Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Два бургомистра

Восстановление связи с Москвой откладывалось. Мы продолжали нести тяжелые потери. Надо было принимать меры к расширению связей среди населения и возмещению потерь личного состава на месте.

В деревне Московская Гора я узнал, что Соломо­нова выпустили из тюрьмы и он проживал в Чашниках под надзором полиции. Я поручил Ермаковичу свя­заться с Соломоновым и передать ему, чтобы он вер­бовал людей в Чашниках и вел через них разведку и сбор оружия.

Для обеспечения отряду более широких возможно­стей маневрирования мы приступили к постройке за­пасных баз. Основным местом базирования отряда оставался «Красный Борок» в районе озера Домжарицкое. В Ковалевическом лесу была построена про­межуточная база, впоследствии прозванная бойцами «Военкоматом». Я категорически запретил своим лю­дям в период декабря и января появляться в ближай­ших к основной базе деревнях. Все встречи и сове­щания происходили в Московской Горе у Ермаковича. Наличие хороших лошадей позволяло нам покрывать за ночь шестьдесят — семьдесят километров. А не­сколько выстроенных нами в некоторых районах за­пасных землянок и складов с фуражом и продукта­ми давали возможность устраивать на них дневки, ор­ганизовать питание людей и кормление коней, не за­ходя в деревни.

* * *

Наши группы в деревнях не прекращали своей ра­боты ни на один день. В Заборье, Пасынках, Гилях, Сорочине и других населенных пунктах велась работа по разведке, по выявлению нужных нам людей и их вербовке. Особенно хорошо была поставлена эта ра­бота в ополченской деревне.

Тимофей Евсеевич Ермакович частенько ездил на мельницу. Не то чтобы уж так необходимо было ему часто молоть муку, он просто интересовался местами, где люди мелют языком. Он всегда находил тех людей, которые были нам необходимы. Так вышло и на этот раз.

Я поджидал Ермаковича у него дома и думал, как всегда, о множестве неотложных дел. К нам поступи­ли сведения из Чашников, что гитлеровцы собираются выслать против нас карателей-финнов. Финны хорошие лыжники, от них уходить — лыжи нужны непременно. Или неплохо бы достать полицейские повязки. С ними было бы куда легче выполнять некоторые наши замы­слы. С полицейской повязкой на рукаве наш человек мог зайти в деревню, «арестовать» и вывести в лес нужного человека или ликвидировать предателя. Чтобы достать лыжи и повязки, нужно было за­получить содействие кого-либо из бургомистров. А у нас был такой — Кулешов. Только отбился он от нас, да и мы его в последнее время не тревожили. Он же, вольно или невольно, давал о себе знать. По своей обычной системе он драл нещадные поборы с дальних деревень своей волости, а Московская Гора как раз и стояла на самом краю кулешовской волости. Вот это уж вовсе непорядок: ополченская деревня платила чуть ли не двойные налоги! Надо было вовсе освобо­дить Московскую Гору от всякой немецкой повинно­сти, и сделать это можно опять-таки только через Ку­лешова.



Этот человек продолжал вести двойную игру. Нем­цам он передал зарытые нами в лесу под Кушнеревкой неисправные пулеметы и получил за это денежную премию. С немецким комендантом у него началась большая дружба. Кулешов не скупился и на подарки для фашистского начальника района. И попрежнему скрывал в своей волости коммунистов.

В его волости находились Садовский, директор школы поселка Гили коммунист Колосов и многие другие.

Больше того, Кулешов сам стремился убрать неко­торых, вступивших в тайную полицию и пытавшихся информировать районные власти, минуя бургомистра. Приписников, проживавших в Кушнеревке, он зачис­лял к себе полицейскими и вооружал их. Кулешов де­лал это сам на свой риск.

Интенданта первого ранга Лужина Кулешов офор­мил к себе старшим полицейским волости. Я раза два передавал через своих людей приглашение Лужину уйти в лес, но он просил оставить его на месте, при этом по секрету передавал, что Кулешов-де требует постоянною надзора и пока он, Лужин, находится в Кушнеревке, бургомистр не сделает крутого поворота в своей двойственной игре.

Загрузка...

Все эти и подобные им доводы с формальной сто­роны были логичными. Но мне стало известно, что интендант был утвержден старшим полицейским по­сле ареста и двухнедельного пребывания в гестапо в Чашниках. Поэтому я Лужину доверял меньше, чем самому Кулешову.

У Кулешова была семья. Он любил свою жену, де­тей, и, прежде чем стать на путь прямого предатель­ства, он должен был убрать семью в город Лепель или в другое место, недоступное для наших людей. В про­тивном случае члены его семьи могли быть выведены в лес в качестве заложников. Лужин был одинок, и его ничто не связывало.

Деморализован этот человек был не меньше Куле­шова. Иначе нельзя было бы ничем объяснить факт его отказа выйти в лес вместе с нашим отрядом. Та­кой человек был для гестапо находкой, и не могли они не заметить этого, когда он попал к ним в лапы, иначе они его бы и не отпустили.

Лужин же добился не только освобождения из-под ареста, но и назначения на должность старшего поли­цейского.

 

* * *

Тимофей Евсеевич вошел в горницу в своем армячке и больших подшитых валенках, Любуясь на него, я подумал: «Ну, кто скажет, что это «полпред» пара­шютного отряда?! Так, самый благонамеренный серый мужичок». А Ермакович сразу заговорил о главном:

— Приезжал сегодня на мельницу бургомистр наш, Кулешов, Тонкая бестия, — интересуется, как народ обслуживают, ну, и вроде сам помолоть, и молол со всеми в череду, сидел с мужичками, беседовал: что мол, и как, как жизнь протекает.

— Кулешов! — сказал я. — А он-то как раз мне и нужен.

— Ну вот, он вам, а вы ему,— Ермакович засмеял­ся. — Отозвал он меня в сторону и говорит: «Я про тебя все знаю, с партизанами путаешься». А я ему вроде как испуганно: что вы, мол, пан бургомистр, где мне такими делами заниматься! Здоровья слабого, опять же нога... А он: «Нога, нога... тут больше голова требуется. Ну, да ты меня не бойся, я сам с вашим главным, — да и называет вас по имени, — приятель. Он когда еще один ходил, у меня хоронился. Только потерял, говорит, я его за последнее время из виду, а человек он хороший. Вот, помог бы ты с ним связаться, очень нужен он мне».

— Ну, и что же ты ответил ему?

— А что я? Не знаю, говорю, и не ведаю. Слыхал, мол, про такого, люди говорят — ходит, а сам не ви­дал и не дай бог увидеть.

— Это хорошо, что ты осторожен, — сказал я. — Только на этот раз Кулешов мне нужен, и придется тебе за ним поехать.

— Сюда его везти?

— Думаю, что сюда.

Ермакович посерел.

— Всю деревню погубит, — с трудом выговорил он. — Жестокая бестия.

— Не погубит, — сказал я. — Он нас больше, чем немцев, боится. Да и не было пока случая, чтоб он вы­дал кого из наших.

— Воля ваша, — вздохнул Тимофей Евсеевич, — только боязно мне.

— Опасность в этом, конечно, есть, а поехать те­бе за ним все-таки придется.

— Что ж, так или не так, а коли нужно, так нужно.

Ермакович отвез Кулешову мое приказание явить­ся в Московскую Гору не более чем с двумя лицами охраны. Кулешов поломался, требуя доказательств то­го, что Ермакович прибыл действительно от меня. Но Ермакович твердо сказал: коли приказано, нужно ехать. И Кулешов согласился.

В день его приезда мы выставили заставы в трех ближайших деревнях, на всякий случай. Но все было в порядке: с бургомистром в санках сидел один поли­цейский, и ничего подозрительного на заставах мои бойцы не заметили.

Кулешов явился ко мне с полицейским Васькой, гор­дым своим новым «положением», но больше того испу­ганным и смущенным встречей со мной. Прохвост по­нимал, конечно, как командир партизанского отряда посмотрит на его карьеру.

Мы встретились с Кулешовым, как добрые прияте­ли. Он бросился меня обнимать, заверяя в своей преданности, пеняя, что я забываю старую дружбу. Я ему ответил, что старую, мол, дружбу помню, и вот как раз теперь я о нем соскучился и надеюсь на его помощь. Осведомился, почему он не захватил с со­бой старшего полицианта Лужина. Но Кулешов, ниче­го не подозревая, откровенно заявил:

— Он что-то вас побаивается. Я его пригласил, а он отказался поехать, сказался больным.

Кулешов мигнул на Ермаковича — дескать, можно ли при нем? — а Ермакович уже было и к двери по­шел, но я позвал его, усадил за стол,— а стол в та­ких случаях не бывает пустым,— и твердо сказал бургомистру:

— Имейте в виду, что товарищ Ермакович мой уполномоченный. Какое бы распоряжение от него вы ни получили, выполняйте. Это мое распоряжение.

Кулешов даже привстал от такого неожиданного сообщения, но быстро взял себя в руки, сел, и лицо у него приняло безразличное выражение.

— Так вот. А на первый случай нужно сделать следующее: отныне и впредь деревню Московская Гора от налогов и поставок всех видов освободить. Мой уполномоченный сам найдет способ, как употре­бить излишки продуктов в своей деревне.

— Что вы, товарищ командир, как это можно?! — взмолился Кулешов.— Разве я имею право отменять налоги! Я ведь только бургомистр, а не гаулейтер.

— Оттого с вас и спрос небольшой, товарищ Ку­лешов. В общем как хотите,— я в ваши способы ад­министрирования не вмешиваюсь,— но Московская Гора налогов оккупантам платить не будет. Я ее осво­бождаю, а ваше дело — оформить все это, как вы найдете лучшим.

— Уж так или не так, а коли нужно, так нужно, — весело проговорил Ермакович.

— Так-то. А теперь выпьем за дружбу,— предло­жил я.

Вошел Васька, дрожа от страха, остановился у по­рога. Я позвал его:

— Васька, чего там жмешься? Иди к столу.

— Пугливо озираясь, Васька несмело подошел и взял в руку налитый ему Ермаковичем стаканчик, расплес­кивая водку.

— Кулешов, выпив стаканчик-другой, заметно пове­селел.

— Вот дружба! Вот что значит дружба,— слегка захмелев, говорил он полчаса спустя, глядя на меня маслеными глазами,— жизнью рискуешь, а делаешь! Вы бы, товарищ командир, хоть бы подарили мне что- нибудь на память! Так, пустяк какой-нибудь, — писто­лет именной или автомат. Ходим все у смерти на краю. Может, придется и умереть с вашим оружием в руках.

— Ну, оружия у меня нет. Оружие вы сами себе, да и нам достанете. А вот часы, если хотите, я пода­рить вам могу.

Я снял с руки часы и преподнес их Кулешову. У меня к тому времени были еще одни — трофейные. Кулешов рассыпался в благодарностях, но мне пока­залось, что он был не очень доволен подарком, хотя часы были первоклассные и он, конечно, знал толк в хороших вещах. Договорившись о других делах, я отпустил Кулешова.

Через неделю мы получили от бургомистра восемь пар превосходных лыж и полицейские повязки. Наши люди ходили с этими повязками по деревням. Москов­ская Гора освободилась от немецких поборов.

— А все-таки я ему не верю,— твердил Тимофей Евсеевич.— Хожу возле него, ровно около трясины, и думаю: оступишься — ну и пропал.

— Вот что, Ермакович,— сказал я,— я ему тоже не очень-то верю, но он нам сейчас нужен, и мы дол­жны его использовать. А лезть в трясину зачем же? По краешку обойди.

* * *

Мы неустанно выискивали людей, способных вести борьбу с оккупантами. Все шире становились наши связи с населением.

В начале января я поручил Ермаковичу под каким- либо предлогом пригласить в Московскую Гору из де­ревни Заборье Зайцева, родного брата моего трагиче­ски погибшего друга, тоже председателя в своем кол­хозе; о нем я слышал много хорошего.

И вот Ермакович доложил мне, что Зайцев сидит у председателя колхоза Московская Гора. Мы отпра­вились туда. Я сразу узнал Зайцева. Такая же строй­ная фигура,' как у брата, такие же светлые волосы, открытый умный взгляд, тонкие черты лица и легкий румянец. Только ростом он был повыше брата и, как все высокие люди, чуть сутулился.

Два колхозных председателя выпивали, сидя за столом, но при нашем появлении встали и вежливо по­здоровались. Я сказал Зайцеву, кто я такой, а он рас­строился, заморгал быстро-быстро и вдруг заплакал, не скрывая и не стыдясь своих слез. Я вообще нелов­ко чувствую себя с людьми не совсем трезвыми, а тут еще эти слезы,— я уже готов был раскаяться, что пришел. Однако Зайцев быстро оправился и начал го­ворить о том, что он давно, еще через покойного бра­та, хорошо меня знает и что ему обидно: как это я до сих пор не позвал его, не помог ему мстить оккупан­там — ведь у нас одно горе и одна месть. Он говорил о своей готовности к борьбе, а я слушал его несколь­ко настороженно. Хозяин предусмотрительно вышел из комнаты, оставив нас втроем.

— Хотите нам помочь? — сказал я.— Мне извест­но, что в Заборье чуть не каждый день бывает бурго­мистр Таронковической волости Василенко со своими полицейскими. Вот и помогите нам его уничтожить.

Зайцев понурился и задумался, а я ждал его отве­та, испытующе глядя ему в лицо. И вот внезапно он поднял голову и глянул мне открыто в глаза умным взглядом брата, — странное это было ощущение: тот же взгляд, только на ином лице, — и сказал:

— Что же, это можно, конечно, сделать, но только будет ли от этого польза?

И хотя Зайцев как будто бы колебался, от этих его слов я ощутил к нему доверие такое же полное, какое испытывал к его брату. Однако, имея обыкно­вение всегда контролировать свои чувства, я реши­тельно сказал Зайцеву:

— Ну, как же, ведь Василенко — явный предатель.

— А вот я бы этого не сказал,— быстро возразил Зайцев.

— На это у меня имеются доказательства. Вот, например, когда мы в ноябре расстреляли предателя в Липках, кто как не Василенко докопался до того, что председатель колхоза Попков нам помогал? Попкова уже было и к стенке поставили.

— Но ведь Василенко же и устроил все дело так, что Попкова не расстреляли.

Оказалось, что Зайцев хорошо знал эту историю.

— Положим, что так,— согласился я.— Но есть и другие случаи. Может, слышали, каратели высылали в Ковалевичи на четырнадцати машинах двести чело­век? Это ведь Василенко их против нас вызвал. Они тогда метров шестьсот до «Военкомата» не дошли. Кабы не лесник из Добромысли — он гитлеровцев от­вел в сторону, — так разрушили бы нашу базу. Да разве это только? И еще факты найдутся. В Амосовке мы ликвидировали предателя, — я тогда старшего лейтенанта Ермоленко посылал. Предателя застрели­ли, а потом наш лейтенант надел полицейскую повяз­ку, да и вызвал Василенко как бы на расследование, а сам засаду организовал. Так ведь и тут Василенко пронюхал и вызвал полицейских из соседних районов. Мои ребята едва от него отстрелялись. По всем пра­вилам военного искусства осадил их в сарае.

— Так как же вы хотите? Ясно, что он постарал- ея себя защитить, — сказал Зайцев.—А к немцам Ва­силенко пошел потому, что ему на первых порах неку­да было податься. У него четыре брата в Красной Ар­мии, сам средний командир запаса. До него бы гитле­ровцы наверняка добрались. Парень он смелый, буй­ный, любит выпить и вообще пожить мастак. Его если в хорошие руки, толк может выйти большой.

— А откуда вы все это знаете? — Спросил я.

— Да я с ним беседовал не раз. И эти ваши исто­рии от него самого слышал. Если хотите, я с ним по­говорю, прощупаю, что и как. Убрать-то его, ежели окажется двурушником, всегда успеете.

Я дал на это согласие, и через несколько дней Зай­цев сообщил мне, что Василенко готов встретиться с моим представителем в Заборье. На встречу с бурго­мистром я послал того же Ермоленко — парня удало­го и находчивого.

Встреча состоялась у одного из колхозников в За­борье, пришел туда и Зайцев. Таронковическая поли­ция собирала в это время по селу теплую одежду для оккупантов. Василенко предложил выпить. Выпили. За­вязался разговор по душам, и Василенко заявил, что готов выполнить любое наше задание. В это время Зайцев заметил в окно полицейского, направляющего­ся к дому. Ермоленко спрятали на печке. Полицейский вошел; за столом сидели двое — выпивали. Василенко налил полный стакан и, подав его полицейскому, пред­ложил выпить за Красную Армию. Тот привык, что бургомистр во хмелю нет-нет да и скажет что-нибудь необыкновенное, и ответил: «Вы, господин бургомистр, пейте за кого вам угодно, а я не стану. Сюда часто наведываются красные бандиты. Вот и этот такой же,— он указал на Зайцева. Тот сидел, свесив голову, будто совсем пьяный.— Связь с ними имеет. А я не хочу попасть им в лапы живым. Трезвый-то я двоих- троих всегда уложу, да и вас вывезу, а если мы все напьемся, всякое может случиться». Василенко весь залился краской, но сдержался и возражать полицей­скому не стал, а просто отослал его заниматься своим делом. Как только полицейский вышел за дверь, Ер­моленко спустился с печи, и прерванный разговор во­зобновился.

— Вот видите,— сказал мой представитель, обра­щаясь к предколхоза Зайцеву,— вы заверили команди­ра о том, что Василенко наш человек и на него можно положиться... А слышали вы, как рассуждают eгo подчиненные — полицианты? Вот и предложи такому искупить свою вину перед родиной... Он тебе искупит!

Зайцев молча посмотрел в глаза бургомистру.

Василенко смутился пуще прежнего:

— Чорт паршивый, если бы знал, не связывался бы... Сначала бы наедине поговорил. Я знаю, что всех уговорю и они возражать не станут,— добавил он пос­ле небольшой паузы.

— Что будет — мы посмотри, а пока видно одно: с ними вы об этом никогда не говорили,— заключил Ермоленко.

— Подведешь ты меня, бургомистр... Имей в ви­ду, мы ответим перед советским народом, — сказал Зайцев.

— Не сомневайся, предколхоза: уговорить не смо­гу — перестреляю как собак, но мешать они мне не будут,— ответил Василенко.

Ермоленко предложил бургомистру дать письмен­ное обязательство о готовности работать на нас. Зай­цев подал бумагу и чернила, и Василенко без всяких колебаний размашистым почерком написал: «Готов служить родине, Сталину и выполнять любое поруче­ние командира особого партизанского отряда».

На этом и закончилась первая встреча. Вторая со­стоялась в присутствии одного таронковического по­лицейского, а недели две спустя мои люди ездили в Таронковическую волость, как к себе домой, и вся полиция их охраняла. Все мои задания бургомистр выполнял быстро и аккуратно. Та самая одежда, ко­торую собрали для фашистов, была передана в наш отряд, и впредь все, что получше, шло нам же. Васи­ленко доставал нам обувь, винтовки, лыжи, питание для радиоприемника, продовольствие, а самое глав­ное — систематически давал нам сведения о подго­товке облав на нас и вводил в заблуждение карате­лей ложными сообщениями о наших планах и место­пребывании.

Когда Василенко узнавал о намерениях наших людей побывать в каком-либо селении, он забирал по­лицейских и ехал в противоположном направлении. Докучливых доносчиков принимал, выспрашивал, а жалобы их уничтожал. Наиболее назойливых он гнал в шею, опытных убирал. Наши дела значительно улучшились.

Решившись на связь с нами, Василенко не вилял, как Кулешов. Ловкий, решительный и смелый, наш бургомистр мог добывать нам необходимые материа­лы и ценную информацию о намерениях врага. Теперь мы были не только в тылу у оккупантов. Мы проник­ли в их административный аппарат.

Мои ребята мастера были петь. Соловьем заливал­ся наш Саша Волков. Мы бывало сядем вокруг, а он запоет чистым высоким голосом: «В далекий край това­рищ улетает» или «Москва моя», и легче на душе ста­новится. С высоким мастерством и особой торжествен­ностью исполнялась песня о родной Белоруссии и братской Украине. Разучив эту песню в десантном от­ряде еще под Москвой, мы часто распевали ее и в глубоком тылу оккупантов. Слова «Белоруссия род­ная, Украина золотая, ваше счастье молодое мы стальными штыками возвратим...» звучали не только как выражение братской любви и солидарности вели­кого русского народа к своим собратьям — белорусам и украинцам, но и как боевой гимн, призывающий к отваге и мужеству в борьбе с ненавистными захват­чиками. При этом слово «возвратим» было вставлено в песню вместо слова «отстоим» Сашей Волковым и оставалось в ней до прихода Красной Армии.

Прошло семь с лишним лет, а в моей памяти неизменно возникает милый юношеский облик Саши Волкова, русского самородка. Он был душой парти­занского хора. Вместе с автоматом и гранатой била по врагу и наша советская песня хора москвичей.

Как сейчас вижу лесную чащу и в ней занесенные глубоким снегом землянки. У дымной печурки на бре­венчатых нарах — десятка три москвичей, окутанных мраком зимнего вечера. Люди разучились раздеваться и привыкли спать, не снимая с плеч автоматов. Ни га­зет, ни радио (оно у нас тогда временно не работало). Только слышен вой волков, треск гнущихся вековых деревьев да отвратительный крик филинов. И вдруг:

— Товарищ командир! Посты на дальних подсту­пах к базе выставлены. Время двадцать часов. Разре­шите?..

И словно радостный, ослепительный луч прожек­тора, рассекающий непроницаемый мрак ночи, вры­вается в душу песня:

 

Москва моя, страна моя, ты самая любимая...

 

Никакой оратор, даже обладающий волшебным красноречием, не мог бы так согреть сердце, как эти родные звуки советской песни. Или деревня под сапогом фашистского солдата. После шести на улице мертвая тишина. Только лаю­щая речь гитлеровских патрулей да дробные автомат­ные очереди. Люди не только забыли петь, но почти разучились говорить полным голосом. И в такую де­ревню, оставленную на несколько дней оккупантами, влетают десантники. «Была бы гитара да Саша Вол­ков, а слушатели найдутся»,— говорили тогда наши партизаны. Люди заполняют хату, обступают ее сна­ружи. И как нам близки были тогда слова:

 

Белоруссия родная, Украина золотая, Ваше счастье молодое Мы стальными штыками возвратим...

Вспоминается ночь под первое января сорок второ­го года. Бушевала вьюга, наша группа заскочила в деревню Замощье, Аношкинской волости, Лепельского района. Выставив надежные посты и организовав патрулирование, мы зашли к председателю колхоза. В хате встречали Новый год. Увидя на стене ги­тару, наши хлопцы попросили разрешения спеть. Ха­та наполнилась молодежью. Вокруг хаты собрался народ.

На улице менялись патрули и часовые, и песням, казалось, не было конца. Все новые и новые толпы народа подходили к хате. Только в четыре часа утра была подана команда: «По коням!»

В трех километрах от Замощья располагался ка­рательный отряд эсэсовцев. Но население, чтобы по­слушать боевые песни, помимо наших часовых, выста­вило свои — дополнительные дозоры.

Если в такой момент врывался враг и песня пре­рывалась треском автоматных очередей, разрывами гранат, то это только умножало наши силы и еще больше укрепляло нашу связь с народом.

А если песня обрывалась на устах сраженного бой­ца, то мелодия ее не умирала, а, казалось, продолжа­ла звенеть в воздухе, и уже не люди, а белорусские вековые сосны пели эту песню над селом, над до­рогой.

Укрепить веру наших людей в победу Красной Ар­мии и нейтрализовать тлетворное влияние фашист­ской пропаганды — в этом была одна из главных за­дач в первую военную зиму. И для решения ее мы использовали все имевшиеся в нашем распоряжении средства, в том числе и партизанский хор.


Дата добавления: 2015-10-13; просмотров: 116 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: В двух шагах от карателей | Под дулом пистолета | Хорошая школа | Последние поиски | Встреча | Выбор направления | Ополченская деревня | Еще одна встреча | Первый удар по врагу | Отступление |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
В поисках связи| Кто кого

mybiblioteka.su - 2015-2019 год. (0.018 сек.)