджерса, Хоуи или Хаммела, если уж на то пошло.

— Не похож? — в шутку обиделся Барретт. — Почему?

— Слишком аккуратно одеты, и подбородок чересчур далеко выдается. У вас дорогой галстук, глаза не налиты кровью. Может, Чарльз Дарней, но только не Сидни Картон.

— Если бы вы знали, чем мне пришлось пожертвовать, когда я взялся за это дело, вы бы назвали меня Сидни Картоном.

— Ладно, Сидни, пошли, — рассмеялась Рэчел Хойт.

Маленький кабинетик оказался таким же чистым и бесхитростным, как и его хозяйка. Стол в центре был завален новыми книгами, подшивками «Библиотекаря», «Всезнайки» и «Библиотечного бюллетеня Уилсона». На столе лежали листки бумаги размером три на пять дюймов, соединенные резинками, стоял стаканчик с карандашами, булькал электрический кофейник, на бумажной тарелке покоились остатки бутерброда.

— Не возражаете, если я закончу обед? — спросила Хойт, садясь за стол и наливая кофе в бумажный стаканчик. — Хотите?

— Нет, спасибо.

— Тогда устраивайтесь поудобнее и чувствуйте себя как дома.

Он направился к стулу, но его внимание привлек огромный плакат на стене с надписью: «Билль о библиотечных правах», выпушенный американской ассоциацией библиотек.

— В нем шесть правил, — сообщила Рэчел. — Прочитайте третье и четвертое.

Третье правило гласило: «Цензура книг, проводимая добровольными арбитрами от морали или политики, а также разнообразными организациями, должна отвергаться библиотеками, чтобы люди имели право на получение информации через печать».

Взгляд Барретта скользнул по четвертому правилу. «Библиотеки должны оказывать помощь в различных областях науки, образования и книгоиздания и бороться со всеми попытками ограничить доступ к идеям, притеснить свободу высказываний, которая есть исконное право американцев».

Барретт взял стул и поставил перед столом.

— По-моему, здесь все написано черным по белому, — заметил он.

Рэчел Хойт дожевала последний кусочек бутерброда и возразила:

— Не совсем. Можно сказать, что каждый библиотекарь поддерживает эти два правила, а вообще-то все шесть, но мы расходимся во мнениях, что подразумевать под «просвещением через печать». Немногие, наверное, знают, что президент Эйзенхауэр однажды отлично сказал о наших проблемах в замечательной речи в Дартмутском колледже: «Не присоединяйтесь к поджигателям книг. Мы не должны бояться ходить в библиотеки и читать все книги, которые там имеются, если при этом не страдает наша мораль. Только такой должна быть цензура».

Она отхлебнула кофе.

— Да здравствует Айк! Но если серьезно, какой должна быть цензура? Ну, конечно, такой, чтобы не страдала наша мораль. Но чья мораль? Возьмем конкретную книгу. Допустим, Эйзенхауэр назвал бы ее неприличной, а судья Уоррен — приличной. Возьмем другую книгу. Американский коммунист говорит, что в политическом смысле она прилична, а член общества Джона Бэрча[12]называет ее неприличной. Скажем, «Семь минут». Мы с вами считаем ее приличной, а Элмо Дункан с Фрэнком Гриффитом — неприличной. Да, да, давайте возьмем книгу Джадвея. Я считаю, что она обладает общественной значимостью и художественными достоинствами, и я собираюсь купить ее и выставить на полках оуквудской библиотеки. В то же время работники библиотечных коллекторов, собравшиеся на совещание по отбору книг в Филадельфии, могут решить, что она воспевает разврат, а язык автора не выдерживает никакой критики. Поэтому они могут отказаться покупать ее и передавать в библиотеки. Директор какой-нибудь алабамской библиотеки может найти в ней общественную значимость, но из страха перед какой-нибудь патриотической организацией типа «Дочери Американской революции» не позволит своим библиотекарям покупать ее. Все это возвращает нас к тому же самому вопросу: чьим представлениям о морали и приличиях следует отдать первенство? Библиотекарем в наши дни быть так же сложно, как и политиком. Это одна из самых опасных профессий на земле. Трусам тут не место. Конечно, в нашем деле много трусов, но поверьте мне, в читальных залах сидит значительно больше тигров, чем мышей. И ваша покорная слуга — одна из этих тигриц. Я готова сражаться не на жизнь, а на смерть за свое детище — собрание книг. И за право выставить их на полках. А теперь, мистер Барретт, объясните мне, черт побери, что вы здесь делаете?


Дата добавления: 2015-07-08; просмотров: 94 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Семь минут 1 страница | Семь минут 2 страница | Семь минут 3 страница | Семь минут 4 страница | Семь минут 5 страница | Семь минут 6 страница | Семь минут 7 страница | Семь минут 8 страница | Семь минут 9 страница | Семь минут 13 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Семь минут 10 страница| Семь минут 12 страница

mybiblioteka.su - 2015-2018 год. (0.03 сек.)