Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

И экеппораторная факторизация 2 страница

Читайте также:
  1. Amp;ъ , Ж 1 страница
  2. Amp;ъ , Ж 2 страница
  3. Amp;ъ , Ж 3 страница
  4. Amp;ъ , Ж 4 страница
  5. Amp;ъ , Ж 5 страница
  6. B) созылмалыгастритте 1 страница
  7. B) созылмалыгастритте 2 страница

Социальная желательность

Значительное место в 60-е годы в критике тест-вопросников заняли исследования различных артефактов и прежде всего артефакта социальной желательности (Edvards, 1970). А. Эдварде, Д. Джексон и другие исследователи показали, что при факторизации ответов на каждый вопрос (например, теста MMPI) в качестве первого и самого главного выявляется фактор социальной желательности, на одном полюсе которого группируются вопросы-суждения, несущие одобряемую информацию (социально-одобряемая альтернатива — ответ «верно»), а на другом полюсе — вопросы-суждения, несущие неодобряемую информацию, что, конечно, резко снижает достоверность полученного профиля. В последующих зарубежных работах, а также наших собственных (совместно с В. И. Похилько) исследованиях факторной структуры пунктов тест-вопросников было выявлено, что фактор социальной желательности имеет особую силу в ситуациях «экспертизы», то есть принудительного обследования, когда испытуемые имеют основания маскироват* свои психологические особенности (Забродин и др., 1987). В доверительной же ситуации «клиента» (когда обследование производится по запросу клиента, заинтересованного дать объективную информацию для получения эффективной психологической помощи) фактор социальной желательности перестает быть главным источником снижения валидности диагностического профиля черт.

Заблуждения обыденного сознании

Третье направление критики затронуло само понятие «черта личности», оно вызвано подозрением в состоятельности этого понятия как пол-

ноценного научного диагностического концепта. Слишком далеким от критериев научности является обыденное употребление терминов, обозначающих черты личности в естественном языке.

Здесь прежде всего следует упомянуть работы Уолтера Мишела (Mischel, 1968; 1977). В остроумном эксперименте, проведенном совместно с Т. Хайден, В. Мишел пытался проиллюстрировать свой вывод о том, что концепция «личностных черт» ведет свое про и с хо ждение от «имплицитной теории личности», имеющейся в обыденном сознании, в житейской психологии обывателя (layman). Экспериментальной и контрольной ipyn-пе экспонировали по 15 сюжетных картинок, в которых персонажи демонстрировали по непредубежденному мнению контрольной группы «реакции трех типов»: «агрессивные», «подчиненные», «либеральные». Но испытуемым из экспериментальной группы до эксперимента давалась предварительная установка: про одного персонажа говорилось, что он «агрессивен»,про другого — что он склонен «подчиняться», про третьего — «либерален». В результате оказалось, что на статистически значимом уровне «подчиненным» реакциям «агрессивного» персонажа приписывалась агрессивность — по-видимому, из-за того, что «подчиненность» интерпретировалась в данном случае как временная маска, скрывающая базисную личностную черту — «агрессивность». Таким образом, делает вывод В. Мишел, при определенных обстоятельствах концепция личностных черт функционирует как косный предрассудок, имеющий своей причиной тенденцию обыденного сознания к искусственному преувеличению постоянства, согласованности (consistency) разных поступков в поведении людей — ради удобства, ради «экономии мышления».



Действительно, «личностная черта» в диагностике черт операционально обычно определяется как кросс-ситуационная, или надситуационная (проявляющаяся в различных ситуациях) инварианта индивида — готовность (диспозиция) индивида к одному и тому же поведению в разных ситуациях. Мы должны понять, что в данном случае эта трактовка психического свойства как инварианты индивида является следствием естественнонаучной (а точнее, механистической) парадигмы в подходе к психике человека: свойства (черты) интерпретируются как устойчивые, постоянные атрибуты объекта, а не взаимодействия объекта и ситуации. Обыденное сознание, действительно, строит свои суждения о причинах поведения людей в соответствии с логикой, заимствованной из механики, в которой результат взаимодействия двух механических твердых тел можно объяснить и предсказать, зная исходные параметры этих тел (см. обзор экспериментачьной фактологии исследований каузальной атрибуции в переведенном на русский язык фундаментальном обзоре Хекхаузена, 1986, т. 2).

Загрузка...

Нельзя не отметить особую роль в открытии этой проблематики последователя К. Левина Фрица Хайдера (Heider, 1958), подвергшего анализу закономерности так называемой «психологики» — наивной логики психологического рассуждения обывателя (см. также об этом Андреева и др., 1978).

Обыденное сознание стремится к упрощению картины мира. И в той степени, в какой исследователям имманентно также присуща обыденная психологика, исследователи тоже упрощают картину.

Ситуационизм и интеракционизм

Подобно тому, как на рубеже XIX и XX столетий революция в физике привела к снятию важнейших упрощающих аксиом классической физики-механики, подобно этому в XX веке в психологии стала складываться собственная «теория поля», предполагающая, что личностные свойства не являются принадлежностью только самого индивида, но являются одновременно функцией индивида и жизненной ситуации (социального поля), в которую индивид погружен. Экспликация, явное описание характеристик «поля», требуемых для проявления определенного поведения, сужает понятие «черта» до ее понимания как диспозиции не к определенному поведению вообще, а к поведению в определенном классе ситуаций.

Как уже говорилось во введении, корреляция тестовых баллов для различных личностных черт, измеренных в различных ситуациях, редко когда превосходила величину 0,30. В. Мишел (1968) назвал эту величину «пределом диспозиционально обусловленной надситуационной устойчивости» (см. Хекхаузен, 1986, т. 1, с. 95—97).

Заслуживают внимания эксперименты, в которых концепт «ситуация» был подвергнут прямой операционализации в рамках подхода с применением дисперсионного анализа. В исследовании Н. Эндлера и Дж. Ханта (Endler, Hant, 1966) было показано, что фактор ситуации вносит более весомый вклад в уровень тревоги (реакции тревоги) индивида, чем «тревожность», понятая как диспозиционная личностная черта. В других исследованиях было показано, что максимальная доля-дисперсии приходится на взаимодействие ситуационных и личностных факторов, а вопросники позволяют предсказывать всего лишь 4—9 процентов дисперсии данных по поведению конкретных людей в конкретном ситуационном контексте (Kenrick, Stringfield, 1980; см. также на русском языке Росс, Нисбетт, 1999).

В более поздних работах Р. Кэттэлл ввел в свои уравнения прогноза так называемые ситуационные операторы (система коэффициентов, учитывающих вес каждого из 16 факторов в данной ситуации), но линейная форма этого оператора не позволяет отразить изменений самой структуры факторов при переходе к новым ситуациям.

Ошибки в вероятностной погике

Следует подчеркнуть, что понятие о черте как о кросс-ситуационной инварианте заложено в сам алгоритм измерения черты с помощью тест-вопросника: в различных пунктах типичного тест-вопросника заложена модель различных ситуаций проявления измеряемой черты, а уровень вы-

раженности черты измеряется с помощью подсчета пунктов (фактически числа ситуаций), на которые получены ответы, соответствующие данной черте. Т. е. акцентуированность или «интенсивность» черты (величина отклонения от среднего уровня) операционально признается тождественной мере широты того диапазона ситуаций, в котором индивид ведет себя соответствующим (черте) способом.

Схематически мы пытаемся проиллюстрировать эту зависимость так. Рассмотрим для примера два пункта из формы А тест-вопросника Ай-зенка EPI, в которых смоделирована черта «интроверсия» (приведены по русскоязычной версии тест-вопросника в нашей собственной психометрической адаптации — Шмелев, 1988а):

20. Путешествуя, Вы охотнее любуетесь пейзажами, чем беседуете с людьми (согласно ключу, ответ «верно» — интроверсия).

32. Если Вы хотите узнать о чем-либо, Вы предпочитаете узнать об этом в книге, нежели спросить (ответ «верно» — интроверсия).

Как известно, экстравертов отличает любовь к путешествиям, поэтому без преувеличения можно считать, что в ситуации типа 20 они попадают чаще. Кроме того, свойственная им жажда новых впечатлений может привести к ответу «верно» на вопрос 20, но все же эмпирический факт состоит в том, что пункты 20 и 32 дают, хотя и слабо, но положительно скоррелированные ответы. За этим эмпирическим фактом и скрывается глубинная личностная переменная (черта), обусловливающая родственность ситуаций 20 и 32 — это т. н. «социальная интроверсия», проявляющаяся как тенденция избегания общения с людьми. Умозаключение об интроверсии мы делаем в том случае, если индивид ведет себя (отвечает) как интроверти в ситуации 20, и в ситуации 32, и в большинстве подобных других ситуаций. Но что такое «большинство ситуаций»? В форме А вопросника EPI 24 пункта входят в шкалу «экстраверсия-интроверсия». О достоверном превышении среднего балла мы говорим уже тогда, когда испытуемый набрал свыше 18 сырых баллов из 24 возможных в пользу «интроверсии» — когда он превзошел границу «среднее плюс стандартное отклонение» (х + S). Но ведь это только 3/4 всех ситуаций, смоделированных в вопроснике EPI. Это означает, что прогноз поведения индивида в некоторой ситуации № 25 на основе черты «интроверсия» будет верен (следуя логике вероятностной индукции) только в 75 процентах случаев, а в 25 процентах — ошибочен. Если к тому же учесть, что 24 эмпирических индикатора моделируют (репрезентируют) все универсальное множество всевозможных ситуаций лишь приблизительно, то вероятность ошибки оказывается еще выше, т. е. намного превосходит стандартный уровень ошибки, принятый в статистике (максимум 5 процентов). Да, такой прогноз дает некоторое превышение точности над случайным уровнем гадания (chance level), равным 50 процентам, но в отношении конкретного индивида в конкретной ситуации он оказывается слишком неточным.

По-видимому, мы должны констатировать наличие путаницы в головах многих прикладных психологов в отношении уровней статистической достоверности психодиагностических выводов на базе концепции черт. Поясним сказанное. Пусть выборка из 200 человек, отвечала на рассмотренные нами пункты 20 и 32 из EPI таким образом:

  Верно на № 32 Неверн© на № 32
верно на № 20
неверно на № 20

То есть 120 человек давали согласованные ответы, а 80 — несогласованные ответы на эти пункты. Порядки значений в таблице сопряженности 2x2 грубо соответствуют тем, которые мы получили в реальном компьютеризованном обследовании (с помощью тест-вопросника Айзен-ка) 153 студентов непсихологических факультетов МГУ в 1985 году.

Фи-коэффициент Гилфорда (Guilford, 1941), рассчитываемый, как известно, по формуле:

Таккак эмпирический Хи-квадрат выше табличного теоретического значения 3,63, то мы с вероятностью ошибки 0,05 (или 5 процентов) отвергаем гипотезу об отсутствии связи. Следовательно, величина ср 0,20 говорит о неслучайной связи ответов на пункты № 20 и № 32, то есть о наличии некоторого общего для них фактора (интроверсии), отвечающего за эту скоррелированность.

Но тут-то и происходит путаница: практик-психолог забывает, что уровень 5 процентов говорит здесь нам вовсе не о 95-процентном уровне точности в прогнозе поведения, но лишь о наличии неслучайной связи между ответами на пункты — о пятипроцентном уровне вероятности ошибочного признания наличия связи при ее реальном отсутствии.

Глядя на табличку, легко видеть, что знание о поведении индивида в ситуации № 20 дает возможность прогнозировать лишь только с 60-процентной точностью его поведение в ситуации № 32 при 40-процентной вероятности ошибки (!!).

Огрубляя, можно сказать, что только 60 процентов испытуемых ведут себя в двух разных рассмотренных нами ситуациях в соответствии с кросс-

ситуационной чертой «интроверсия», тогда как 40 процентов испытуемых меняют модус поведения в зависимости от ситуации (или, по крайней мере, несогласованно отвечают на два этих вопроса из вопросника).

Напомним, что при коррелировании ответа на данный пункт с суммарными баллами по остальным (самая стандартная процедура при анализе пунктов теста -— см. Шмелев, Похилько, 1985) величина корреляций так же, как правило, редко превышает 0,4. То есть и суммарный балл по шкале не дает возможность с пренебрежимо низкой вероятностью ошибки предсказывать ответ конкретного индивида на один конкретный пункт вопросника. Тут читатель может задать вопрос: «А как же коэффициенты надежности тестов на уровне 0,90 и даже 0,95 для показателя альфа Кронбаха?». Поясним, что этот показатель указывает на риск' ошибиться в отнесении испытуемого к «крайней группе» — в проверке статистической гипотезы о том, что его индивидуальный балл значимо отличается от среднего тестового балла по выборке. Надежность 0,95 говорит только о том, что вероятность заданного поведения (соответствующего диспозиции) для данного испытуемого значимо выше, чем вероятность для среднего испытуемого, но сама по себе эта вероятность все же слишком далека от единицы.

В этом контексте вопрос о повышении точности психодиагностики можно поставить так: каковы же должны быть источники информации о психологии индивида и методические средства доступа к ним, чтобы учесть ситуационную изменчивость его поведения?

Бихевиористская структура данных

Итак, подчеркнем, что в рамках объектной парадигмы, уже внутри ее самой складывается операциональное представление о черте как о генерализованной реакции, т. е. бихевиористская трактовка понятия черты (см. также Мепли, 1975), согласно которой о черте можно говорить тогда, когда в результате подкрепления определенная реакция распространяется на различные ситуации, генерализуется, становится кросс-ситуационной. Бихевиористский подход рассматривает степень генерализации реакции как показатель «интенсивности» черты.

В результате различения параметров ситуации и параметров реакции уже внутри бихевиористского подхода складываются предпосылки для перехода от плоскойдвухмерной структуры данных ктрехмерной «реакция-ситуация—субъект» (см. рис. 6). Но измерение всех возможных реакций (параметров реакции) во всевозможных ситуациях (или хотя бы в репрезентативном подмножестве) на практике лабораторными бихевиористскими методами осуществить невозможно.

Несмотря на подготовку к выходу в трехмерную парадигму анализа, бихевиоризм не позволяет различать физические и социальные реакции, различать разный психологический статус одного и того же внешнего поведения для самого индивида, т. е. не дифференцирует понятия инди-

Рис. 6. Трехсторонняя субъектная структура данных.

Каждый отдельный слой в «кубе» (строже говоря, параллелепипеде) данных представляет

собой не вектор, но матрицу (пересекающуюся классификацию) данных об определенном

индивиде Yk. В клетках индивидуальных матриц привадятся вероятности Pij. с которыми

индивид Yk реагирует на ситуацию Si реакцией Rj.

вида и личности. Кроме того, в рамках бихевиоризма S интерпретируется как внешний (доступный объективному внешнему наблюдению) стимул, а не внутренняя категоризация этого стимула самим субъектом. Главный постулат бихевиоризма — о возможности унифицировать реакции разных индивидов на стимулы с помощью применения одинаковой системы подкреплений — позволил бихевиористам на долгие годы абстрагироваться от «третьего измерения» — от индивидуальных различий в матрицах S-R-Y, сведя ситуацию к двумерной схеме S-R.

Когнитивизм

С точки зрения психодиагностики, тезис «о классификации стимулов по признаку связанной с ними реакции» означает, что для точной психодиагностики нам недостаточно иметь знание только самого стимула, нам надо узнать, к какому классу стимулов относит данный стимул этот конкретный испытуемый. К шестидесятым годам XX столетия в психологии накопилась масса экспериментальных иллюстраций этой общей закономерности: «Поведение человека основывается не на стимуле, а на образе стимула». Этот принцип стал фундаментом нового научного направления — когнитивной психологии (см. Линдсей, Норман, 1974; Найсер, 1981; Величковский, 1982), что, в свою очередь, в области психологии личности и дифференциальной психологии привело к появлению соответствующих когнитивистских концепций — личности, эмоций, мотивации и т. п.

Одними из первых экспериментов, иллюстрирующих роль категориальных установок в детерминации социального поведения личности, следует назвать классические для социальной психологии эксперименты С. Эша (Asch, I946) с внушением категориальных установок: конформизм обнаружи-

вает себя еще на бессознательном перцептивном уровне, когда испытуемый воспринимает стимул как бы через призму навязанной ему категоризации, искажая реальную стимуляцию в пользу подгонки к заданной категории. В одном из своих экспериментов Эш предъявлял одной группе испытуемых словесный список личностных черт, характеризующих человека, в прямом порядке, а другой группе — в обратном. Выявился так называемый эффект первичности: свойства, предъявляемые первыми, давали более сильный эффект воздействия на формирование впечатления.

Используя современный аппарат теории-размытых множеств (Заде, 1976), мы сегодня так проинтерпретировали бы этот эффект: размытые семантические поля слов, которые предъявляются в конце списка, бессознательно «подгоняются» под семантические поля слов, предъявленных первыми (функция принадлежности гибко трансформируется для обеспечения согласованности интегрального знания).

В 60-е годы в отечественной психологии определенный резонанс получили близкие по своей экспериментальной схеме эксперименты А. А. Бодалева (1965): испытуемые по-разному интерпретируют одни и те же черты лица на фотопортрете человека в зависимости от того, сообщают ли ему предварительно о нем, что это «известный ученый», или «рецидивист-преступник», то есть в зависимости от заданной, спровоцированной извне категориальной установки.

Когнитивистекая революция в психологии 60-х годов, выразившаяся в переходе к схеме S-O-R (где О — субъективный образ ситуации S), как правило, в общепсихологических исследованиях опять же привела к редукции структуры данных к двумерной таблице S-O, за рамками которой оставалось индивидуальное разнообразие систем образной категоризации стимулов.

Но введение промежуточной переменной О дало важное гносеологическое средство для углубления-теории черт личности: действительно, то подмножество ситуаций Oj из генеральной совокупности <S>, которое вызывает идентичную реакцию Rj, удобно рассматривать как «диапазон Oj действия черты Rj» у данного индивида. На рис. 7 схематически иллюстрируется эффект категоризации для одного индивидуального слоя куба данных.

Каким словом назвать тот диапазон ситуаций, которые вызывают у индивида реакцию страха? Очевидно, «угрожающие ситуации». Чем отличается этот диапазон у более пугливого, тревожного субъекта от аналогичного диапазона у более нормального субъекта? Очевидно, тем, что у пугливого диапазон «угрожающих ситуаций» более широк. Поэтому мы и говорим, что у робкого человека категория «угроза» генерализуется — распространяется на более широкий диапазон ситуаций. В пословице «У страха глаза велики» выражена та же самая мысль — о преувеличении угрозы в сознании субъекта, уже охваченного страхом.

Таким образом, с точки зрения когнитивистского подхода диспозицио-нальное поведение на основе с верх генерал изо ванн ой черты есть не что

Рис. 7. Схематическая иллюстрация влияния категоризации на структуру индивидуальной матрицы «стимульно-рефлекторных» связей.

<S> и <R> обозначают здесь множества стимулов (ситуаций) и реакций. При.этом ситуации 1 и 2 вызывают реакцию 1 (для простоты с вероятностью 1), а ситуации 3 и 4 — реакцию 2. Мы говорим о категоризации в том операциональном смысле, что первую пару реакции мы относим к одной категории О, (номер ее индекса удобно делать идентичным номеру соответствующей реакции), а вторую пару стимулов — к другой категории О2. Конечно, в общем случае численности и общее число подмножеств О(, О2,... Ok могут быть произвольными. На математическом языке <О> есть множество прообразов сюръек-тивного отображения <S> -> <R>. To есть, это множество реакций, «говорящее на языке обобщенных стимулов» (Шмелев, 1983а, с. 14).

иное, как свидетельство существования чрезмерно обобщенной (грубой, стереотипной) категории.

Еще один пример. Рассмотрим такую черту социального поведения, как «доминантность»: занять позицию «сверху» (позицию старшего или лидера) по отношению к человеку младшему и ведомому — вполне адаптивное, адекватное поведение в рамках разумно ограниченного множества ситуаций, но «позиционно доминантный» индивид стремится выйти в доминантную позицию «сверху» и при столкновении даже со старшим и более опытным партнером (что приводит к неадекватности, к конфликтам). С точки зрения когнитивистского подхода, у данного индивида имеется сверхобобщенная категория «мой статус» (или вообще отсутствует адекватная категоризация соотношения статуса другого и своего статуса).

Концепция компетентности

В области диагностики способностей критика концепции черт выразилась в выдвижении понятия «компетентности». Так, например, Д. Мак-Клелланд (McClelland, 1973) утверждает, что очень часто под видом черт психологи выявляют и оценивают компетентность в том виде, в каком она включена в так называемые «пучки жизненных достижений» (clusters of life outcomes). Некоторые из этих видов достижений уже отражаются в самом обыденном лексиконе личностных черт (например, «начитан-

ный», «домовитый» и т. п.)- Д- Мак-Клелланд отходит от первоначально разделяемого им акцента на ситуационном анализе и пытается обсуждать проблему обобщенной компетенции. Его подход перекликается с более поздними работами Р. Стернберга (R. Sternberg, 1985), выделявшего, в частности, особые навыки социального невербального познания, никак не ^коррелированные с традиционным IQ (указывающим прежде всего на уровень готовности к академическому обучению) и развивающиеся в практике реального социального взаимодействия, т. е. в логике растущей с опытом деятельности компетентности личности в данной предметной области. В следующих главах этой работы мы будем специально обсуждать операционализацию гипотезы развивающейся компетентности в терминах пространственной метафоры — растущей (с опытом деятельности) размерности субъективных пространств.

Современную концепцию компетентности можно считать подходом, в котором тесно переплетаются идеи когнитивной психологии и психологической теории деятельности (А. Н. Леонтьев, 1959, 1975). Сторонники этого подхода, так же как последователи деятель ноет но го подхода, полагают, что состав индивидуальных черт индивида является в высшей степени изменчивым и подвергается развитию, которое главным образом реализуется в форме обогащения (расширения) репертуара всевозможных когнитивных, и двигательных навыков и умений — операционального состава деятельности. В главе 5 (см. последний параграф) мы постараемся показать, каким образом идеи этого подхода создают основы для создания психодиагностических методик нового типа — «операциональных репертуарных методик».

Обсуждая концепцию-компетентности, Л. Первин и О. Джон пишут: «Особенно важно предположение, что компетентности приурочены к конкретным контекстам, т. е. человек, компетентный в одном контексте, может быть, а может и не быть компетентным в другом. Люди, компетентные в академической деятельности, могут быть, а могут и не быть компетентными в общественной деятельности или в бизнесе. Таким образом, наблюдается сдвиг от черт личности, свободных от контекста, к акценту на функционирование человека в связи с конкретными ситуациями» (Первин, Джон, 2000, с. 440).

В отечественной психологии одной из первых экспериментальных дифференциально-психологических работ, основанных на концепции компетентности, по-видимому, явилось исследование нашего соавтора А. С. Кондратьевой, выявившее недостаток социально-психологической компетентности у лиц, занимающихся управленческой деятельностью и страдающих повышенным артериальным давлением из-за повышенного стресса (см. Кондратьева, Шмелев, 1983).

ЧАСТИЧНАЯ СУБЪЕКТНАЯ ПАРАПИГМА: УСТАНОВКИ И ОТНОШЕНИЯ

Сегодня практически все сторонники теории черт согласны с тем, что любое понятие черты на поверку оказывается сопряженным с известным классом ситуаций и абсолютно универсальных черт, относящцхся к поведению во всех возможных ситуациях, попросту не бывает. Как написал об этом X. Хекхаузен, «диспозиция направляет деятельность лишь в той ситуации, которая сопряжена с ней, т. е. содержательно ей соответствует, релевантна ей» {Хекхаузен, 198*6, т. 1, с. 95).

Вместо термина «черта» все чаще используются термины «установка» и «отношение». Причем под этими терминами подразумевается явно или неявно предлог (или семантический падеж) «к»: мы говорим об отношении не вообще, а к чему-то конкретному. Идеи теории установок в психологии личности были задолго (до вспышки их популярнбсти в западной психологии) предвосхищены в работах русского психолога А. Ф. Лазурского (1917), а затем продуктивно развивались в советский период в работах ленинградской школы В. Н. Мясищева (1960). Московские психологи, последователи А. Н. Леонтьева, сравнительно недавно приступили к проблеме описания личности в единстве с ее ситуационным окружением. Вот, например, как пишет об этом в своей недавней книге (выполненной в жанре, который мы рискнули бы назвать «конструктивистским психоанализом») психолог из МГУ М. Ш. Магомед-Эминов: «...Для преодоления проблемы разрыва между личностью и поведением, с одной стороны, и личностью и ситуацией, с другой, необходимо найти опосредующее звено, сочетающее в себе качества объединяемых сторон» (Магомед-Эминов, 1998, с. 127).

Измерительная парадигма оказалась ассоциированной скорее с понятием «установка», клиническая психодиагностическая парадигма — с понятием «отношение», хотя такое разведение следует рассматривать как чисто условное.

Ситуационная обусловленность установок

В этом параграфе мы не ставим перед собой задачу детального обсуждения содержательных аспектов этих понятий — «установка» и «отношение», тем более что существует обширная литература по этому вопросу. Мы пытаемся акцентировать внимание на технологическом аспекте, взаимосвязанном с этими понятиями, их операционализацией в экспериментальной и прикладной психологии.

Несмотря на различия многообразных концепций«установок», «ат-титьюдов», «диспозиций», «отношений», объективная закономерность их родства, действующая помимо сознания авторов тех или иных психологических теорий, заключается в использовании определенных техноло-

I

гических приемов группировки и анализа данных. В своих средствах эмпирической работы психолог так же объективно, как и физик (особенно при переходе от классической картины мира к релятивистской), ограничен в своих средствах воздействия и измерения экспериментальных эффектов: пока относительные скорости движения объектов далеки от скорости света, физик просто не в состоянии эмпирически зарегистрировать динамичность таких измерений структуры мира, которые кажутся ему незыблемыми — параметров времени, массы и т. п.

Черта личности, пере интерпретированная как ситуационно-зависимая установка (диспозиция), определяется как склонность (готовность) к определенному поведению в определенном классе ситуаций. Дадим огрубленное определение понятию «поведенческая установка»: «установка» — есть некоторый поведенческий стереотип (регулятивный автоматизм), который обеспечивает приспособительный эффект в рамках определенной ситуации при минимуме познавательной активности (ориентировки). Выработанная ранее установка (динамический стереотип в смысле павловской теории ВНД) актуализируется при обнаружении индивидом некого минимального набора «ключевых» категориально-значимых стимульных признаков. Индивидуальные различия черт в этом смысле обнаруживаются в тех непривычных ситуациях, в которых индивиды проявляют различия в способах приспособительного поведения, т. е. различия в установках.

Рассмотрим пример, относящийся к такой хрестоматийной черте, как «склонность к риску — осторожность». Как вырабатывается в ходе жизни повышенная индивидуальная склонность к риску (с точки зрения теории ситуационных установок)? — В результате формирования у индивида привычки рисковать, т. е. в результате приобретения им опыта жизнедеятельности в ситуациях, в которых рискованное поведение было оправдано. Точно так же склонность к осторожности, к минимизации риска формируется у индибидов, помещенных в среду, в которой осторожность подкреплялась положительно, а рискованное поведение — отрицательно. И вот двух таких индивидов, имевших различный опыт жизнедеятельности в разных классах ситуаций (в разных средах), помещают в одну и ту же ситуацию, в которой выигрыш или проигрыш не зависят от риска (выигрыш или проигрыш наступают с равной вероятностью независимо от количества затрат). Понятно, что от первого, привыкшего рисковать индивида мы ожидаем более рискованного поведения. Такой способ обнаружения индивидуальных различий на базе теории установки схематически изображен на рис. 8. Поведение на основе установки, выработанной предшествующим опытом (но не на основе анализа новых условий в новой ситуации), такое стереотипное, диспозиционное поведение и является эмпирической формой, в которой обнаруживается наличие у индивидов прижизненно сложившихся черт характера; они обусловлены опытом адаптации к разным классам ситуаций. Механизм влияния установки на поведение, таким образом, неплохо формализован в моделях динамического уровня адаптации (см. Хекхаузен, 1986, с. 157).


Дата добавления: 2015-07-12; просмотров: 67 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Глава 2. | Глава 4. | И экеппораторная факторизация 4 страница | ПСИХОСЕМАНТИКА ЧЕРТ ЛИЧНОСТИ 1 страница | ПСИХОСЕМАНТИКА ЧЕРТ ЛИЧНОСТИ 2 страница | ПСИХОСЕМАНТИКА ЧЕРТ ЛИЧНОСТИ 3 страница | ПСИХОСЕМАНТИКА ЧЕРТ ЛИЧНОСТИ 4 страница | ПСИХОСЕМАНТИКА ЧЕРТ ЛИЧНОСТИ 5 страница | ПСИХОСЕМАНТИКА ЧЕРТ ЛИЧНОСТИ 6 страница | ПСИХОСЕМАНТИКА ЧЕРТ ЛИЧНОСТИ 7 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
И экеппораторная факторизация 1 страница| И экеппораторная факторизация 3 страница

mybiblioteka.su - 2015-2020 год. (0.051 сек.)