Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Жаркие перегоны 10 страница

Читайте также:
  1. Contents 1 страница
  2. Contents 10 страница
  3. Contents 11 страница
  4. Contents 12 страница
  5. Contents 13 страница
  6. Contents 14 страница
  7. Contents 15 страница

Слушая Колобова, Бортников время от времени кивал темноволосой головой, но понять эти кивки было сложно — то ли Виталий Николаевич соглашался с тем, что говорил ему Колобов, то ли подтверждал ими какие-то свои мысли. А Колобов в деталях рассказывал о заседании совета, о том, какую дружную оценку дали директора железнодорожникам, — он подчеркнул при этом, что такие вот принципиальные разговоры бывали уже не раз, но, увы, дело вперед почти не движется. Красногорская дорога все наращивает задолженность по отгрузке промышленной продукции, тысячи и тысячи тонн грузов лежат на складах... А этим летом вообще сплошь и рядом сбои, срывы графиков движения поездов, простои подвижного состава. Давно пришла пора спросить с Уржумова со всей мерой ответственности.

Когда Колобов умолк, Виталий Николаевич задумчиво рассматривал что-то за окном кабинета.

— Знаете, Сергей Федорович, — заговорил он ровным, несколько суховатым баритоном. — Партийный работник, и особенно в вашем положении, не должен предвзято относиться к каким-то конкретным людям и конкретным проблемам. В том, что железная дорога стала для промышленных предприятий своего рода тормозом, есть и наша с вами вина. Да-да! Не качайте головой. Вспомните время, когда мы с вами только начинали — вы заведующим отделом, а я секретарем: уже тогда железнодорожники хромали. Но, видно, поддались мы с вами какой-то общей инерции, успокоенности, думали, что вся причина в кадрах руководителей на местах. Хорошо помню свой разговор с министром — он ведь тогда успокоил меня, з а в е р и л... И вот стоим перед свершившимся фактом!

Бортников развел руками, поднялся; снова стал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. Из дальнего угла неожиданно спросил Колобова:

— А что бы вы, Сергей Федорович, предложили по нормализации положения на нашей дороге? Что особенно мешает сейчас железнодорожникам, чем могут помочь им промышленные предприятия?

— Помочь?! — несколько недоуменно протянул Колобов, но, уловив взгляд Бортникова, тут же поспешил перестроиться. — Помочь, Виталий Николаевич, заводы, конечно, могут — надо не держать на подъездных путях вагоны сверх нормы. Это бы значительно высвободило их парк.

— Солидный и древний резерв, — бесстрастно согласился Бортников. — Ну, а еще?

— Еще?.. Вы... так неожиданно, Виталий Николаевич...

— Почему же неожиданно, Сергей Федорович? — Бортников сел за свой стол, взял в руки целый пук остро отточенных цветных карандашей, вертел их в пальцах. — Давайте вот поразмышляем вместе: чем и в чем мы можем железной дороге помочь? Вот был я сегодня на сортировочной станции — знаете, Сергей Федорович, любопытных вещей я там понаслушался. Представьте: железнодорожники мучаются, например, от нехватки крестовин. Новых не хватает, не успевает промышленность обеспечить а на изношенных крестовинах нельзя держать высокие скорости поездов — рискованно. Выросли в снабженческую проблему стрелочные переводы, рельсы, кое-что еще. А разве наши предприятия не смогут изготовить многие из этих не очень сложных деталей? Разумеется, придется согласовать с Москвой.

— Надо подумать, Виталий Николаевич.

— Правильно, подумайте. И вот еще над чем, Сергей Федорович, — Бортников вытащил из внутреннего кармана пиджака письмо Забелина, развернул его перед собою на столе. — Изучите, пожалуйста, вопрос реконструкции нашей сортировки. Есть предложения, — он положил ладонь на письмо, — удлинить пути станции, модернизировать горки, усилить тормозные позиции на этих горках, словом, сделать их мощнее. Предложения разумные, но меня смущает одно обстоятельство: как все это сделать в условиях действующей станции? Думаю, вам следует пригласить специалистов, ученых из НИИ...

— Виталий Николаевич, — Колобов осторожно кашлянул, — но это ведь сугубо технический вопрос, — я полагаю, что мы, партийные работники... То есть, я не хочу сказать, что мы не должны вмешиваться в дела станции, но такие чисто ведомственные подробности, как удлинение путей...

— Продолжайте, Сергей Федорович, я внимательно слушаю вас.

— Виталий Николаевич, понимаете... у меня за годы работы в обкоме сложилось стойкое мнение, что некоторые хозяйственные руководители сознательно, что ли, прибегают к нашей помощи, стремятся доказать, что тот или иной вопрос может решить только обком партии, и никто больше. Причем доказывают это умно и квалифицированно, с выкладками в руках — не придерешься.

— Это вы об Уржумове? — спросил Бортников.

— И об Уржумове тоже, — кивнул Колобов. — Хотя к нему это относится в меньшей степени, чем к другим.

— Ну и?..

— Ну только ведь и слышишь, Виталий Николаевич: помогите в том, помогите в том... А начнешь разбираться — сами бы вполне справились. Вот, на прошлой неделе, разбирался я с заводом «Автогеноборудование» — там заводик-то... А проблему «союзную» выдвинули — где им кислородные баллоны заправлять...

— Оставим пока этот «Автоген», — поморщился Бортников. — Что-то мы в сторону ушли... Так вот, Сергей Федорович, давайте проведем такой технический совет в обкоме. Речь тут не столько об удлинении станционных путей, сколько вообще о технической политике.

— Хорошо, — опустил глаза Колобов.

— Теперь второй вопрос. — Бортников помолчал. — Не разделить ли ваш отдел на два, Сергей Федорович, — на промышленный и транспортный?

— На два? — удивленно переспросил Колобов. — Тогда, пожалуй...

Тогда, пожалуй, он вообще на железнодорожников влиять не сможет. А заведующий новым отделом станет защищать интересы только транспортников... Да-а, задал первый задачку, нечего сказать!

— На мой взгляд, Виталий Николаевич, лучше бы нам остаться в прежнем составе. Как-то уж сложилось до нас, годами работали.

— Вот-вот, годами! — Бортников поднял вверх палец. — А теперь давайте по-другому попробуем. Специализация, как известно, дает рост производительности труда... Если говорить о помощи нашей дороге конкретно, то, может быть, вот за что возьмемся: организуем своеобразный центр... или, скажем лучше, штаб по оказанию помощи железнодорожникам силами трех обкомов, трех областей.

— Это... по-моему, это хорошая мысль, Виталий Николаевич! — откликнулся Колобов, в душе досадуя на себя — мог бы и сам предложить, простая же вещь.

— Начнем вот с чего, — Бортников выдернул из мраморной подставки первую попавшуюся ручку и стал быстро писать на листке бумаги: «1. Собрать заявки отделений на крестовины и стрелочные переводы. 2. В порядке шефства выделить ж. д....станков. 3. Помочь железнодорожникам с жильем за счет...»

«Да, все это правильно, конечно, — думал Колобов, следя за рукой первого и кивая в знак согласия головой. Идея со штабом отличная, но выполнять-то ее мне, а зав. транспортным отделом на заводах будет теперь вроде заказчика. Недурно...»

Бортников кончил писать, ткнул ручку в подставку. Засмеялся вдруг:

— Не переживайте, Сергей Федорович. Все утрясется. Еще довольны будете, что транспорт уйдет от вас. Как говорят в народе: баба с возу — кобыле легче... Теперь насчет бюро. Давайте проведем. Только не надо на нем разнос Уржумову учинять, ничего это не даст. Поговорим откровенно и к в а л и ф и ц и р о в а н н о, — Бортников голосом выделил это слово. — Пригласите на заседание ученых, крупных специалистов-железнодорожников, рабочих. Рабочих-коммунистов — обязательно. Послушаем и их мнение. И вот еще кого позовите, Сергей Федорович, инженера Забелина, из управления дороги.

— Забелина? — переспросил Колобов. — А... что это за человек?

— Посмотрим, послушаем. По-моему, очень интересный и нужный делу человек, — серьезно сказал Бортников.

Колобов поднялся, понимая, что разговор закончен.

— О сегодняшнем ЧП на дороге знаете? — спросил, прощаясь, Бортников.

— Да, Виталий Николаевич, Уржумов мне звонил.

— Мне тоже... — Бортников покачал головой. — Вот ведь как у нас: пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

Когда Колобов ушел, Виталий Николаевич прошелся по кабинету, перебирая в памяти подробности разговора. «М-да, — думал он, — вот так, через несколько лет совместной работы, открываешь вдруг человека...»

— Пожалуй, Сергей Федорович, на заводе вы были более на месте, — негромко проговорил Бортников и торопливо шагнул к столу — звонили из ЦК...

 

IV.

 

В приемной Уржумова Виктор Петрович Забелин ждал своей очереди. Был он третьим; женщина, записавшаяся на прием первой, уже ушла, сейчас в кабинет Уржумова вошел пенсионер — высокий старик в железнодорожном кителе с орденскими планками на груди.

Забелин встал, прошелся по приемной, стараясь унять нервное возбуждение. Предстоящий разговор с Уржумовым выбил его из нормальной колеи. Сможет ли он высказать начальнику дороги то, что хочет? Можно ведь и хорошую идею загубить на корню косноязычием... Как он, Забелин, завидует людям, у которых речь так и льется, так и журчит напористым и шустрым ручейком. А у него вот частенько какой-то барьер ощущался в голове между тем, что он понимал и хотел сказать, и тем, что говорил... Да нет, конечно же, не так уж он косноязычен, выразить мысль сможет, но суметь бы так повести разговор с Константином Андреевичем, чтобы он зажегся интересом, дал высказать все, что наболело... Появился в дверях старик; приблизившись к секретарше, со старомодной учтивостью поцеловал ей руку и чем-то очень довольный зашаркал из приемной. Секретарша кивнула Забелину — проходите, мол.

Уржумов, увидев входящего, встал из-за стола, пошел навстречу.

— Давай-ка, Виктор Петрович, вот здесь посидим, — слегка обняв Забелина за плечи, сказал он и повел его к маленькому треугольному столу в углу кабинета. Они сели в просторные чашеобразные кресла; Уржумов открыл минеральную воду, налил два тонких, с рисунком, стакана, пододвинул один из них Забелину. Тот, благодарно и торопливо кивнув, отпил глоток, потом быстрым, даже резким движением руки выхватил из кармана брюк платок, вытер губы.

— Я вот с каким предложением, Константин Андреевич...

— Ты все спешишь, Виктор Петрович: сразу быка за рога. Подожди о делах, успеем. Расскажи сначала, как живешь.

— Как живу? Как все, наверное, — стараясь скрыть волнение, Забелин зачем-то поправлял воротник рубашки, приглаживал аккуратно причесанные седые волосы. — Хожу на работу, выполняю ваши приказы и распоряжения начальника службы. Рационализацией, Константин Андреевич, занимаюсь... Дни только щелкают, годы — тоже.

— Да, это верно, — согласился Уржумов и как-то очень пристально оглядел Забелина. — Седые уж оба... А давно ли с книжками в техникум бегали?..

Уржумов покачал головой, в лице его жило сейчас грустное удивление. Да, действительно, ушли, ушли годы, отданные труду, железной дороге.

— Ладно, что ж теперь, — вздохнул он. — Слушаю, Виктор Петрович.

Забелин стал говорить; что-то у него не получалось на первых порах — слова текли обильно и быстро, но пока что ничего интересного в них Уржумов не нашел — обо всех этих трудностях и сложностях на магистрали он и сам помнил каждую минуту. Однако перебивать Забелина не стал — пускай человек выговорится. Давно ему, видно, хотелось такого разговора — вон как волнуется... Да, странно все же складываются человеческие судьбы: вместе вот учились, знания одни и те же получили. А жизнь сложилась по-разному. Он, Уржумов, — руководитель магистрали, крупный специалист. Забелин же — трудяга-инженер, каких десятки, сотни на дороге. Доволен ли он своей жизнью, своим положением? Мог ли бы приносить большую пользу — и как специалист, и как личность? Ведь что-то не дает ему покоя — пишет, тормошит, на прием вот пришел... Странные мысли. А почему странные? Забелин ведь однокашник, сколько уж лет рядом. Он, Уржумов, всегда помнил и знал: Забелин жив-здоров, работает. Сначала долгие годы в отделении дороги, потом здесь, в управлении. Время от времени интересовался, при встречах в коридоре спрашивал: как, мол, Виктор Петрович, живешь-можешь? И ответ был обычный: ничего, живу, спасибо. А потом стало доходить до уржумовского кабинета настораживающее: пишет, дескать, Забелин, сор из избы выносит. Уржумов читал, конечно, его статьи в газетах — честные, правдивые, но... Неприятно было: одно дело корреспондент напишет, случайный, так сказать, человек — у него работа такая. А свой, да еще со знанием дела... Что-то стало копиться в душе против Забелина — обида не обида... черт его знает что. Раздражение, наверное. Ну, если умный такой — приди, скажи! Подумаем вместе, разберемся. Зачем в газету-то сразу?! Или Бортникову вот накатал. Думай теперь, что отвечать. Хотя, впрочем, Виталий Николаевич на ответе не настаивал, мол, для сведения письмо. Но как теперь о нем не думать? Не забудешь ведь...

—...Я вот все думаю, Константин Андреевич, — теперь уже отчетливо проникали в сознание Уржумова слова Забелина. — Пусть бы нам министерство побольше инициативы предоставляло.

Уржумов едва заметно усмехнулся: да, Виктор Петрович по-прежнему в своем амплуа. Но тут же пригасил невольную эту усмешку, подумал лишь: «Эх, Забелин, Забелин! Занимался бы каждый из нас своим делом, какая была бы польза!» Но мысль эта мелькнула скорей по инерции, и Уржумов одернул себя: ведь только что думал по-другому, хотел понять, что же за человек сидит перед ним. Ну да, конечно, хотел и хочет.

— Так ты говоришь, Виктор Петрович, инициативы бы побольше? — несколько запоздало проговорил Уржумов.

— Конечно! В движении, например. В решении внутридорожных вопросов... Возьмем, к примеру, финансовые показатели путейцев. От чего они зависят? От состояния пути? Дудки! От тонно-километровой работы. А правильно это? Стимула же у путейцев нет... Или локомотивные, вагонные депо возьмите. Был у них в свое время хозрасчет, сводили концы с концами, теперь же все деньги в кармане начальника отделения...

— Ну, это вопрос спорный, — возразил Уржумов. — Централизация финансовой власти на отделении, на мой взгляд, не такое уж плохое дело.

— Ладно, допустим, — кивнул Забелин. — А вот управление наше возьмите. Для чего оно? Мы ведь как передаточный механизм между министерством и отделениями. Счетно-передающая ступенька, не более. Все решается там, в министерстве. Зачем же мы с вами?

— Вот как! — Уржумов изумленно приподнял брови. — Ты, Виктор Петрович, уволить меня задумал, что ли? Так подождал бы пару лет, сам на пенсию уйду.

— Нет, я серьезно, — Забелин не принял веселого тона начальника дороги.

— И я серьезно. Как же министерство будет управлять такой махиной отделений — на огромной территории страны, с разными часовыми поясами?.. Да отделения тогда погрязнут в междоусобицах, всякие удельные князьки заведутся.

Забелин улыбнулся.

— Не заведутся. В министерстве надо организовать территориальные управления, которые будут вести оперативную работу, а считать цифры можно и нужно с помощью ЭВМ. Ни к чему держать такой огромный счетный аппарат.

— В любом случае идею эту мне не с руки поддерживать, — хмыкнул Уржумов. — Это с министром надо решать. Не в нашей с тобой компетенции.

— Ну, мыслить — в компетенции любого человека, а высказывать мысли — специалист просто обязан.

— Ну, допустим, допустим, — согласился Уржумов. Он поднялся, подошел к окну, раздвинул шторы. — А если ближе к нашим сегодняшним делам, Виктор Петрович?

— Пожалуйста. ППЖТ, например, предприятия промышленного железнодорожного транспорта. Почему они не в ведении нашего министерства?

— Ну, Виктор Петрович, — озадаченно протянул Уржумов. — Такую ты обузу на сеть взвалить хочешь. Ты знаешь, что подъездные пути промышленных предприятий по протяженности равны...

— Знаю, — живо отозвался Забелин. — Целое новое отделение на дороге. Ну и что? Когда один хозяин будет — разве это плохо? С предприятиями мы сейчас почему спорим? Потому, что хоть и делаем одно дело, государственное, а...

— Это же целая реформа в масштабе страны!.. Замах у тебя, Виктор Петрович! Ты вот лучше скажи, как нам на своей магистрали порядок навести? Не справляемся с вагонопотоком, знаешь ведь.

— Прежде всего южный обход Красногорского узла надо делать, Константин Андреевич. Это даст нам...

— Это, пожалуй, мысль! — одобрил Уржумов. — Обход узла — это... Так, слушаю тебя, Виктор Петрович.

— Третьи пути надо строить, Константин Андреевич. Для тяжеловесных поездов и для ремонта.

— Резонно, — Уржумов снова уселся в кресло. — Но... деньги? Для третьих путей нужны огромные деньги. И если о южном обходе я могу ставить вопрос, то строить третьи пути...

Наверное, в этот раз Уржумову не удалось скрыть своей иронии — Забелин почувствовал ее и тут же встал.

— Константин Андреевич, вы меня извините, но я... я не просто так сюда пришел. Говорю вам все это как начальнику дороги, депутату. У вас больше прав и полномочий отстоять какие-то новые идеи...

Уржумов потянул Забелина за руку.

— Сядь, Виктор Петрович. Ты же такие идеи тут выдал, что... переварить их надо. Это ведь миллионы рублей капиталовложений.

— Деньги окупятся, и очень скоро.

— Возможно. Но сперва надо их достать, деньги-то...

Стояли друг против друга — седые, высокие, с серьезными лицами.

— Виктор Петрович, ты извини меня за прямоту: что-нибудь научного, диссертацию например, не пишешь?

Забелин смутился.

— Теперь уж нет — ушло время. Здоровья не стало Да и... практических дел хватало в жизни. Не сумел организоваться, дописать... Не стоит об этом, Константин Андреевич. Другие напишут.

Уржумов проводил Забелина до двери. Подал руку, задержал забелинскую ладонь. Думал, глядя в глаза: «Вон ты, оказывается, какой...»

Забелин смущенно высвободил ладонь, выскользнул за дверь. А Уржумов долго расхаживал по кабинету, со стыдом признаваясь себе, что не только много лет не понимал, не знал по-настоящему инженера Забелина, а главное, никогда, кажется, и не пытался узнать, не задумывался, что рядом с ним живут и работают такие вот люди — беспокойные, «неудобные». А если и думал, то лишь с досадой.

И не в том ли одна из причин нынешней «хромоты» в работе дороги, что голос таких людей не был своевременно услышан? Уржумов стал перебирать в памяти разговоры, касавшиеся Забелина, — теперь он отчетливо видел: все это преподносилось ему под определенным углом зрения людей недалеких, всеми правдами и неправдами оберегающих честь мундира. По сути, Забелин был лишен возможности влиять на дела, не мог в полной мере приложить свои знания и опыт.

— А ведь в управлении не один такой Забелин, — сказал Уржумов своему отражению в окне. — Что ж ты, начальник дороги, не использовал эту силищу?

Реконструкция красногорской Сортировки, вождение тяжеловесных и длинносоставных поездов, строительство специальных путей для них, — разве не за это бился и бьется он сам. Так почему же не взял себе в помощники Забелина, Иванова, Петрова, Сидорова? Почему прислушивается к мнению только узкого круга людей? Сколько дельных, умных предложений наверняка мог бы услышать от рядовых инженеров, техников, рабочих, душой болеющих за дело! Мог бы, да не услышал, не захотел слышать... И надо ли удивляться, что Забелин обратился не к нему, начальнику дороги, специалисту и руководителю, а к Бортникову?

Да, он, Уржумов, спокойной жизни не искал, наоборот. Но «обратная связь» с подчиненными, с коллективом магистрали оказалась нарушенной... И сколько же потеряно дорогого времени!..

 

Часа через полтора, когда прием закончился и Уржумов устало потянулся в кресле, резко, требовательно зазвонил красный телефон.

— Добрый вечер, Константин Андреевич, — раздался в трубке знакомый голос — Чем занимаешься?

— Откровенно говоря, хотел съездить поужинать да...

— Правильно, с заместителем министра надо говорить откровенно, — перебил Климов, — Вот и доложи: что за столкновение организовал на дороге? Я, правда, слышал уже кое-что, мне докладывали.

— С «двойкой» сейчас все в порядке, Георгий Прокопьевич. Состав другим электровозом привели в Красногорск. «Чээска» немного повреждена, выведены из строя электродвигатели — машинист применял при торможении контрток.

— Правильно применял, — вставил Климов. — Думаю, что надо представить его к Почетному железнодорожнику.

— Понял, Георгий Прокопьевич, согласен с вами... Ну вот все, пожалуй. За сутки думаем работу магистрали нормализовать.

— Сутки много, постарайтесь к ночи... В обкоме, Константин Андреевич... что за разговор был?

По тому, как Климов спросил об этом, Уржумов понял, что поздний этот звонок заместителя министра не случаен, что он, наверно, и состоялся именно из-за его, уржумовской поездки в обком.

— Что вам сказать, Георгий Прокопьевич... Разговор серьезный был. Как всегда, о вагонах — почему не даем, срываем и прочее. Решено просить вмешательства бюро обкома. Час назад мне звонил Колобов, заведующий отделом: Бортников утвердил решение о проведении бюро.

— Та-ак, — Климов затянул паузу, явно обдумывая очередной свой вопрос. Но спросил напрямую: — Что и как думаешь докладывать, Константин Андреевич?

— Колобов сказал мне, что на бюро будет приглашен министр или вы, и я полагал, что мы с вами могли бы вместе обдумать...

— Ну, Семен Николаевич вряд ли сможет приехать, — раздумчиво покашлял замминистра. — Эскулапы что-то целятся на него, об отдыхе поговаривают. А я... Ты, чего доброго, начнешь там, на бюро, спорить со мною, как тогда, в вагоне. Красиво мы будем с тобою выглядеть перед товарищами, а, Константин Андреевич?

— Георгий Прокопьевич, может, и я в чем-то неправ. Там разберутся.

— Ты такими вещами не шути, — приструнил мягко Климов. — Обком есть обком.

— Во всяком случае, Георгий Прокопьевич, говорить там надо все как есть. Бортников не хуже нас с вами проблемы дороги знает.

— Ну, это как сказать...

Замминистра помолчал.

— Вот что, Константин Андреевич. Принципиальность, конечно, хорошее качество, я лично его в людях ценю. Но... может, не будем пороть горячку? Доложим бюро, что в ближайшее время поправим положение на магистрали. К чему огород городить? Признаем, что подзапустили эксплуатационную работу на дороге, что не все еще резервы использовали, строителей вспомним. В конце концов, вы-то здесь ни при чем: Красногорсктрансстрой — сам же ты на коллегии докладывал — систематически срывает ввод в строй объектов... Ну, если я буду, скажу, что и министерство кое в чем виновато — успокоились, с себя меньше спрашивать стали...

Уржумов задумался. Никогда еще замминистра не говорил с ним в таком тоне — чуть ли не просительном.

Трубка терпеливо ждала.

— Будет работать обкомовская комиссия, Георгий Прокопьевич. В ее составе специалисты, и...

— Мы с тобой тоже специалисты, Константин Андреевич. Разве наше мнение не должно быть решающим? Если, конечно, выработаем единую платформу.

Уржумов молчал. Непростительно долго молчал перед таким высоким начальством.

— Я должен подумать, Георгий Прокопьевич, — сказал он наконец. — Сложный вопрос, очень сложный.

— Я и не говорю, что простой. Просто боюсь, что излишняя откровенность может повредить делу. Это тебе не у нас, на коллегии...

— Я подумаю, — еще раз повторил Уржумов.

— Да, чуть не забыл!.. Я сегодня Цейтлина вызывал, финансового нашего бога. Толковали о помощи вашей дороге. Пожалуй, кое-что наскребем. Пожалуй, начнем реконструкцию вашей Сортировки уже в будущем году... Не убрать ли ее вообще за пределы Красногорска? Ведь теснота там какая, развернуться негде, город со всех сторон жмет...

— Я об этом и говорил в свое время, Георгий Прокопьевич! — Уржумов радостно перехватил рукой трубку, стал искать на столе папку с бумагами. — У меня тут и выкладки есть, цифры...

— Цифры я помню, — не стал слушать Климов. — Перед бюро позвоните мне еще, посоветуемся. Главное, не горячись, Константин Андреевич. Всего доброго!

Красный телефон отключился.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

18.00—20.00

I.

 

Разогретое за день железнодорожное полотно пряно и масляно вздыхает под колесами поезда — шустрой зеленой ящеркой бежит мимо депо электричка. Она только-только отошла от вокзала, вон его хорошо видно отсюда, а в окнах уже трудно различить отдельные лица — замелькали от скорости, слились.

Люба, припав к плечу мужа, закрыла глаза и засмеялась:

— Ой, голова что-то закружилась.

Борис, бережно обнимая одной рукой жену, а другой сына, белоголового, как мать, вертлявого Юрку, сказал:

— А ты не смотри, чего смотришь!

Теплый и пыльный вихрь, поднятый электричкой, трепал белое, с цветами по подолу, платье Любы, и она придерживала его руками, поворачиваясь к поезду спиной, пряча лицо на груди мужа.

— Папа! Папа! — кричал сквозь шум электрички Юрка. — А мы тебя ждали-ждали, а потом сюда, в депо, пошли. Может, думали, ты сломался. Мама сначала ругалась на тебя — что это, говорит, он не идет, — а потом заплакала.

— Ну уж, заплакала, — возразила ему мать и потрепала по голове. — Так что-то, глаза...

Люба, счастливо и тревожно глядя на Бориса, взяла под руку Саньку, молчаливо слушающего их семейный разговор.

— Больно, Сань?

Тот потрогал повязку, мотнул головой:

— Немного есть.

Электричка прошла; удаляясь, вызванивала колесами, быстро уменьшаясь в размерах, таяла в вечерней розовой дымке. Палящее весь день солнце тяжелым малиновым шаром висело сейчас над гладью водохранилища, облив красноватым, тревожащим каким-то светом крыши зданий; красно полыхали и прямоугольники окон. Зной спал, но воздух был еще плотным и душным, особенно здесь, на междупутье, загороженном с двух сторон станционными и деповскими постройками. Десяток путей тесно и узко лежал между этими постройками, рельсы тускло и путано пересекались, снова разбегались в разные стороны, упираясь в множество карликовых или, наоборот, длинноногих светофоров; лишь у самого вокзала путаница эта кончалась — четко обозначались приемо-отправочные пути.

Люба боязливо вертела головой, распущенные по плечам пышные ее белые волосы воздушно метались из стороны в сторону.

— И как только вы тут разбираетесь! — вырвалось у нее. Глянула на сына, словно ждала от него поддержки, но Юрка недоумения и тревог матери не разделял — все ему было здесь интересно, все нравилось.

Но вот позади рельсы, приоткрытые воротца какой-то путейской мастерской, в которые они прошмыгнули, чтоб сократить путь, — и не слышно уже железной дороги. Ухо ловит еще привычные, далеко разносящиеся слова: «В камере хранения имеются свободные места...», «...опаздывает на три часа сорок минут...», но вечерний город — отдыхающий и спокойный — уже властвует над ними.

— Так мы опоздали в цирк, да? — спрашивает Борис жену.

— Какой там сегодня цирк, Боря! — Люба берет обоих мужчин под руки, подстраиваясь под их широкий, размашистый шаг. Юрка, с отцовским чемоданчиком в руках, идет шага на три впереди, часто оглядываясь, внимательно прислушиваясь к тому, о чем говорят взрослые.

— А что ты мне привез, папа?

Юрка прыгает на одной ноге, заглядывает отцу в глаза.

— Сегодня только шишки, сынок.

Борис, отдав чемоданчик Любе, подхватил сына на руки, прижал к себе тощенькое и родное тело; поцеловал колючий, так знакомо пахнущий вихор.

— Шишки?! Какие — кедровые? — завозился на руках Юрка.

— Кедровые, кедровые, — засмеялся Борис. — Ах ты, глупыш!

Он поставил сына на асфальт, и Юрка опять запрыгал на одной ноге впереди взрослых.

— Сынок, упадешь, перестань, — стала просить Люба, и Борис по встревоженному ее лицу понял, что жене трудно дается сейчас внешнее спокойствие, что, наверно, будет у них сегодня нелегкий разговор о профессии Бориса, о том, что она всегда переживает, когда он в поездке, а он хотя бы раз представил, чего ей стоит ожидание.

Разговоры эти Люба стала последнее время вести все настойчивее, ругала железную дорогу с ее напряжением, нервозностью — не угадаешь теперь, когда Борис вернется с работы, скорые и пассажирские поезда вот уже второе лето выбивались из расписания, муж приходил домой на четыре, пять, а то и семь часов позже времени, и она изнывала, мучилась в эти тягостные, такие одинокие часы... Люба, конечно, понимала, что Борис здесь ни при чем, но от этого было не легче — она хотела, чтобы муж сменил работу. А сегодня окончательно утвердилась в этом.... Боже мой, что она пережила, когда они с Юркой, не выдержав ожидания, прибежали в депо, и дежурный, мрачноватый этот Федякин сказал, что «двойка» столкнулась с грузовым, и, кажется, есть жертвы. Конечно, она сразу решила, что погибла локомотивная бригада, — они же впереди... Но тут появился откуда-то начальник депо Лысков, отругал дежурного и стал успокаивать ее, утверждая, что ничего еще толком не известно, а что касается жертв, то это просто безответственная болтовня, за которую Федякин будет наказан. Лысков привел их с Юркой в свой кабинет, усадил в кресло у стола, сбегал за водой. Она выпила, чувствуя, как, не подчиняясь ей, выстукивают о край стакана зубы. Лысков неловко, ободряюще погладил ее руку, сел за стол и вызвал Сангу. Станция некоторое время не отвечала, но вот послышался женский голос, и Лысков прибавил громкость в динамике переговорного устройства, чтобы Люба могла все слышать сама. Дежурная по Санге докладывала кому-то, кажется в управление дороги, что машинист сумел сбросить скорость и почти остановил «двойку», но удар о цистерны все же был...

— Что с локомотивной бригадой, Санга?! — не выдержал, вмешался Лысков, и дежурная, радостно всхлипывая, почти выкрикнула: «Да живы ребята, живы! Машинист ушибся немного, а парень, помощник его, лоб малость рассек о стекло...»


Дата добавления: 2015-09-03; просмотров: 54 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: ЖАРКИЕ ПЕРЕГОНЫ 1 страница | ЖАРКИЕ ПЕРЕГОНЫ 2 страница | ЖАРКИЕ ПЕРЕГОНЫ 3 страница | ЖАРКИЕ ПЕРЕГОНЫ 4 страница | ЖАРКИЕ ПЕРЕГОНЫ 5 страница | ЖАРКИЕ ПЕРЕГОНЫ 6 страница | ЖАРКИЕ ПЕРЕГОНЫ 7 страница | ЖАРКИЕ ПЕРЕГОНЫ 8 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
ЖАРКИЕ ПЕРЕГОНЫ 9 страница| ЖАРКИЕ ПЕРЕГОНЫ 11 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.031 сек.)