Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

ДЕВУШКА В ТРАМВАЕ 3 страница

Читайте также:
  1. A) жүректіктік ісінулерде 1 страница
  2. A) жүректіктік ісінулерде 2 страница
  3. A) жүректіктік ісінулерде 3 страница
  4. A) жүректіктік ісінулерде 4 страница
  5. A) жүректіктік ісінулерде 5 страница
  6. A) жүректіктік ісінулерде 6 страница
  7. A) жүректіктік ісінулерде 7 страница

Я обнял ее, и мы оба прослезились.

Чтобы отвлечь Сильвию от горьких мыслей, я, улыбнувшись, спросил ее, как ей удается отталкивать мужа, когда он домогается любви.

— Да он меня давно уже не хочет. В последний раз это было ужасно, я его совсем не хотела. Мне хотелось только, чтобы он поскорее кончил, поэтому я его подталкивала, не давала ему остановиться… Давай лучше поговорим о Микеле. Никогда бы не подумала, что ты поедешь в аэропорт ради нее. Ладно, как бы там ни было, но ты молодец. В любом случае, надеюсь, что мужчина, который ее провожал, был ее коллегой по работе.

— Да нет, не думаю, он был слишком внимателен к ней, даже в лоб ее поцеловал, прежде чем сесть за стол.

— В лоб это не в губы. И что же ты собираешься делать? Будешь ждать, когда все пройдет само собой?

— А что мне еще делать?

— Я сколько недель тебе твердила: пригласи ее в кафе, но ты так этого и не сделал. Теперь она уехала, ты садишься в трамвай, и тебе не по себе, что ее нет там. Все эти дни ты только о ней и думаешь. Попытайся хотя бы понять, почему она так на тебя действует. Это же не единственная женщина, которая тебе улыбнулась. И если ты чувствуешь, что тебя тянет к ней, то для этого должна же быть причина. Не бросай все сразу. Мы уже больше двух месяцев о ней говорим.

— Сильвия, но что же мне все-таки делать? Лететь в Нью-Йорк? Избить жениха, а потом признаться ей в том, что мне ее не хватает?

— Но ты хоть пытался осмыслить то, что с тобой происходит?

— Ты хочешь знать, почему меня тянет к ней? У меня возникло ощущение, что мы давно нравимся друг другу, это ощущение появилось у меня, когда мы только-только стали обмениваться взглядами. И в бане мне показалось, что она тоже волнуется. Потом я начинаю убеждать себя, что все это не так, что я лишь себя иллюзиями. Я ни разу не пытался заговорить с ней, потому что боялся быть похожим на других мужчин, которые считают: если женщина им улыбнулась, значит, она готова пойти с ними. А кончается все тем, что женщина никому больше не улыбается. Это неправда, будто женщинам нравится выпендриваться, они не улыбаются только потому, что, увидев их улыбку, мужчины сразу же начинают думать, что такую женщину нельзя упускать. Но наши взгляды, наше молчание, наш взаимный интерес и встреча в баре были настолько прекрасны, что я испугался банального продолжения. Все было так, словно мы встретились во вращающихся дверях отеля. Мы здоровались, но разошлись в разные стороны. Неужели ты думаешь, что встречи в необычной обстановке перерастают в необычные отношения?

— Я думаю, что да. Боюсь, мужчина вроде моего ужа не сумеет пригласить меня даже в кафе-мороженое!

— Но если мои ощущения всего лишь плод фантазии, кадры из фильма, который я снял в своем воображении, то я окажусь в дурацком положении, заявившись к ней. Нет, ну в самом деле… Мне придется узнать ее номер телефона, позвонить и попросить прислать пленку с ее вариантом воображаемого фильма, чтобы посмотреть, совпадает ли он с моим. «Алло, Микела? Ты не против, если мы обменяемся нашими фильмами о том, как мы живем и каким видим мир? Интересно, будут ли они похожи, или это две разные ленты?» Тебе это, верно, покажется странным, но, когда я узнал, что она уезжает, меня будто кислотой обожгло, а когда на другой день я увидел ее с другим мужчиной, то я потерял голову, словно застал свою жену в постели с любовником. В этом отношении я очень ранимый человек.



— Прекрасно тебя понимаю, Джакомо, но и тебе рано или поздно надо принимать решение. Не можешь же ты вечно прятаться от жизни.

— И отчего же я прячусь?

— От своего безволия. Боишься показаться слюнтяем. Стоит тебе об этом подумать, как ты начинаешь дрейфить.

— Ну и что мне делать? — в который уже раз спросил я.

— С годами, прежде всего в отношениях с женщинами, ты оградил себя китайской стеной. Я это вижу. Ты и со мной раньше говорил из-за стены. Ты и сам превратился в стену. Не человек, а неприступная крепость. Ее можно обойти, но взять ее невозможно.

Загрузка...

— Моя беда, возможно, в том, что я ни у кого ничего не прошу, но психологически зависим от чужого мнения. Сколько себя помню, я всегда старался не разочаровывать близких, никому не быть в тягость, мне не хотелось обременять людей своей персоной. Я рос, а на меня давили ожидания моей матери…

— У тебя открытое сердце, Джакомо. Таких мужчин, как ты, я редко встречала в жизни. Ты честен. А для меня это дороже всего на свете. Хотела бы я видеть, каким ты станешь, когда повзрослеешь. Какими мы станем… Иногда я воображаю, каким ты будешь через несколько лет.

— И каким же ты меня видишь?

— Сейчас, например, мне смешно, что в твоем возрасте ты все еще такой безалаберный. У тебя вечно пустой холодильник. Картины ты так еще и не повесил. Ты часто не помнишь, где оставил свою машину. Тебя не приучили к порядку. Ты — лентяй. В последнее время тебе стало скучно жить.

— Безалаберность — это естественная реакция на маню порядка у моей матери.

— Ты до сих пор еще перебираешь телефоны в записной книжке, чтобы провести вечер с девушкой. Но все же ты не такой, как остальные. Ты другой. В тебе есть любопытство, творческая жилка, ты поездил по миру, рано научился приспосабливаться к жизни, продолжаешь развиваться. Единственное, что тебе пока не дается, — это поддерживать отношения с людьми. Я с тобой научилась держать нужную дистанцию, иначе ты и от меня бы убежал. Мне нужно было дать тебе время, чтобы ты раскрылся со мной. Я знаю, что рано или поздно ты повзрослеешь. В том смысле, что научишься организовывать свою жизнь, сделаешь ее более упорядоченной. Все станет более ясным. Я всегда так думала, и, по-моему, твоя хандра и твой интерес к Микеле стали своеобразной подсказкой, тропинкой к той самой двери, которую надо распахнуть, чтобы начать новый период в своей жизни.

— Какая еще дверь? Где она?

— Как бы тебе объяснить… Иногда такой дверью бывает человек. Даже в наших с тобой отношениях — ты открыл, дверь для меня, а я для тебя. Каждая встреча может привести к этой двери. Например, Микела могла бы стать для тебя путем к спасению. Ты мог бы найти в стимул для своего роста.

— Сильвия, ты меня знаешь, я не тот человек, который сядет в самолет и полетит к незнакомой женщине только потому, что она не выходит у него из головы.

— Жаль… Вместо того чтобы вариться в собственном соку, ты бы мог попытаться совершить неожиданный поступок. Придумай себе нового Джакомо, хотя бы на один раз. Что сейчас волнует тебя в жизни, о чем ты мечтаешь, о чем тебе приятно думать?

— Ты и так знаешь. Думать и мечтать я могу только о Микеле, потому что она для меня стала неизведанным миром, который не соприкасается с моей жизнью.

— Но если ты хочешь бежать от привычной жизни и Микела притягивает тебя к себе, то, может, она и есть та самая дверь, которую надо приоткрыть? Почему бы тебе не поехать в Нью-Йорк? Поезжай, поймешь, что ошибался, и вернешься назад. Но ты хотя бы сделаешь попытку.

— Даже если я полечу в Нью-Йорк, то что от этого изменится? Ладно, я ее встречу, если только смогу искать, но от этого я не стану другим.

— Как раз наоборот, потому что, по крайней мере, ты переборешь страх показаться смешным. Но ты предпочитаешь остаться здесь. Риск слишком велик.

— Но ей уже… тридцать шесть лет, а не пятнадцать.

— И что это значит? Это ничего не меняет. Ты совсем не знаешь женщин!

— Так, по-твоему, я не собираюсь ехать туда, не потому что это абсолютно бессмысленно, а потому что боюсь показаться смешным?

— Именно поэтому! Чтобы не побояться попасть дурацкое положение, надо набраться смелости. А с женщинами у тебя никогда ее не было. С Микелой ты не мог контролировать ситуацию, поэтому и отступил. История с ее женихом всего лишь попытка оправдаться. Я прекрасно знаю, что ты будешь делать, не первый год с тобой знакома. Еще неизвестно, какую новую легенду ты придумаешь, чтобы оправдать свое бездействие. Знаем, знаем твои приемчики, твои доводы и выводы, ты все готов использовать, лишь бы не нарушить привычный уклад своей жизни.

Неожиданно зазвонил телефон. Звонил Данте.

— Сильвия, угадай, кто это.

— Данте?

— Точно.

Несколько дней назад мне было приятно встретиться с ним, но теперь он замучил меня своими звонками и SМS-сообщениями. «Давай сходим в ресторан», — предлагал он, а мне этого не хотелось. Я чувствовал, что между нами не осталось ничего общего. Мы стали слишком чужими… У меня есть знакомые, с которыми я стараюсь не видеться, потому что после каждой встречи с ними я чувствую себя не в своей тарелке. Как будто они крадут у меня жизненную энергию, лишают сил. Данте был из их числа, к тому же он оказался слишком навязчивым. Иногда он хитрил и звонил мне с другого телефона. Но я догадывался, что это он, и не отвечал на звонок. На моем сотовом есть клавиша, нажав на которую можно отключить звуковой сигнал. Если нажать ее дважды, связь обрывается. Данте часто вынуждал меня нажимать эту клавишу.

— Ума не приложу, как сказать ему, что мне не хочется с ним встречаться. С женщиной не так-то просто расстаться, а с приятелем… «Данте, у нас с тобой нет ничего общего…» Нет, я так не могу. Придется ждать, когда он сам догадается.

— Если ты не можешь сказать ему об этом, рано или поздно он сам поймет. Честно говоря, я тоже представить себе не могу, как расстаться с подругой…

— В моей записной книжке он теперь не Данте, а Зануданте… Я и не думал, что он такой настырный, — звонит и звонит.

Я пристально посмотрел на Сильвию. По выражению моих глаз она обычно догадывается, когда я не намерен шутить, а собираюсь сказать нечто важное.

— Значит, по-твоему, я пожалею, если не сделаю этого?

— Если не ответишь Данте? — Потом, понимая, что речь идет о более серьезных вещах, она добавила. — Если ты о Микеле, то кто знает… В этом и есть прелесть риска.


 

БЕЗ ОТЦА

 

В семь лет я на двадцать минут стал гением. Потом наступил мрак. Мы с друзьями говорили о том, что утром в классе нам объясняла учительница. Она говорила, что Земля за двадцать четыре часа совершает полный оборот вокруг своей оси и за триста шестьдесят пять дней и шесть часов оборачивается вокруг Солнца. Поэтому каждые четыре года в календаре появляется 29 февраля. Шестью четыре — двадцать четыре. Еще она рассказывала о силе тяжести и о том, как далеко от нас находится Америка.

Один пожилой мужчина, живший в нашем доме, часто говорил, что Америка находится на другом краю света, а Париж, если мы хотим, он готов показать нам прямо сейчас. Для нас между Парижем и Нью-Йорком не было большой разницы, оба эти города находились как бы в другом мире. Но любопытство переваливало, и мы соглашались. Тогда он по одному хватал нас за уши и поднимал вверх. Я помню, что руками цеплялся за его запястья, стараясь уменьшить свой вес, — тогда было не так больно. Но все равно, уши после этого горели.

Пока мы болтались в его руках, он спрашивал нас, видим ли мы Париж. Это было жестоко. Он же на протяжении многих лет устраивал нам розыгрыш с носом. Захватывал чей-нибудь нос двумя пальцами, тянул его вниз, а потом сжимал пальцы в кулак, просовывал большой палец между указательным и средним и говорил:

— Вот твой нос, я его у тебя украл.

Забавный был старикан. Потом он умер. Такое бывает в жизни.

Моя мысль, которая на двадцать минут сделала из меня гения, состояла в следующем: «Если Земля верится, то Америка непременно окажется на том месте, где сейчас находимся мы. Надо только найти способ повиснуть в воздухе. Повиснуть надо на столько часов, на сколько разнится время между нами и Америкой. Совсем не обязательно лететь туда, достаточно зависнуть в воздухе, допустим, на вертолете, и, когда Америка, вращающаяся вместе с Землей, окажется под нами, на нее можно будет опуститься».

Почему-то мы решили, что Земля вращается в том же направлении, в каком едут машины по нашей дороге е односторонним движением. Мы начали прыгать вверх, чтобы убедиться, приземляемся ли мы чуть в стороне от места толчка. Это было важно. И должен сказать, что результаты наших опытов показали: Земля действительно вращается, и Америка, выходит, не так уж и далека от нас.

Я стал не только гением, но и кумиром всей ватаги, королем нашего двора.

В детстве я играл со многими мальчишками, но моим закадычным другом был, только Андреа. Он мне был как брат. Я спал у него дома, он ночевал у нас. В конце дня мы часто заходили перекусить к моей бабушке. Я это хорошо помню, потому что, сидя за столом с набитым ртом, мы все время спрашивали друг у друга:

— Хочешь увидеть аварию в туннеле?

Каждый из нас открывал рот и показывал кашицу из пережеванной пищи. Теперь мы с ним уже не такие близкие друзья.

В тот день, когда мои научные открытия сделали меня королем двора, мой отец, который почему-то оказался дома, а не на работе, долго разговаривал с матерью, после чего спустился в мое царство и позвал меня:

— Джакомо!

У него было странное выражение лица. Я пошел к нему навстречу, чтобы сообщить замечательную новость: его сын оказался гением, он должен знать об этом. Отец крепко обнял меня — я стал вырываться, мне не терпелось выпалить новость. Но он, глядя на меня повлажневшими глазами, сказал, что должен идти работать, и ушел со двора. Больше я его не видел. Отец маленького гения ушел из дому, оставив его одного с матерью.

А тем временем продавец овощей по прозвищу Всёзнаюя объяснил нам, что нельзя взлететь вверх и ждать, когда под тобой, появится Америка, потому что существуют воздушные течения, атмосфера, гравитация и масса всего прочего, о чем мне уже и не вспомнить, но дело уже было сделано: я перестал быть гением. Мне было досадно узнать об этом. Немного позже у меня появилась еще одна гениальная мысль, но я уже никому о ней не рассказывал. Я стал немного постарше. Я решил, что если лифт срывается вниз, то человек в кабине лифта уцелеет, если успеет подпрыгнуть на какую-то долю секунды раньше столкновения с полом. Кто знает, может, эта догадка и сработает…

С того дня, как отец ушел от нас, моя жизнь заметно изменилась. Я не был гением, у меня больше не было отца. Но прежде всего я стал единственной любовью и утешением для своей матери. Вначале мать говорила мне, что отец уехал по работе, но потом я увидел, как она набивает в черные мешки для мусора вещи, оставшиеся от отца, и догадался, что он больше не вернется. Я пытался остановить ее, плакал, просил, чтобы она прекратила делать это, а она, вся в слезах, крикнула мне, что все впустую, и залепила мне пощечину. Я ушел к себе в комнату и спрятал один из отцовских свитеров. Моя мать сразу не заметила эту пропажу, но однажды она застала меня в закрытом платяном шкафу, где я прятался и вдыхал сохранившийся запах отца. Я часто так делал: прятался и сидел, уткнувшись носом в свитер. Мать вырвала свитер у меня из рук, и больше я его не видел.

У меня осталось мало воспоминаний, связанных с отцом. Дома на всех фотографиях с ним на месте лица зияла дыра. Моя мать их все порезала. Есть ли на свете еще что-то более печальное? Смотреть на фотографию, на которой я, моя мать, а сбоку стоит тело с дыркой выше плеч? Хотя мой отец, даже когда еще жил с нами, никогда не уделял мне много внимания. Например, в субботу после обеда проходили матчи футбольного турнира между дворовыми командами — так на них меня всегда отвозила мать. Однажды отец сказал, что он сам отвезет меня на игру. Когда я услышал это, то сразу же решил, что сегодня будет лучшая игра в моей жизни. Я пообещал себе, что кровью изойду, но докажу ему, что я настоящий чемпион. И действительно, едва я вышел на поле, как принялся носиться как угорелый. Я помогал в защите, открывался на краю, получал мяч, пытался обыграть одного, второго соперника, прорывался к штрафной площади противника… После каждого удачного финта я взглядом искал отца среди зрителей.

Наконец мои усилия были вознаграждены. Я получил мяч в штрафной площадке и забил гол. Он не был уж очень красивым, но это было и не важно. Мяч залетел в ворота, и, когда мои товарищи обнимали и поздравляли меня, я все пытался вырваться из их объятий и посмотреть на отца. Но в ту минуту он отошел куда-то в сторону. Его не было видно. Потом я обнаружил его за припаркованной машиной. Он стоял и о чем-то спорил с женщиной, которую я раньше никогда не видел. Они так оживленно беседовали, что мне показалось: они знают друг друга сто лет.

Наша команда в тот день выиграла, но в машине, когда мы ехали домой, мне было грустно. А мой отец того даже не заметил. Он только спросил у меня:

— Ты чего так надулся? Вы же выиграли.

Но я ничего ему не ответил. По дороге домой мы больше не разговаривали.

У меня остались и другие, приятные, воспоминания. Например, поездки за город по воскресеньям. В машине я ехал стоя, держась за спинки передних кресел, и без умолку болтал с родителями. Мама сидела впереди справа, а отец сидел за рулем. Когда я уставал или когда мне становилось скучно, я повторял через каждые тридцать секунд, словно заезженная пластинка:

— Сколько еще осталось? Мы уже приехали? Сколько еще осталось? Мы уже приехали?

После бегства отца места в машине распределялись в таком порядке: мама за рулем слева, справа пустое сиденье, занятое пакетами с покупками.

Помню, как отец разговаривал со мной наедине в моей комнате, после того как я сделал то самое перед пришедшими к нам гостями. «То самое» — это когда в детстве я дергал себя за пипирку. Я не знал, что это дурно, мне нравилось, вот я и теребил ее. Однажды, когда в гостиной собрались родственники и друзья, я вышел к ним весь голый и, помахивая своим стручком, стал кричать им:

— Это очень здорово, попробуйте и вы…

Кто-то засмеялся, поэтому я еще усерднее принялся играть с пипиркой. Я был счастлив, что мое открытие их обрадовало. В тот же день отец сказал мне, что такие вещи делать нехорошо, нельзя. Я никак не мог понять — почему? Я все повторял отцу.

— Но это же здорово, попробуй сам.

Признаться, я и сейчас еще не понимаю, что же в этом плохого, и довольно часто этим занимаюсь. Весь секрет в том, чтобы не делать этого перед родственниками и друзьями. Но это сейчас, а тогда я в сексе вообще толком не разбирался. Видимо, Лючо был прав, когда в восемь лет подошел ко мне в школьном коридоре и спросил у меня:

— Джакомо, ты знаешь, что такое залупа?

— Нет.

— Ни фига себе… Да, старик, ты в сексе не сечешь…

Потом он повернулся и ушел.

И правда, мне про секс никто ничего не рассказывал.

Совсем не так поступил папа Сальваторе, который как-то сказал ему:

— Пора тебе кое-что узнать про секс… Иди-ка за мной. Спрячься в шкафу и смотри, что я буду делать с мамой.

Невероятно… Я ему так и не поверил.

У меня было замедленное сексуальное развитие. Из-за размера я не переживал, я страдал оттого, что в отличие от моих приятелей у меня долго не вырастали волосы, тогда как они уже могли делать прически на своих лобках. Обидно — у меня все еще гладкая кожица, а они все как один походили на Пеппе, южанина-калабрийца, ставшего мужчиной в девять лет.

Мои друзья наперебой рассказывали, как они дрочат и кончают, я же просто онанировал, как когда-то дома перед гостями. И то мне пришлось около часа пыхтеть, прежде чем я кончил в первый раз. Стручок просто весь горел. На нем можно было жарить овощи для барбекю. Но в конце, когда вытекла малюсенькая капелька, я был страшно горд. Незабываемое ощущение!

Моего отца тогда уже не было с нами. Я даже не знаю, сказал бы я ему об этом. Он мне тоже не про все рассказывал, наоборот, иногда он городил всякую чушь, и я ему верил. В моей комнате висел плакат с изображением гоночной машины из «Формулы-1», и отец сказал мне, что гонщик в шлеме — это он. Якобы до женитьбы ему довелось работать на заводе, где делают «феррари». Но это еще что — однажды, заговорщически подмигнув, он сообщил, что был другом самого Джузеппе Гарибальди. И я, проезжая по Каироли, смотрел на конную статую и обращался к ней:

— Привет, я Джакомо, сын Джованни.

После этого в школе, когда учительница рассказывала нам про Гарибальди, я поднял руку и сказал:

— А знаете, я с ним знаком. Он друг моего отца.

Все подняли меня на смех, но я тогда думал, что они мне просто завидуют.

Издевались надо мной и ребята постарше. Но у них была другая причина для насмешек. Однажды я услышал от отца практичный, как мне показалось, совет. Мол, для того чтобы сбить птицу без выстрела, достаточно насыпать ей соли на хвост. И я много раз пытался сделать это…

В школе я был единственным учеником, у кого отец ушел из дому. Были дети из нормальных, полных, семей, были, дети, у которых родители жили раздельно, были, конечно, дети, чьи родители официально состояли в разводе, и, наконец, мой случай. Мое положение полностью отличалось от их положения. Мой отец просто ушел. У меня не было выходных, которые я мог бы провести с отцом, как дети разведенных родителей, не было двойных подарков на Рождество и на день рождения. Мой отец почти полностью исчез из моей жизни и завел себе где-то новую семью. Теперь у меня есть сводная сестра.

Мои родители, по сути, оказались детьми, так и не сумевшими стать взрослыми. Но зато они сумели сделать ребенка — меня. Вот я перед вами. Как в фильме «Крамер против Крамера». Я был уже взрослым, когда увидел этот фильм в первый раз, и весь сеанс заливался слезами, как теленок. Только в кино из семьи ушла мать.

Некоторое время мама укладывала меня в постель вместе с собой. Иногда я был счастлив, иногда, наоборот, мне от этого становилось плохо. Например, когда мама плакала по ночам. Она стискивала меня, прижимая к себе. И чем сильнее она плакала, тем сильнее прижимала. Я сейчас ощущаю на себе ее запах. Запах потной кожи. Я чувствовал, что задыхаюсь. Мне не хватало воздуха. Мама наваливалась на меня всем телом, придавливала своей грудью. Ее цепочка с распятием отпечатывалась на моей щеке. Мне было больно, но я молчал. Временами она целовала меня в голову, и я чувствовал, как ее слезы капали на мои волосы. Иногда среди рыданий она со злобой говорила о мужчинах, особенно о моем отце. Я был еще ребенком, и ее слова не задевали меня. Ей нравилось напоминать мне, что отец нас не любил и поэтому бросил. В конце концов я стал радоваться, когда ложился спать один, потому что начал бояться матери. К тому же я ощущал свое полное бессилие — я не мог помочь ей в ее положении. Мне страшно хотелось снова увидеть свою мать такой, какой она всегда была, Когда отец еще жил с нами, мне хотелось стать моим отцом.

Подрастая, я стал ощущать ответственность за сложившееся положение. Я старался не огорчать свою мать, не разочаровывать ее, я старался быть хорошим мальчиком, добрым сыном. С детских лет я всегда делал то, что надо было делать. Я боялся разбить надежды матери, я не хотел разочаровать свою учительницу, весь мир, Бога, наконец.

Довольно скоро я почувствовал себя взрослым. Но я был вынужден быть таким, каким меня хотели видеть, хотя в иных обстоятельствах я мог бы вырасти совсем другим.

У меня всегда было сильно развито чувство ответственности, я понимал, что не должен требовать многого, что я сам должен научиться устраивать свою жизнь, что нельзя никого беспокоить зря. Когда бабушка брала меня на руки, чтобы я опустил конверт в щель почтового ящика, для меня наступал ответственный момент. Я должен был с честью выдержать это испытание. Я волновался и боялся ошибиться, ведь было два ящика: городской и «По всем другим направлениям». У меня в памяти осталось четкое воспоминание о притягательности этой надписи: «По всем другим направлениям». Я представлял себе далекие страны. Когда я стану взрослым, обязательно поеду туда — по всем другим направлениям, обещал я себе. А пока я старался делать все как положено и никого не разочаровывать.

Потом я заметил, что мама перестала плакать по ночам. Она больше не придавливала меня своим телом. Прошло уже больше года с тех пор, как ушел отец.

Однажды ночью, когда я спал в ее постели, я проснулся и услышал, как она с кем-то говорит по телефону. Я не разобрал, о чем она говорила, но через несколько минут после того, как она положила трубку, она взяла меня на руки и отнесла в мою комнату. Уходя, она плотно закрыла дверь.

Немного погодя я услышал, как мама снова с кем-то разговаривает, но уже не по телефону, а в прихожей. До меня доносился мужской голос. Я поднялся и подкрался к двери — мне не терпелось посмотреть, кто к нам пришел. Я успел разглядеть его, когда они проходили в гостиную. Это был мужчина с усами.

Той ночью мне было страшно. Даже не знаю почему. Помню, что мне было страшно и я чувствовал себя одиноким. Мне было очень одиноко. Моя мать стала другой женщиной — далекой, словно ее отрезали от меня.

Однажды под Рождество мама привела меня в офис, где работала. Там отмечали праздник, среди прочих был и этот мужчина. Как выяснилось, он был ее начальником. Теперь они живут вместе.

Не могу сказать, связано ли это с уходом моего отца, но только людям я никогда не доверял, а особенно женщинам.

Мне тридцать пять лет. Мой отец умер, когда мне было двадцать пять. С матерью я почти не разговариваю. Мои отношения с родителями: отец меня бросил, а мать никогда меня не понимала.

Когда я узнал, что отец умер, что-то произошло во мне. Я не испытывал ни злости, ни горечи. Но в течение нескольких дней я жил в постоянном напряжении. Странно, он давно ушел от нас, но, когда человек отправляется в мир иной, трудно с этим примириться.

Довольно скоро после его смерти я стал жить один, а усатый мужчина окончательно переселился к моей матери.

Мать всегда была одержима чистотой. За обеденным столом я, как правило, сидел один, потому что мама, поставив передо мной тарелку, сразу же принималась мыть кастрюлю и плиту. У нас в доме полы и мебель сверкали как зеркало. Любой человек, по какой бы причине ни заходил, всегда слышал от моей матери одну и ту же фразу: «Извините за беспорядок». При этом я всегда оглядывался: все было в идеальном порядке. Я с детских лет ничего не пачкаю.

Время шло, и вот я стал подростком. Естественно, мне хотелось найти для себя свой угол, где дышалось бы свободнее, но мать продолжала относиться ко мне так, что я чувствовал себя кругом виноватым. Иногда я чувствовал свою вину еще до того, как она делала мне замечание. Ее чрезмерное внимание душило меня. Мать баловала меня, у меня было все, что нужно, но каждый раз она перечисляла свои заслуги в моем воспитании и образовании. И я попал в западню.

С матерью я постоянно ощущал свою неправоту. С годами я понял, что ее поведение было болезненным желанием привязать меня к себе из страха, что и я могу оставить ее.

Между мною и жизнью всегда стояла моя мать. Она не оставляла без внимания и порой убийственных комментариев любое мое действие Я не мог спокойно выпить стакан воды: «Помой потом стакан», я не мог спокойно войти в дом: «Сними ботинки… Положи на место… Не ложись на кровать. Погаси свет…» Когда я мылся в душе, она стучала в дверь: «Осторожней, не лей воды на пол». Или как вам такая фраза: «Кишечник надо очищать»? Страдая запорами, я слышал ее почти ежедневно. Эти бесконечные одергивания, сложившись в комплекс, преследуют меня и по сей день, и избавиться от них, боюсь, не так-то просто.

В тот вечер, когда я узнал, что мой отец умер, я решил приготовить себе ванну. Я не закрыл кран, и вскоре вода начала переливаться через край, но я даже не шевельнулся. Я неподвижно лежал и смотрел, как стекает вниз. Потом я полчаса вытирал пол. На меня это оказало терапевтическое воздействие — это был первый смелый поступок в моей жизни.

Через несколько дней после смерти отца меня вызвали к нотариусу на вскрытие завещания. Этот вызов меня удивил и потряс. Я не знал, что делать. Мне не хотелось идти туда, но я все же пошел. Кроме меня там были моя сводная сестра и ее мать — подруга моего отца. В комнате нотариуса, читавшего текст завещания, стояла такал тишина, что я вряд ли ее забуду. Отец оставил мне в наследство маленькую однокомнатную квартиру. Я сразу подумал, что они будут ненавидеть меня за это. Мне было стыдно, но я молчал.

Через какое-то время, подписав все документы, я быстро попрощался и чуть не бегом направился к выходу. Подруга моего отца окликнула меня, когда я был уже на лестнице. Она спустилась ко мне и спросила, не хочу ли я выпить ними кофе.

— Извините, но я спешу.

— Жаль… Ну, тогда прощайте.

— Вы знаете, я выпью с вами кофе, я успею.

Представьте себе сюрреалистическую картину: я, моя сводная сестра Элена и ее мать Рената сидим вместе за столиком в баре. Всем троим немного не по себе. Первое, что я открыл для себя: они вовсе не испытывают ненависти ко мне. Наоборот, они знали, что я получу квартиру, они говорили об этом с отцом. Элена даже предложила обменяться телефонами. Номера были внесены в книжку, но я уже знал, что не захочу больше видеть этих особ. Я не мог этого допустить. К тому же сестра мне понравилась.

Мы просидели в баре меньше получаса. Когда Рената сказала: «Твой отец тебя очень любил», — я поднялся, пробормотал: «До свидания» и вышел из бара.

В квартире, оставленной отцом, жить мне не хотелось. В течение нескольких лет я сдавал ее, потом продал и вырученные деньги вложил в фирму Алессандро.

Квартира стала предметом долгих споров с моей матерью. Она была против того, чтобы я принял ее.

Когда мой отец ушел из дому, мой мать ничего не хотела брать от него. Она отказывалась даже от денег. Это я знаю, потому что она сама мне об этом говорила и не один раз. Думаю, после разрыва с отцом моя мать больше страдала из-за оскорбленной гордости, чем из-за потери любви. Мне вообще кажется, что честно выразить любовь можно только при полном отрицании эгоизма. У моей матери это не получилось. В отношении ко мне она была безупречна: я всегда был сыт, чисто одет и все такое. Но при этом она не уставала повторять: все, что она делает, она делает ради меня. Но даже ее любовь ко мне не была лишена эгоизма: она как бы соревновалась с отцом и окружающим миром. И, по большому счету, я думаю, она любила только себя.


Дата добавления: 2015-12-07; просмотров: 56 | Нарушение авторских прав



mybiblioteka.su - 2015-2018 год. (0.025 сек.)