Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Среда, 14 Ноября

Читайте также:
  1. Воскресенье, 16 ноября
  2. Воскресенье, 23 ноября
  3. Воскресенье, 30 ноября
  4. Вторник, 11 ноября
  5. День второй. 23 ноября 2013 года, суббота
  6. На 9 ноября 2014 года
  7. Ноября 199...
Помощь в написании учебных работ
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь

 

Утром я спросила Бена, были ли у него когда-нибудь усы. Я запуталась и не могла понять, что было правдой, а что вымыслом.

Я проснулась рано, и в отличие от предыдущих дней, я не была ребёнком. Я чувствовала себя взрослой. Сексуальной. В голове не возник вопрос: почему я лежу в кровати с каким-то мужчиной? Было интересно другое: кто он? и чем мы занимались?

В ванной я с ужасом увидела своё отражение в зеркале, но фотографии вокруг него говорили, что это правда. Я заметила имя мужчины, Бен, и оно каким-то образом показалось мне знакомым. Мой возраст, мой брак, эти факты сначала не говорили мне ничего, но потом, казалось, заставили меня начать вспоминать. Они были похоронены, но не глубоко.

Доктор Нэш позвонил мне почти сразу же, как Бен ушёл на работу. Он напомнил мне о дневнике и сказал, что позже заедет за мной, чтобы забрать мои анализы. Я принялась читать дневник.

В дневнике были некоторые факты, которые я помнила, а, возможно, и целые описанные мной эпизоды. Как будто какие-то остатки памяти пережили ночь. Именно поэтому мне нужно было убедиться, что факты в дневнике правдивы. Я позвонила Бену.

- Бен, - сказала я, когда он ответил, что не занят. - У тебя когда-нибудь были усы?

- Что за странный вопрос! - сказал он. Я услышала звон ложки о чашку и представила, как он кладёт сахар в кофе, а на столе перед ним лежит газета.

Я почувствовала себя неловко. Не зная, что я могу ему рассказать, а что нет.

- Я просто..., - начала я. - Кажется, я кое-что вспомнила. Тишина.

- Вспомнила?

- Да, - ответила я. - Думаю, да.

В моей голове промелькнуло то, о чём я писала, его усы, нагое тело, эрекция, и всё то, о чём я вспомнила вчера. Мы в кровати. Целуемся. Воспоминания вспыхнули, а затем исчезли. Неожиданно, мне стало страшно.

- Я просто вспомнила тебя с усами.

Он засмеялся. Я услышала, как он поставил на стол чашку, и земля начала уходить из- под ног. Может быть, всё, что я написала ложь. Я же писательница. Или, по крайней мере, была. Осознание бесполезности моих логических построений больно ударило по мне. Я же писала не реальные факты, а вымысел, поэтому моё утверждение, что я писательница может быть так же вымыслом. В таком случае то, что я написала, не вымысел. У меня закружилась голова. И всё же я чувствовала, что права. Я говорила это себе. Плюс я владела методом слепой печати. Или я просто написала это...

- Так у тебя были усы? - с отчаянием спросила я. - Просто... Это очень важно.

- Дай подумать, - сказал он. Я представила, как он закрывает глаза, кусая нижнюю губу, изображая сосредоточенность.

- Думаю, у меня когда-то были усы. Совсем недолго. Много лет назад. Я и забыл... - он замолчал, а потом добавил. - Да. Я носил усы. Всего-то неделю или около того. Давным- давно.

- Спасибо, - сказала я с облегчением. Земля под ногами снова начала обретать твёрдость.

- С тобой всё нормально? - спросил он, и я ответила, что да.

 

Доктор Нэш заехал за мной в полдень. Он предложил мне сначала поехать пообедать, но я была не голодна. Скорее нервничала.

- Мы встретимся с моим коллегой, - сказал он в машине. - Доктором Пакстоном. Я ничего не ответила.

- Он эксперт в области функциональной визуализации пациентов с такими проблемами, как у тебя. Раньше мы работали вместе.

- Хорошо, - сказала я. Мы застряли в пробке.

- Я тебе вчера звонила? - спросила я. Он ответил, что да.

- Ты читала дневник?

- Большую часть. Я пропускала некоторое моменты. Он уже довольно длинный. Он заинтересовался:

- И какие части ты пропускала? Я задумалась на мгновение:

- Части, которые казались мне знакомыми. Такое ощущение, как будто они напоминали мне то, что я и так уже знаю. Уже вспомнила...

- Это хорошо. - Он посмотрел на меня. - Очень хорошо. Я почувствовала прилив удовольствия.

- Так почему я тебе звонила? Вчера?

- Ты хотела узнать, правда ли, что ты написала роман, - ответил он.

- И что? Я и вправду написала роман? Он повернулся ко мне и улыбнулся:

- Да. Да, ты написала его.

Машины снова двинулись, и мы тоже тронулись с места. Я почувствовала облегчение. Я так и знала, что написанное мной правда. Теперь я расслабилась и могла наслаждаться поездкой.

 

Доктор Пакстон был старше, чем я ожидала. Он был одет в твидовый пиджак. Седые волосы необузданно росли из ушей и носа. Он выглядел так, как будто ему пора на пенсию.

- Добро пожаловать в Винсент холл имиджинг центр, - сказал он, когда доктор Нэш представил нас друг другу, а, потом, не отрывая глаз от меня, подмигнул и пожал мне руку.

- Не волнуйтесь, - добавил он. - Всё не так грандиозно, как звучит. Входите. Давайте я устрою вам экскурсию.

Мы вошли в здание.

- Мы прикреплены к здешнему госпиталю и университету, - сказал он, когда мы прошли через главный вход.

- Которые могут быть одновременно и благословением и проклятьем.

Я не поняла, о чём он говорит и ждала, что он пояснит, но он ничего больше не сказал.

Я улыбнулась.

- Правда? - спросила я. Он пытается помочь мне, поэтому мне хотелось быть вежливой.

- Каждый хочет, чтобы мы делали всё, - он засмеялся. - Но никто не хочет платить нам за это.

 

Мы прошли через комнату ожидания. Она была усеяна пустыми стульями, выброшенными пластиковыми стаканами и такими же журналами, которые мне покупал Бен, Радио Таймс, Хелло!, а теперь к ним прибавились ещё и Кантри лайф и Мэри Клер.

Комната выглядела так, как будто недавно здесь была вечеринка, которую люди покидали в спешке. Доктор Пакстон остановился у двери.

- Хотите посмотреть центр управления?

- Да, - ответила я.

- МРТ - достаточно новая технология, - он сказал, когда мы вошли. - Вы слышали об МРТ? Магнитно-резонансной томографии?

Мы стояли в маленькой комнате, освещённый лишь призрачным светом компьютерных мониторов. Одна стена была занята окном, за которым была ещё одна комната, в которой стоял цилиндрический аппарат, из него, как язык, торчала кровать.

Я начала испытывать чувство страха. Мне было ничего известно об этой машине.

Откуда бы мне знать что-либо о ней, если у меня нет воспоминаний.

- Нет, - ответила я. Он улыбнулся.

- Извините. МРТ - довольно стандартная процедура. Это что-то типа рентгеновских лучей, проходящих через тело. Здесь мы используем те же методы, которые позволяют посмотреть, как работают функции мозга.

Затем заговорил доктор Нэш, впервые за долгое время, и его голос вучал слабо, почти робко. Интересно, от был в восторге от доктора Пакстона, или отчаянно пытался произвести на него впечатление.

- Если у кого-нибудь обнаруживается опухоль головного мозга, то нам нужно просканировать голову, чтобы выяснить, где именно она располагается, какая именно часть мозга поражена. Мы можем увидеть структуру мозга. Функциональный МРТ позволяет увидеть, какую часть мозга вы используете, выполняя те или иные задачи. Мы хотим посмотреть, как твой мозг обрабатывает воспоминания.

- Какие части мозга загораются, на самом деле, - сказал Пакстон. - Куда текут электрические соки.

- И как это поможет? - спросила я.

- Мы надеемся, это поможет нам определить, где находится повреждение, - сказал доктор Нэш. - Какие процессы идут неправильно. Что работает не так.

- А это поможет вернуть воспоминания? Он помолчал, а затем сказал:

- Мы надеемся на это.

Я сняла обручальное кольцо и серьги и положила их в пластиковый лоток.

- Тебе придётся здесь оставить ещё и свою сумку, - сказал доктор Пакстон, а затем спросил меня, проколото ли у меня ещё что-нибудь.

- Вы бы удивились, если бы узнали, что себе только не прокалывают люди, - сказал он, когда я отрицательно покачала головой.

- Будет немного шумно. Тебе понадобится вот это, - он протянул мне оранжевые затычки для ушей. - Готовы?

Я замялась:

- Я не знаю.

Страх начал подбираться ко мне. Комната, казалось, съёжилась и стала темнее, а за

 

стеклом маячил сканер. У меня было чувство, что я уже видела этот сканер или точно такой же.

- Не уверена, - сказала я.

Доктор Нэш подошёл ко мне и положил свою руку на мою.

- Это абсолютно безболезненно, - сказал он. - Просто немного шумно.

- Это безопасно?

- Совершенно. Я буду здесь, прямо за стеклом. Я буду видеть тебя всё время, пока ты будешь в сканере.

Должно быть, я по-прежнему выглядела неуверенной, поэтому доктор Пакстон добавил:

- Не волнуйтесь. Вы в надёжных руках, моя дорогая. Ничего плохого не случится. Я посмотрела на него, он улыбнулся и сказал:

- Можете думать, что ваши воспоминания потерялись где-то в вашей голове. И всё, что мы делаем - это пытаемся найти с помощью этой машины, где именно.

Внутри было холодно, несмотря на одеяло, которым меня укутали, и темно, вне зависимости от того, что красный свет мигал, освещая комнату и зеркало, висевшее в рамке в нескольких сантиметрах над моей головой, наклонённое таким образом, что отражало изображение на экране компьютера, который был установлен где-то в другом месте.

Помимо затычек для ушей у меня ещё были наушники, с помощью которых, как они сказали, будут связываться со мной, но сейчас они молчали. Я ничего не слышала, кроме отдалённого шума, звука собственного тяжёлого дыхания и глухого стука сердца.

В правой руке я сжимала пластиковый шарик, наполненный воздухом.

- Сожми его, если тебе нужно будет сказать что-нибудь, - сказал доктор Пакстон.

- Мы тебя не услышим, если ты что-нибудь скажешь.

Я гладила по эластичной поверхности шарика и ждала. Я хотела закрыть глаза, но они сказали, что мне нужно держать глаза открытыми и смотреть на экран. Поролоновые клинья крепко держали мою голову. Я не смогла бы двинуться, даже если бы захотела. А одеяло укутывало меня, как саван.

Воцарилась тишина, потом послышался щелчок. Такой громкий, что, несмотря на затычки для ушей, я вздрогнула, и за ним последовал второй, а затем третий щелчок. Не знаю точно, низкий звук шёл из машины или из моей головы. После мгновения тишины чудовище проснулось и загрохотало.

Я вцепилась в резиновую грушу, как в последнюю надежду, но не сжала её, а затем опять шум, словно звук тревоги или дрели, снова и снова, невероятно громкий, такой громкий, что всё моё тело сотрясало с каждым новым включением.

Я закрыла глаза. Тут же в моей голове возник голос:

- Кристина. Пожалуйста, открой глаза! Они каким-то образом видели меня.

- Не волнуйся всё в порядке.

В порядке? Да что они об этом знают? Что они знают о том, что такое быть мной, лежать здесь, в городе, которого я не помню, с людьми, которых я никогда не встречала? Мне подумалось, что я плыву, без якоря, отданная на милость ветрам.

Другой голос. Доктора Нэша:

- Посмотри, пожалуйста, на картинки. Подумай о том, что на них изображено, скажи это, но только самой себе. Не произноси ничего вслух.

Я открыла глаза. Надо мной в маленькой зеркале были рисунки, один за одним, белые

 

на чёрном. Человек, лестница, стул, молоток.

Я произносила название предметов, когда они появлялись, а в конце на экране зажглась надпись "Спасибо! А теперь расслабьтесь!" И я сказала это самой себе, чтобы чем-нибудь заняться, в тоже время, раздумывая, как хоть кто-нибудь смог бы расслабиться в брюхе этой ужасной машины.

Ещё одна инструкция загорелась на экране: "Вспомни событие из прошлого."

А ниже: "Вечеринку."

Я закрыла глаза. Я попыталась думать о вечеринке, которую я вспомнила, когда мы с Беном смотрели фейерверк. Я попыталась представить себя на крыше с подругой, услышать шум вечеринки под нами, почувствовать вкус фейерверка в воздухе. Появились картинки, но они казались нереальными. Сейчас я уже не понимала, вспомнила я их или выдумала. Я попыталась увидеть Кита, вспомнить, как он игнорировал меня, но ничего не получилось. Эти воспоминания снова были потеряны. Похоронены, как будто бы навсегда, но сейчас я, по крайней мере, знаю, что они существовали, что они где-то спрятаны.

Мои мысли обратились к праздникам в детстве. День рождение с мамой, тётей и двоюродной сестрой Люси. Твистер. Передай пакет. Музыкальные стулья. Музыкальные скульптуры. Мама кладёт сладости в пакеты, чтобы использовать их в качестве приза. Сандвичи, намазанные мясными и рыбными консервами, с обрезанными корками. Бисквиты и желе.

Я вспомнила белое платье с оборками на рукавах, кружевные носочки, чёрные туфли. Мои волосы тогда ещё были светлыми. Я сидела на столе перед тортом со свечами. Я сделала глубокий вдох, наклонилась вперёд и подула. Дымок поднялся в воздух.

Нахлынули воспоминания о другой вечеринке. Я увидела себя дома, выгадывающую из окна спальни. Я голая. Мне семнадцать. На улице раскладные столы установлены длинными рядами, заставлены кувшинами с апельсиновым соком и подносами с сосисками и сандвичами. Британские флаги везде, в каждом окне. Голубой. Красный. Белый. Дети в маскарадных нарядах, пиратов, волшебников, викингов, и взрослые, пытающиеся составить их в команды для эстафеты с яйцами в ложках.

Я увидела свою маму на другой стороне улицы, завязывающую завязки плаща на шее Мэтью Сопера, а прямо под окном в шезлонге сидел отец со стаканом сока.

- Возвращайся в кровать, - сказал голос. Я повернулась. Дейв Сопер сидел на моей односпальной кровати, под постером "The Slits".

Белая простыня, в которую он завернулся, забрызгана кровью. Я не сказала ему, что у меня это первый раз.

- Нет. Вставай! Тебе нужно одеться до того, как мои родители вернутся. Он засмеялся, хотя и не зло:

- Да, ладно тебе!

Я натянула джинсы.

- Нет, - ответила я и взяла футболку. - Вставай. Пожалуйста.

Он выглядел разочарованным. Я не думала, что это произойдёт, но это не значит, что я этого не хотела, и теперь мне нужно было побыть одной. И это не имело к нему вообще никакого отношения.

- Хорошо, - сказал он, вставая. Его тело было бледным и тощим, а его пенис нелепым. Я

 

отвела глаза к окну, пока он одевался.

"Мой мир изменился, - подумала я тогда. - Я переступила черту, и уже не могу вернуться обратно".

- Ну, тогда, пока, - сказал он, но я не ответила. И даже не оглянулась, пока он не ушёл. Голос в ушах вернул меня в действительность:

- Хорошо. А теперь ещё картинки, Кристина, - сказал доктор Пакстон. - Просто посмотри на каждую и скажи себе, что или кто это. Хорошо? Готова.

Я тяжело сглотнула. Что они покажут мне? Кого? Насколько это может быть плохо? "Да", - подумала я про себя, и мы начали.

Первая фотография была чёрно-белой. Ребёнок, девочка, четырёх-пяти лет, на руках у женщины. Девочка показывала на что-то, и они обе смеялись, а на заднем плане, немного не в фокусе, ограждение, к обратной стороне которого прислонился тигр.

"Мать", - подумала я про себя. - "Дочь. В зоопарке".

А потом, шокированная догадкой, я посмотрела на лицо ребёнка и поняла, что эта маленькая девочка - я, и это моя мама. У меня перехватило дыхание. Я не могла вспомнить ходила ли я когда-нибудь в зоопарк, и всё же, мы там были, вот оно доказательство.

"Я", - сказала я про себя, вспомнив, что мне велели делать.

Мама. Я посмотрела внимательно на экран, пытаясь выжечь её образ у себя в голове, но фотография исчезла, и её место заняла другая, на которой была так же изображена моя мама, но старше, но всё же не такая старая, чтобы ходить с тростью, на которую она опиралась. Она улыбалась, но выглядела измученной, её глаза глубоко запали, а лицо было тонким.

"Моя мама", - подумала я снова, а на ум пришли другие не прошеные слова: болеет. Я невольно закрыла глаза и с трудом заставила себя открыть их снова.

Я начала сжимать в руке шарик.

Передо мной замелькали картинки, я распознала лишь несколько из них. На одной была подруга, которую я видела в своих воспоминаниях, и с трепетом я узнала её практически сразу. Она выглядела так, как я себе представляла. Она курила, и у неё были рыжие распущенные волосы, старые голубые джинсы и футболка. На другой фотографии она же с коротко постриженными покрашенными в чёрный волосами и солнцезащитными очками на голове.

Далее фотография моего отца. Он выглядел так, когда я была маленькой девочкой, улыбающийся, счастливый, читающий газету в нашей гостиной. А затем наша с Беном фотография. На ней мы стоим с другой парой, которую я не узнала.

На других фотографиях были незнакомцы. Чёрная женщина в форме медсестры, ещё одна одетая в костюм женщина, которая сидела у книжного шкафа, глядя с серьёзным выражением лица поверх очков в форме полумесяцев. Мужчина с рыжими волосами и круглым лицом, другой - с бородой. Ребёнок шести-семи лет, мальчик ест мороженое, и позже тот же мальчик сидит за столом и рисует. Группа людей, стоящая в разнобой, смотрит в камеру. Мужчина, привлекательный, с чёрными немного длинноватыми волосами, в затемненных очках на прищуренных глазах и шрамом на нижней части лица.

Фотографии шли одна за одной, а я смотрела на них и пыталась понять, что на них изображено, вспомнить, как они были, и были ли вообще, вплетены в гобелен моей жизни. Я делала то, что меня попросили. И у меня хорошо получалось, но всё же я начинала паниковать.

Жужжание машины, казалось, нарастало, становясь всё громче и выше, пока не стало

 

похожим на звук тревоги, и мой желудок сжался. Я не могла дышать, поэтому закрыла глаза. Одеяло начало давить на меня, оно стало таким тяжёлым, словно мраморная плита, из-за чего у меня появилось чувство, что я тону. Я сжала правую руку, но она сама по себе собралась в кулак, пальцы сомкнулись на пустоте. Ногти впились в кожу. Я уронила шарик. Я закричала, бессловесным криком.

- Кристина, - послышался голос. - Кристина.

Я не знала, кто это говорил, и что хотел, чтобы я сделала. Я снова закричала и начала скидывать одеяло.

- Кристина! - В этот раз громче, и затем послышался звук сирены, дверь открылась.

Голоса наполнили комнату, руки дотрагивались до меня, рук, ног и груди. Я открыла глаза.

- Всё в порядке, - сказал доктор Нэш. - Всё хорошо. Я здесь.

Когда они меня успокоили заверениями, что всё хорошо, и отдали мне мою сумку, серёжки и обручальное кольцо, мы с доктором Нэшем пошли в буфет.

Он был длинным и маленьким с оранжевыми пластиковыми стульями и жёлтыми столами. Подносы с увядшей выпечкой и сандвичами засыхали в резком, бьющем в глаза свете. В моём кошельке не оказалось денег, но я разрешила доктору Нэшу купить мне чашку кофе и кусок морковного пирога, а затем, пока он платил, заняла место у окна. На улице было солнечно, длинные тени лежали на траве во внутреннем дворике. Газон усеян фиолетовыми цветами.

Доктор Нэш выдвинул стул из-под стола. Казалось, что сейчас, когда мы остались наедине, он расслабился.

- Вот ты где, - сказал он, ставя поднос передо мной. - Надеюсь, всё в порядке.

Я увидела, что себе он купил чай. Пакетик всё ещё плавал в густоватой жидкости, когда он добавил в неё сахар из вазочки, стоящей в середине стола.

Я сделала глоток и скривилась. Он был слишком горьким и слишком горячим.

- Всё в порядке, - сказала я. - Спасибо.

- Извини, - сказал он мгновение спустя. Сначала я подумала, что он просит прощение за кофе.

- Я не знал, что нахождение там будет для тебя таким мучительным.

- Эта машина вызывает страх закрытого пространства, - сказала я. - И ещё она шумная.

- Да, конечно.

- Я уронила кнопку экстренного вызова.

Он ничего не ответил, вместо этого помешал чай, выловил чайный пакетик и положил его на поднос, а потом сделал глоток.

- Что случилось? - спросила я.

- Сложно сказать. Ты запаниковала. В этом нет ничего необычного. Как ты и говоришь, там не особенно комфортно.

Я посмотрела на кусок своего нетронутого, сухого пирога.

- Фотографии. Кто на них? Откуда они у вас?

- Из разных мест. Некоторые из твоих медицинских файлов. Бен отдал их ещё несколько лет назад. Для этого эксперимента я попросил тебя принести из дома парочку из тех, что висят у тебя вокруг на зеркале. Некоторые фотографии людей, с которыми ты не знакома. Мы их называем контрольными образцами. Мы перемешали все фотографии. Есть там и несколько изображений людей, которых ты знала в очень юном возрасте, людей, которых ты должна или можешь помнить. Семья. Друзья из школы. Остальная часть - люди из той части

 

жизни, которую ты определённо точно не помнишь. Мы с доктором Пакстоном хотим выяснить, есть ли разница в том, как ты пытаешься получить доступ к воспоминаниям разных периодов. Самая сильная реакция была, конечно же, на твоего мужа, но ты реагировала и на других. Даже несмотря на то, что ты не помнишь людей из прошлого, нервное возбуждение, безусловно, было.

- Кто эта женщина с красными волосами? - спросила я. Он улыбнулся:

- Возможно, старая подруга?

- Ты знаешь, как её зовут?

- Боюсь, что нет. Эти фотографии были в твоём деле, но они непомеченные. Я кивнула. Старая подруга. Я это и так знаю. Я хочу узнать её имя.

- Ты говорил, что я реагировала на фотографии...

- На некоторые.

- Это хорошо?

- Нам нужно изучить результаты подробнее прежде, чем мы сможем сделать какие- нибудь выводы. Это абсолютно новые исследования, экспериментальные.

- Понятно.

Я отломила уголок морковного пирога. Он тоже был слишком горьким, а глазурь слишком сладкой. Я предложила ему свой пирог, он отказался, похлопав по животу.

- Приходится следить за ним! - сказал он, хотя я не видела причин для беспокойства.

Его живот был почти плоским, но, похоже, с возрастом он мог превратиться в пузо.

Сейчас, однако, он был молод, и возраст едва ли сказался на нём.

Я подумала о своём теле. Я не толстая, у меня даже нет избыточного веса, и всё же оно меня удивляет. Когда я сижу, оно принимает совсем не такую форму, которую я ожидаю. Мои ягодицы обвисают, бёдра трутся друг о друга, когда я скрещиваю их. Я наклонилась вперёд, чтобы взять кружку, и грудь переместилась в бюстгальтере, как бы напоминая, что она существует.

Когда я принимала душ, чувствовала лёгкое колебание под руками, едва заметное. Я существенно больше, чем я думала, я занимаю больше месте, чем мне кажется. Я не маленькая девочка, компактная, с кожей, плотно обтягивающей кости. Я даже не подросток, моё тело уже начало покрываться слоем жира.

Я посмотрела на остатки торта и задумалась о том, что произойдёт в будущем. Возможно, я буду становиться всё больше и больше. Сначала я стану пухленькой, потом толстой с вздутым, как воздушный шарик, животом. Или же я останусь такой же, как сейчас. Но я никогда не привыкну к своему телу. Вместо этого я буду наблюдать, как морщины на моём лице становятся всё глубже и глубже, как на руках нарастает кожа, как у луковицы, и как я превращаюсь в старуху, день за днём, постепенно, в зеркале ванной.

Доктор Нэш наклонил голову вниз и почесал её. Через волосы просматривалась кожа, волосы стали реже на макушке.

"Он ещё не заметил этого, - подумала я, - но однажды заметит". Возможно, он увидит свою фотографию, снятую сзади, или неожиданно поймёт это в примерочной, или у парикмахера, который прокомментирует данный факт, или услышит от своей девушки.

"Возраст всех нас застаёт врасплох, - подумала я, - когда он поднял голову. Разными способами".

- О, - сказал он с оживлением, которое казалось вынужденным. - Я кое-что принёс тебе.

 

Подарок. Не совсем подарок, скорее то, что ты хотела бы иметь.

Он наклонился и взял портфель с пола.

- Возможно, у тебя она уже есть, - сказал он, открывая его, и вытащил свёрток. - Вот ты

 

где.

 

 

Я знала, что это, ещё до того, как взяла в руки. Что ещё это могло быть? Свёрток был

 

тяжёлый, в мягком конверте, запечатанном лентой. Моё имя было написано чёрным маркером. Кристина.

- Это роман, который ты написала.

Не знаю, что я чувствовала в этот момент. - "Доказательство", - подумала я.

Доказательство того, что я что-то написала, оно мне понадобится завтра.

Внутри конверта лежала книга. Я вытащила её. Она была в мягкой обложке, не новая. След от чашки с кофе на обложке, а уголки страниц пожелтели от старости. Интересно, доктор Нэш дал мне свою книгу, и была ли она всё ещё в печати. Когда я держала её в руках, я вспомнила себя, как и несколько дней назад. Моложе, гораздо моложе, протягивающую руку к роману, в надежде найти путь к следующему. Каким-то образом я знала, что это не сработало, второй роман так и не был закончен.

- Спасибо, - сказала я. - Спасибо тебе. Он улыбнулся:

- Не за что.

Я положила её в пальто, где она всю дорогу домой, билась словно сердце.

Когда я вернулась домой, я бегло просмотрела роман. Я хотела написать в дневник как можно больше из того, что я помню, до того, как вернётся Бен, но как только я закончила и спрятала его, я торопливо спустилась вниз, чтобы должным образом рассмотреть то, что мне дали.

Я перелистала книгу. На обложке был нарисованный пастелью стол, на котором стояла пишущая машинка. На её каретке сидела ворона, наклонив голову набок так, как будто читала то, что было напечатано на бумаге. Над вороной было написано моё имя, ещё выше название.

"Для утренних пташек". Кристина Лукас.

Руки начали трястись, когда я открыла книгу. На титульном листе было посвящение: "Посвящается моему отцу.

Я скучаю по тебе".

Я закрыла глаза, погрузившись в воспоминания. Я увидела своего отца, лежащего на кровати под ярким белым светом. Его кожа была полупрозрачной, покрытая потом настолько, что он словно сиял. Я увидела трубку в его руке, пакет с прозрачной жидкостью, свисающий со стойки с капельницей, картонный лоток и ёмкость с таблетками. Медсестра проверяет пульс и давление. Он не просыпается. Моя мама сидит на краю кровати, пытается не плакать, я же стараюсь заставить себя заплакать.

Затем появился запах. Срезанных цветов и земли. Сладкий и болезненный. Я увидела день, когда мы его кремировали. Я одета в чёрное, что, я каким-то образом знала, не было чем-то необычным, но на этот раз у меня не было макияжа. Моя мама сидит рядом с бабушкой. Шторки открываются, гроб вползает внутрь, и я плачу, представив, что мой отец превращается в пепел. Мама сжимает мою руку, а потом мы идём домой и пьём дешёвое игристое вино и едим сандвичи, а когда солнце садится, она растворяется в полумраке.

Я вздохнула. Видение исчезло, и я открыла глаза. Мой роман был прямо передо мной.

 

Я перевернула титульный лист, далее шло вступительное слово:

"Тогда она нажала правой ногой на педаль газа, двигатель взвыл, и она отпустила рули и закрыла глаза. Она знала, что произойдёт. Она знала, к чему это приведёт. Она всегда знала".

Я пролистала книгу до середины и прочитала там параграф, а затем ещё один ближе к концу.

Я писала о женщине по имени Лу, о её муже, которого, думаю, зовут Джордж, а действия романа разворачиваются во время войны.

Я почувствовала разочарование. Я не знаю, на что я надеялась, может быть, на то, что это будет автобиография? Но, кажется, что этот роман не даст полных ответов на мои вопросы.

"И всё же, - подумала я, когда перевернула книгу, чтобы посмотреть на заднюю обложку, - я написала её и опубликовала".

На обороте книги не было фотографии автора. На её месте была размещена короткая биография.

"Кристина Лукас родилась в 1960 году на севере Англии. Она читала курс Английского в Университетском колледже Лондона. Затем переехала в Лондон и поныне живет там. Это её первый роман".

Я улыбнулась, почувствовав прилив счастья и гордости. Я сделала это. Я одновременно и хотела и не хотела прочитать книгу, разгадать её секреты. Я беспокоилась, что реальность может развеять моё счастье. Если мне понравится роман, то станет грустно от того, что я так и не написала второй, если же нет - то почувствую разочарование от того, что так и не развила свой талант. Не знаю, что наиболее вероятно, но знаю точно, что однажды, я больше не смогу противостоять своему единственному достижению, и тогда я всё узнаю. Я сделаю это открытие. Но не сегодня. Сегодня мне предстояло ещё одно открытие, кое-что похуже печали и более разрушительное, чем разочарование. Кое-что, что могло разорвать меня на части.

Я попыталась засунуть книгу обратно в конверт. Но там было что-то ещё. Записка, сложенная в четыре раза, заглаженная по углам. В ней доктор Нэш написал:

"Думаю, это может быть тебе интересно!"

Я развернула её. Наверху было написано: "Стандарт, 1986." Ниже газетная статья, рядом фотография.

Я несколько секунд смотрела на лист прежде, чем поняла, что статья была рецензией на мой роман, а на фотографии была я. Меня начало трясти. Не знаю, почему. Это старо древний артефакт. Хороший или плохой, неважно, он уже давно в прошлом. Теперь это история, которая больше не влияет на настоящее. Но она важна для меня. Как была принята моя работа столько лет назад? Добилась ли я успеха?

Я пробежала глазами статью, пытаясь понять её общую атмосферу до того, как начать детально анализировать. Некоторые слова бросались в глаза: В основном позитивный. Продуманный. Проницательный. Искусный. Гуманный. Жестокий.

Я посмотрела на чёрно-белую фотографию. На ней я сидела за столом, под углом к камере. Я держусь неловко. Что-то заставляет меня чувствовать себя неловко. Интересно, что? Человек по ту сторону камеры или поза, в которой я сижу. Несмотря на это я улыбаюсь. У меня длинные и распущенные волосы, и хоть фотография чёрно-белая, кажется, что они темнее, чем сейчас, как будто тогда я красила их в чёрный, или они влажные. За мной большая стеклянная дверь, и через них в углу кадра виднеются голые деревья. Под

 

фотографией подпись: "Кристина Лукас в своём доме на севере Лондона".

Должно быть, это тот дом, в который я ходила с доктором Нэшем. На секунду у меня появилось подавляющее желание вернуться туда с этой фотографией и убедиться, что это действительно так, что я существовала, что это была я. Но я и так уже это знала. Хоть я и не могла вспомнить, тем не менее, я знала, что там, на кухне, я вспомнила Бена. Бена и его эрекцию.

Я улыбнулась и потрогала фотографию, пробежав кончиками пальцев по ней, как это делают слепые, ища скрытые подсказки. Я провела пальцами по кончикам моих волос, по лицу. На фотографии мне было некомфортно, но в тоже время я светилась. Так, как будто я хранила какой-то секрет, что придавало мне очарование. Мой роман был опубликован, да, но было здесь что-то ещё, что-то большее. Я присмотрелась и увидела, что я была одета в свободное платье, моя грудь набухла, и то, как я держала руку на животе.

Воспоминания появились из ниоткуда: я позирую, передо мной фотограф у штатива, журналистка, с которой мы обсуждали мою работу, вертится на кухне. Она спрашивает, как всё идёт, и мы в голос отвечаем: "Хорошо!"

И смеёмся.

- Уже осталось недолго, - говорит он, меняя плёнку.

Журналистка подкуривает сигарету и спрашивает не разрешение, а есть ли пепельница. Я почувствовала раздражение, но лишь слегка. Дело в том, что я и сама хочу курить, но я бросила, когда узнала...

Я снова посмотрела на фотографию. И в этот момент я знала точно, на ней я беременная. Мысли на мгновение замерли в голове, а затем начали бешено скакать, обгоняя друг друга. Но споткнулись об остроту осознания фактов. Мало того, что я носила ребёнка в тот момент, когда фотографировалась в столовой, но, я точно знаю, я была счастлива.

Бессмыслица. Что случилось? Ребёнок должен быть. Сколько ему лет? Восемнадцать?

Девятнадцать? Двадцать?

"Но ребёнка же нет, - подумала я. - Где мой сын?"

Я почувствовала, что мой мир снова накренился. Это слово: сын. Я ведь сказала это с полной уверенностью. Каким-то образом, где-то глубоко внутри я знала, что ребёнок, которого я носила, мальчик.

Я схватилась за край кресла, пытаясь успокоиться, и вдруг ещё одно слово всплыло из глубин сознания и взорвалось.

Адам.

Мой мир перевернулся. У меня был ребёнок. Мы назвали его Адамом.

Я встала, и пакет с книгой соскользнул на пол. Мои мысли скакали, как сумасшедшие, энергия, переполнявшая меня, нуждалась в выходе. Его не было в альбоме в гостиной. Я знала это. Я бы запомнила, если бы видела фотографию своего ребёнка, когда листала его сегодня утром. Я бы спросила Бена, кто он такой. Я бы написала об этом в дневник. Я засунула вырезки обратно в конверт с книгой и побежала вниз.

Я стояла в ванной перед зеркалом. Я, даже не взглянув на своё отражение, смотрела на фотографии вокруг зеркала, фотографии из прошлого, фотографии, с помощью которых я могла понять, кто я. Я и Бен. Я одна, Бен один. Мы вдвоём с другой парой старше нас, думаю, что это его родители. Я, намного моложе, завернутая в шарф, глажу собаку и улыбаюсь счастливой улыбкой. Но нигде нет Адама. Нигде нет ребёнка. Нигде нет фотографий его первого дня в школе, соревнований и праздников. Нет его фотографии, где

 

он строит замки из песка. Ничего. Бессмыслица. Несомненно, такие фотографии хранит каждый родитель. Они должны быть здесь. Я приподняла фотографии, чтобы посмотреть, нет ли под ними ещё одного слоя истории. Там ничего не было. Ничего, кроме бледно- голубой плитки на стене и гладкого стекла зеркала. Пусто.

Адам. Его имя крутилось у меня в голове. Я закрыла глаза, и ко мне пришло ещё несколько воспоминаний. Они резко обрушивались на меня, мгновения сверкая всеми красками, а затем исчезали, вызывая следующие.

Я увидела Адама, его светлые волосы, которые, я знала, однажды превратятся в коричневые, футболка с человеком-пауком, которую он носил до тех пор, пока её не выбросили, когда она стала слишком мала ему. Я видела его, спящего в коляске, и вспомнила, что тогда подумала, что он самый идеальный ребёнок на свете, самое идеальное, что я когда-либо видела в своей жизни. Я видела его, катающего на голубом трёхколёсном велосипеде, и я откуда-то знала, что мы подарили его Адаму на день рождение, и что он будет ездить на нём везде. Я видела его в парке. Он наклонил голову над рулём и улыбался, скатываясь по склону, а мгновением позже, шлёпнулся на землю, потому что велосипед наткнулся на что-то и вывернулся из рук. Я видела, как я держала его плачущего на руках, стирая кровь с его лица, как нашла его зуб на земле рядом с всё ещё крутящимся колесом. Я видела, как он показывал мне картину, которую нарисовал, голубое небо, зелёная трава и между ними бесформенные фигуры и крошечный домик... ещё я увидела игрушечного кролика, которого он везде носил с собой.

Я вернулась в настоящее, в ванну, в которой стояла, но снова закрыла глаза. Я хотела вспомнить его в школе или когда он был подростком, или увидеть его со мной или его с отцом. Но как только я попыталась систематизировать воспоминания, они затрепетали и исчезли, как пёрышко, которое подхватил ветер, меняет направление каждый раз, когда вы пытаетесь схватить его. Вместо этого я увидела, как он держит подтаявшее мороженое, потом его измазанное лакрицей лицо, потом, как он спит на заднем сидении машины. Всё, что я могла сделать, это наблюдать за теми воспоминаниями, которые сами приходили ко мне и так же быстро уходили.

Я собрала всю свою силу, чтобы не сорвать фотографии передо мной. Мне хотелось содрать их со стены в поисках доказательств существования моего сына. Вместо этого, словно опасаясь, что мои конечности откажутся мне повиноваться, я стояла совершенно неподвижно перед зеркалом, и каждый мускул в моём теле был напряжён.

Нет фотографий на каминной полке. Нет спальни подростка с постерами поп-звёзд на стене. Нет футболок в прачечной и среди белья для глажки. Нет рваных кроссовок в шкафу под лестницей. Даже если он уехал из дома, всё равно должно были остаться какие-нибудь признаки его существования. Какой-то след. Но в доме нет никаких признаков его существования. И вдруг по моей коже пробежал холодок, потому что я поняла, что всё указывает на то, что он вообще не существовал.

Не знаю, сколько я так стояла в ванной, глядя на стену. Десять минут? Двадцать? Час? В какой-то момент я услышала, как поворачиваются ключи во входной двери, потом,

как Бен вытирает ноги о коврик. Я не двигалась. Он зашёл на кухню, потом в столовую, и потом громко спросил, всё ли в порядке. Его голос был обеспокоенным, в нём появились нервные нотки, которых не было сегодня утром, но как только я ответила, что всё в порядке, услышала, как он вошёл в гостиную и включил телевизор.

Время становилось. В голове была пустота. За исключением одной мысли: "Мне

 

необходимо узнать, что случилось с моим сыном". И эта необходимость смешивалась со страхом того, что я могу узнать.

Я спрятала роман в гардеробной и спустилась вниз. Я стояла перед дверью гостиной. Я попыталась успокоить дыхание, но не смогла. Вместо этого я начала задыхаться. Я не знала, что сказать Бену. Как мне сказать, откуда я знаю про Адама. Если он спросит меня об этом, и что мне тогда ответить? Хотя это не имеет значения. Ничего не имеет значения. Ничего, кроме моего сына. Я закрыла глаза, и, когда почувствовала, что успокоилась, аккуратно толкнула дверь. Я почувствовала, как она заскользила по жёсткому ковру.

Бен не слышал меня. Он сидел на диване и смотрел телевизор, держа на коленях тарелку с половинкой бисквита.

Я почувствовала, что волна злости поднимается во мне. Он выглядел таким расслабленным и счастливым, улыбка играла на его губах, а потом он начал смеяться. Мне хотелось подбежать, схватить его и кричать до тех пор, пока он не расскажет мне всё, не расскажет, почему скрыл от меня мой роман, почему он спрятал доказательства существования моего сына. Я хотела потребовать вернуть мне всё, что я потеряла.

Но я знала, что из этого не выйдет ничего хорошего. Вместо этого, я закашляла тихим деликатным кашлем. Кашлем, которым я как будто говорила, что не хочу отвлекать его, но...

Он увидел меня и улыбнулся.

- Дорогая! - сказал он. - Вот и ты! Я вошла в комнату.

- Бен? - сказала я. Мой голос был напряжённым, как будто чужой. - Бен, мне нужно с тобой поговорить.

Его лиц стало беспокойным. Он поднялся и подошёл ко мне, тарелка соскользнула на

 

пол.

 

 

- Что такое, любимая? Всё нормально?

- Нет, - ответила я. Он остановился в метре или около того от меня, и протянул руки,

 

чтобы заключить меня в объятия, но я не сдвинулась с места.

- Что-то не так?

Я посмотрела своему мужу в лицо. Казалось, что он всё контролирует, как будто он уже привык к таким вспышкам истерии. Я не могла не произнести имя сына.

- Где Адам? - спросила я. У меня сдавило горло, и слова перешли в шепот. - Где он? Выражение лица Бена изменилось. Удивлённое? Шокированное? Он сглотнул.

- Говори! - сказала я.

Он взял мои руки. Я хотела оттолкнуть его, но не сделала этого.

- Кристина, - сказал он. - Пожалуйста. Успокойся. Я могу всё объяснить. Хорошо?

Я хотела сказать ему, что нет, совсем не хорошо, но ничего не сказала. Я спрятала лицо в складках его рубашки. Меня начало трясти.

- Скажи мне, - сказала я. - Пожалуйста, сейчас же.

Мы сели на диван, он в одном конце, я в другом, на таком расстоянии друг от друга, на котором мне сейчас хотелось с ним находиться. Мы говорили. Несколько минут. Часов. Не знаю. Я не хотела, чтобы он говорил, чтобы он снова повторял это, но он повторил.

- Адам мёртв.

Я вся сжалась, как моллюск в раковине. Его слова были острыми, как колючая проволока. Я подумала о мухе, которая сидела на ветровом стекле по дороге домой от бабушки. Он заговорил снова.

 

- Кристина, любимая. Мне очень жаль. Я разозлилась. На него.

"Ублюдок, - подумала я. - Хотя и знала, что это не его вина." Я через силу заговорила:

- Как?

Он вздохнул:

- Адам был в армии.

Я оцепенела. Всё отступило, осталась только боль и ничего кроме. Боль, которая сводилась к одной мысли. У меня был сын, о существовании которого я даже не знала. Мысли закрутились в голове. Абсурд. Что об этом подумает моя мама?

Бен заговорил снова, коротко и отрывисто.

- Он был морским пехотинцем. Его отряд был размещён в Афганистане. Он был убит. В прошлом году.

Я сглотнула. Горло стало сухим.

- Почему? - спросила я, а затем, - как?

- Кристина...

- Я хочу знать, - сказала я. - Мне нужно знать.

Он протянул руку, чтобы взять мою, и я разрешила ему, хотя и освободилась, когда он пододвинулся ближе.

- Ты хочешь знать всё?

Я разозлилась ещё сильнее. Я не могла с этим справиться. Злость и паника.

- Он мой сын!

Он отвёл взгляд к окну.

- Он ехал на бронированном автомобиле, - сказал он. Он говорил медленно, почти шепотом. - Они сопровождали взвод. На обочине дороги была бомба. Один солдат выжил. Адам и остальные - нет.

Я закрыла глаза, мой голос тоже перешёл в шепот:

- Он умер сразу? Он страдал? Бен вздохнул.

- Нет, - сказал он мгновение спустя. - Он не страдал. Говорят, что всё произошло очень быстро.

Я взглянула на него, но он не смотрел на меня. "Ты врёшь", - подумала я.

Я увидела Адама на обочине дороги, истекающего кровью, и постаралась избавиться от этой мысли, сконцентрировавшись на чём-нибудь другом, на пустоте. У меня начала кружиться голова. Вопросы. Вопросы, которые я не осмелилась задавать, потому что ответы на них, могли убить меня. Каким он был ребёнком, подростком, мужчиной? Были ли мы близки? Ссорились ли мы? Был ли он счастлив? Была ли я хорошей матерью? И как тот маленький мальчик, который ездил на пластмассовом трёхколёсном велосипеде, закончил тем, что был убит на другом конце света?

- Что он делал в Афганистане? - спросила я. - Почему там? Бен рассказал мне, что мы учувствовали в войне.

- Войне против террора, - сказал он, но я не поняла, что он имеет в виду.

Он сказал, была террористическая атака, ужасная атака на Америку. Были убиты тысячи людей.

- И что поэтому мой мальчик умер в Афганистане? - спросила я. - Я не понимаю...

 

- Всё сложно, - сказал он. - Он всегда хотел служить в армии. Он думал, что исполняет свой долг.

- Свой долг? Ты думаешь, что это именно то, что он делал? Свой долг? Почему ты не убедил его заниматься чем-нибудь другим? Чем угодно другим?

- Кристина, он этого хотел.

В какой-то жуткий момент я чуть не рассмеялась:

- Быть убитым? Этого он хотел? Почему? Я ведь даже не знала его.

Бен не ответил. Он сжал мою руку, жгучая как кислота слезинка покатилась по лицу, следом ещё одна, а потом ещё. Я вытерла слёзы, испугавшись, что потом меня будет не остановить. Мой мозг перестал работать, опустошённый, ушёл в небытие.

- Я его даже не знала, - произнесла я.

Позже Бен принёс коробочку и поставил её на журнальный столик.

- Я храню её наверху. В целях безопасности.

"Чтобы сохранить от чего?" - подумала я. Коробка была серого цвета, изготовленная из металла. В таких обычно хранят деньги и важные документы. Что бы там ни было, она должно быть опасна. Я представила диких животных, скорпионов, змей, голодных крыс, ядовитых жаб, невидимый вирус или что-то радиоактивное.

- В целях безопасности? - спросила я. Он вздохнул:

- Здесь вещи, на которые тебе лучше не натыкаться, когда ты будешь одна, лучше, если я тебе объясню всё сам.

Он сел рядом и открыл коробку. Внутри я не увидела ничего, кроме бумаг.

- Это Адам в детстве, - сказал он, доставая фотографии и протягивая мне одну из них.

Там же была моя фотография на улице. Я шла на камеру, с ребёнком, Адамом, в конверте у меня на груди. Я прижимала его к себе, но он повернулся и через плечо смотрел на того, кто фотографирует, его улыбка была беззубой копией моей.

- Ты сделал этот снимок?

Бен кивнул головой. Я снова посмотрела на фотографию. Она была потрёпанная, её края запачканные, цвета поблёкли, постепенно выцветая. Я. Ребёнок. Всё казалось нереальным. Я говорила себе, что я была матерью.

- Когда? - спросила я.

Бен посмотрел через моё плечо.

- Тогда ему было шесть месяцев. Значит, это примерно 1987 год. Мне было 27. Так давно. Целая жизнь моего сына.

- Когда он родился?

Он погрузил свою руку в коробочку снова, и дал мне листок бумаги.

- В январе, - ответил он. Лист был выцветшим и хрупким. Свидетельство о рождении. Я, молча, прочитала. Его имя было там. Адам.

- Адам Уиллер, - прочитала я вслух. Для Бена и себя.

- Уиллер - моя фамилия, - сказал он. - Мы решили ему дать моё имя.

- Конечно, - ответила я и поднесла лист к лицу. Он был слишком лёгким, чтобы содержать информацию такого значения. Я бы хотела впитать его в себя, чтобы он стал моей частью.

- Вот, - сказал Бен. Он взял листок и сложил его. - Вот ещё фотографии. Хочешь посмотреть их?

 

Он дал мне ещё несколько фотографий.

- Их осталось совсем мало, - сказал он, когда я посмотрела на него. - Практически все потеряны.

Звучало так, будто их оставили в поезде или отдали незнакомцам на хранение.

- Да. Я помню. У нас был пожар, - сказала я, не подумав. Он изумленно посмотрел на меня, его глаза сузились.

- Ты помнишь? - спросил он.

Теперь я не была уверена. Сказал ли он мне о пожаре этим утром или в какой-то другой день? Или я прочитала об этом в дневнике после завтрака?

- Ты сказал мне об этом.

- Разве?

- Да.

- Когда?

Когда это было? Было ли это тем утром или несколько дней назад? Я подумала о своём дневнике, вспомнила, что прочитала, когда он отправился на работу. Он сказал мне о пожаре, когда мы сидели на Парламентском холме. Я могла бы и рассказать ему о своём дневнике, но что-то остановило меня. Он не показался мне таким уж счастливым от того, что я вспомнила что-то.

- Перед тем как ты пошёл на работу. Когда мы смотрели альбом. Должно быть так.

Он нахмурился. Я себя ужасно чувствовала, солгав ему, но не думаю, что я бы справилась с раскрытием ещё одного секрета.

- Как бы я ещё узнала?

Он в упор смотрел на меня.

- Ты права.

Я на мгновение замолчала, глядя на фотографии в руках. Их было чертовски мало, и я видела, что в коробочке больше нет. Неужели это всё, что может описать жить моего сына?

- Как начался пожар? - спросила я. Часы на каминной полке зазвонили.

- Это было два года назад. В нашем старом доме, в котором мы жили, до того как переехали сюда.

Интересно, он имел в виду тот дом, в котором я была.

- Мы тогда потеряли много вещей. Книги, бумаги. И всё в таком духе.

- Но как он начался? - спросила я.

На минуту он замолчал. Его губы начали шевелиться, и в конце он выдал:

- Это был несчастный случай. Просто несчастный случай.

Интересно, что он не договаривал мне. Неужели я оставила непотушенную сигарету, может быть, забыла вынуть из розетки утюг или поставила пустой чайник? Я представила себя кухне, на которой была позавчера, туже бетонную столешницу и белые шкафчики, но несколько лет назад. Я увидела, как стою над шипящей фритюрницей, встряхивая проволочную корзину, в которой лежит нарезанный картофель, и наблюдаю, как он всплывает на поверхность перед тем, как опуститься в масло. Я услышала телефонный звонок, вытерла руки о повязанный вокруг талии фартук и пошла в холл. И что потом? Загорелось масло, пока я отвечала на телефонный звонок, или я вернулась назад в гостиную или в ванну, забыв, что начала готовить обед?

Не знаю, и, возможно, никогда и не узнаю. Но это было мило со стороны Бена сказать

 

мне, что это несчастный случай. Домохозяйство таит в себе много опасностей, если у вас нет памяти, и другой муж мог указать на мои ошибки и недочёты, мог не устоять перед тем, чтобы не занять позицию морального превосходства.

Я дотронулась до его руки, и он улыбнулся.

Я пролистала фотографии. На одной - Адам, одетый в пластиковую ковбойскую шляпу и жёлтый шейный платок, прицелился пластиковым ружьём в человека за камерой. На другой

- он был несколькими годами старше, его лицо стал тоньше, а волосы начали темнеть. Он был одет в рубашку, застёгнутую до шеи и в детский галстук.

- Эта снята в школе, - сказал Бен. - Для личного дела. Он показал на фотографию и засмеялся:

- Смотри. Какая жалость. Фотография испорчена.

Резинка от галстука была видна из-под воротничка. Мои пальцы пробежали по фотографии. "Она не испорченная, - подумала я. - Она идеальная".

Я попыталась вспомнить своего сына, попыталась увидеть, как стою перед ним на коленях с галстуком на резинке в руках или расчёсываю волосы, или вытираю кровь с разбитой коленки. Но ничего не получилось. У мальчика на фотографии был похожий на мой рот, а глаза отдалённо напоминали глаза моей матери, но с другой стороны он мог быть и посторонним человеком.

Бен вытащил ещё одну фотографию и дал её мне. На ней Адам был немного старше, лет семи.

- Как ты думаешь, он похож на меня? - спросил он.

Он был одет в шорты и белую футболку, а в руках держал футбольный мяч. Его волосы были короткими, пропитанные потом.

- Возможно, немного, - ответила я.

Бен улыбнулся, и мы продолжили смотреть фотографии. В основном это были фотографии мои с Адамом и редкие фотографии, где он был один. Должно быть, Бен сделал большинство из них. На нескольких он был с друзьями. На одной - он на вечеринке с парой в костюме пирата с картонным мечом в руке. На другой - он держит маленькую чёрную собаку.

Среди фотографий лежало письмо. Оно было написано голубым карандашом и адресовано Санта Клаусу. Отрывистые буквы плясали на бумаге. Он хотел велосипед или щенка и обещал вести себя хорошо. Оно было подписано, и он добавил свой возраст. Четыре.

Не знаю, почему, но когда я читала, мой мир, казалось, рухнул. Горе гранатой разорвалось в груди. До этого я чувствовала себя покойной, не счастливой, не даже смирившейся, а спокойной, и сейчас это спокойствие исчезло, как будто испарилось. И оказалось, что под этим напускным спокойствием, я была очень уязвимой.

- Извини, - сказала я, возвращая Бену пачку фотографий. - Я не могу. Не сейчас.

Он обнял меня. Тошнота начала подступать к горлу, но я подавила её. Он говорил, чтобы я не волновалась, что всё будет в порядке, напоминал, что он здесь, со мной и всегда будет со мной. Я прижалась к нему, и так мы и сидели, покачиваясь. Я оцепенела, полностью удалившись из комнаты, в которой мы сидели.

Я видела, как он принёс мне стакан воды, как закрыл коробку с фотографиями. Я всхлипывала. Я видела, что он тоже расстроен, но всё же в выражении его лица было и что- то другое. Это могло быть смирение или принятие, но не шок.

С содроганием я поняла, что он уже всё это делал. Его горе не ново. У него было время,

 

чтобы переспать с ним, оно стало частью его сознания, оно не обрушилось на него внезапно, словно скала.

Лишь моё горе свежо каждый день.

Я извинилась, пошла наверх к гардеробной и записала всё. Все эти вырванные моменты. Стоя на коленях перед шкафом или опираясь на кровать, я писала, лихорадочно. Я почти не задумывалась, что пишу, слова лились из меня потоком. Страницы, страницы. Я снова здесь, в то время, как Бен думает, что я отдыхаю. Я не могу остановиться. Мне хочется записать абсолютно всё.

Интересно, я писала свой роман так же, слова так же лились потоком? Или это было медленнее, более обдумано? Хотелось бы мне вспомнить.

Я спустилась вниз и сделала нам по чашке чая. Когда я наливала молоко, я подумала о том, сколько, должно быть, раз я готовила еду для Адама, перетирала овощи, выжимала сок. Я отнесла чай Бену.

- Я была хорошей матерью? - спросила я, передавая ему чашку.

- Кристина...

- Мне нужно знать. Как я справлялась с ребёнком? Он должен был быть совсем маленьким, когда... со мной произошёл несчастный случай?

Он прервал меня:

- Ему было два. Ты была замечательной мамой. До несчастного случая. Потому, ну...

Он замолчал, оставшаяся часть предложения повисла в воздухе, и отвернулся. Я задумалась над тем, что он недосказал, что он думал, лучше не говорить мне.

Я уже знала достаточно, чтобы заполнить пробелы. Может быть, я и не могла вспомнить то время, но я могла представить его. Я вижу, как каждый день напоминаю себе, что я замужем и мать, говорю себе, что мой муж и сын приедут ко мне в гости. Я могла представить, как здороваюсь с ними каждый день, как будто никогда прежде с ними не встречалась, немного сдержано или просто смущённо. Я могла понять, какую мы испытывали боль. Мы все.

- Ничего, - сказала я. - Я понимаю.

- Ты не могла сама о себе заботиться. Ты была слишком больна. Ты не могла оставаться одна, даже на несколько минут. Ты могла забыть, что ты делала. Ты могла заблудиться. Я волновался, что ты можешь начать набирать ванну и оставить воду незакрытой или попытаться готовить еду и забыть об этом. Это было слишком для меня. Поэтому я оставался дома и присматривал за Адамом. Моя мама помогала. Но каждый вечер мы приходили к тебе, и...

Я взяла его руку.

- Извини, - сказал он. - Просто очень тяжело думать о том времени.

- Я знаю. Знаю. А что на счёт моей мамы? Она помогала? Ей нравилось быть бабушкой? Он кивнул и обвёл комнату глазами.

- Она умерла, да? - спросила я. Он сжал мою руку:

- Она умерла несколько лет назад. Сочувствую.

Я была права. Мой мозг начал закипать, как будто не мог обработать ещё больше горя, ещё больше моего закодированного прошлого, но я знала, что проснусь завтра и не вспомню ничего.

Что мне написать в дневнике, что поможет мне пережить завтрашний день,

 

послезавтрашний день и все остальные дни? Изображения плыли передо мной. Женщина с красными волосами. Адам в армии. Имя пришло непрошено. Что подумает Клэр? Вот оно. Имя моей подруги. Клэр.

- А Клэр? - спросила я. - Моя подруга Клэр? Она ещё жива?

- Клэр? - спросил Бен. Какое-то время он выглядел недоумённо, а потом его лицо изменилось. - Ты помнишь Клэр?

Он выглядел удивленным. Я напомнила сама себе, что согласно дневнику, прошло несколько дней с тех пор, как я вспомнила её на вечеринке на крыше.

- Да. Мы же были подругами. Что с ней произошло?

Бен грустно посмотрел на меня, и я на мгновение похолодела. Он говорил медленно, но то, что он сказал, оказалось не настолько плохо, как я боялась.

- Она уехала. Много лет назад. Думаю, около двадцати лет назад. Через несколько лет после того, как мы поженились.

- Куда?

- В Новую Зеландию.

- Мы поддерживаем связь?

- Какое-то время вы общались, но уже больше нет.

Это казалось невозможным. Моя лучшая подруга, о которой я написала, после того, как вспомнила её на Парламентском холме, и я чувствовала тоже ощущение близости, когда думала о ней сегодня. В противном случае, почему бы мне волноваться, что она думает?

 

- Мы поссорились?

Он колебался, и снова я почувствовала, что он раздумывает, что мне говорить, а что нет. Я понимала, что, конечно же, Бен знает, что меня расстроит. У него было много лет, чтобы выяснить, что я могу принять, а про что мне опасно говорить. В конце концов, это не первый наш разговор. У него была возможность попрактиковаться и научиться, как проложить маршрут, который не взорвёт картину моей жизни и не даст мне упасть.

- Нет, - сказал он. - Не думаю. Вы не поссорились. Либо ты мне об этом не говорила. Думаю, вы просто разошлись. И потом Клэр встретила мужчину, вышла замуж за него, и они переехали.

И тогда в моей голове всплыл образ. Клэр и я шутим, что никогда не выйдем замуж.

- Женитьба для неудачников! - она сказала, подняв бутылку красного вина к губам, и я согласилась, хотя и знала, что однажды я буду её подружкой невесты, а она моей, и мы будем сидеть в номере в отеле, одетые в органзу, потягивая шампанское, пока нам будут делать причёски.

Я почувствовала внезапный прилив любви. Хотя я едва что-либо помнила о времени, которое мы провели вместе, о нашей жизни, о наших моментах. Зная, что завтра это всё пройдёт, я почувствовала, что мы до сих пор связаны, что в какое-то время она была для меня всем.

- Мы были на их свадьбе? - я спросила.

- Да, - кивнул он, открывая коробку и копаясь в ней. - Здесь несколько снимков.

Это были свадебные фотографии, но не профессиональные снимки. Они были расплывчатые и тёмные, сделанные любителем. Беном, как я догадалась.

Я осторожно взяла первый снимок. Она была такой же, какой я её и представляла. Высокой, стройной. Пожалуй, даже красивее. Она стояла на вершине скалы, её платье просвечивалось, дул ветер, солнце садилось над морем позади неё. Я опустила фотографию

 

и посмотрела на остальные. На некоторых она была со своим мужем - мужчиной, которого я не узнала - а на других я была с ними, одетая в бледно-голубой шелк, и выглядела разве что чуть менее красивой. Это правда: я была подружкой невесты.

- А есть фотографии с нашей свадьбы? - я спросила. Он покачал головой.

- Они были в отдельном альбоме. Он сгорел. Ах, да, конечно. Пожар.

Я отдала ему фотографии. Было ощущение, будто я смотрю на чужую жизнь, а не на свою собственную. Я отчаянно хотела подняться наверх, чтобы написать обо всём, что я обнаружила.

- Я устала, - сказала я. - Мне нужно отдохнуть.

- Конечно, - он ответил и протянул руку. - Давай сюда.

Он забрал у меня пачку фотографий и положил их обратно в коробку.

- Я буду держать их в безопасности, - он сказал, закрывая крышку. И я пришла сюда к своему дневнику и написала всё это.

 

Полночь. Я в кровати. Одна. Стараюсь придать смысл всему, что сегодня произошло.

Всему, что я узнала. Не знаю, получится ли.

Я решила принять ванну перед ужином. Зайдя в ванную комнату, я закрыла за собой дверь и быстро взглянула на фотографии, расположенные вокруг зеркала, теперь рассматривая те, что пропустила. Я включила горячую воду.

Я поняла, что большинство дней вообще не помнила Адама, но сегодня он пришёл ко мне сразу, как я увидела всего лишь одну фотографию.

Эти фотографии выбраны так, чтобы я смогла понять, кто я такая, но не напоминали мне о том, что я потеряла?

Комната начала заполняться горячим паром. Я слышала мужа внизу. Он включил радио, и звуки джаза плыли ко мне, туманные и расплывчатые. Кроме этого, я слышала ритмичный стук ножа по доске. Он резал морковку, лук и перец. Готовил ужин, будто это был обычный день.

Для него это обычный день. Я наполнена горем, но не Бен. Я не виню его за то, что он не рассказывает мне каждый день про Адама, мою маму, Клэр. Я бы поступала так же. Эти вещи мучительны, и если я могу прожить день, не вспоминая их, тогда я буду избавлена от горя, а он от боли, которую это ему причиняет. Как соблазнительно, должно быть, для него молчать, и насколько же ему тяжело жить, сознавая, что я ношу эти зубчатые осколки памяти всегда, везде, будто крошечные бомбы, и в любой момент один из них может подняться на поверхность, и заставить меня пройти через всю эту боль, словно в первый раз, захватив его с собой.

Я медленно разделась, сложила одежду, положила её на стул рядом с ванной. Голая, я встала перед зеркалом и принялась рассматривать своё чужое тело. Я заставила себя взглянуть на морщины на коже, на обвисшую грудь. Я не знаю себя. Я не узнаю ни своё тело, ни своё прошлое.

Я подошла ближе к зеркалу. Они были везде, на животе, на ягодицах и груди. Тонкие, серебристые полоски. Зубчатые шрамы истории. Я не видела их раньше, потому что не искала. Я представила, как моё тело увеличивается в размере, как они становятся всё больше и больше, представила, желание, чтобы они исчезли. Теперь я рада, что они есть.

 

Напоминание.

Моё отражение начало исчезать в пару. Я подумала, что я везучая. Мне повезло, что у меня есть Бен, есть кого-то, кто заботится обо мне здесь, в этом месте, которое называется моим домом, даже если я не помню его таковым. Я не единственная, кто страдает. Он прошёл сегодня через то же, что и я, он пойдёт спать, зная, что, возможно, завтра всё повторится опять. Другой муж, возможно, не смог бы справиться с этим или не захотел бы. Другой муж, возможно, ушёл бы от меня.

Я пристально всматривалась в своё лицо, словно пытаясь выжечь этот образ в памяти, оставить его, как можно, ближе к поверхности сознания, чтобы, когда я завтра проснусь, он не был бы таким чужим, таким шокирующим.

Когда он полностью пропал, я отвернулась и ступила в воду. Я заснула.

Мне ничего не снилось или я так думаю, но когда я проснулась, я была сбита с толку. Я была в другой ванной, вода всё ещё тёплая, в дверь кто-то стучал. Я открыла глаза и ничего не узнала. Зеркало было простым и без всяким украшений, привинченное болтами к белой плитке, а не к синей. Занавеска свисала с перекладины надо мной, два стакана были перевернуты на полке над раковиной, а рядом с унитазом располагалось биде.

Я услышала, как кто-то произнёс:

- Иду.

И поняла, что это мой голос. Я села в ванной и посмотрела на запертую дверь. Два халата висело на крючках на противоположной стене. Оба белые, одинаковые, с монограммой Р.Г.Х. Я встала.

- Ну же! - раздался голос за дверью. Он был похож на голос Бена, но в тоже время и не похож. Он начал произносить слова нараспев:

- Ну же! Давай же, давай-давай!

- Кто это? - я спросила, но он не остановился.

Я вышла из ванны. Пол был кафельным, выложенный чёрно-белыми квадратами по диагонали. Он был влажным, и мои ноги заскользили, я потеряла баланс и рухнула на пол, потянув за собой занавеску. Я ударилась головой о раковину, когда падала, и закричала:

- Помогите!

Я проснулась в реальности от другого голоса, зовущего меня.

- Кристина! Крис! Ты в порядке? - говорил он, и я с облегчением поняла, что это был Бен, и это был всего лишь сон.

Я открыла глаза. Я лежала в ванне, рядом со мной на стуле была сложена одежда, фотографии моей жизни были приклеены к бледно-голубой плитке над раковиной.

- Да, - я сказала. - Я в порядке. Мне просто приснился плохой сон.

Я встала, съела ужин, а затем пошла в кровать. Я хотела записать всё, что узнала сегодня, пока всё не исчезло. Я не была уверена, успею ли сделать это до того, как Бен придёт спать. Но что я могла сделать? Я так долго сегодня писала. Конечно, он может заподозрить неладное и заинтересоваться, что я так долго делала наверху одна. Я сказала ему, что я устала, что мне нужно отдохнуть, и он поверил мне.

Я не могу сказать, что не чувствую вины. Я слышала, как он тихо бродит по дому, тихонько открывая и закрывая двери, чтобы не разбудить меня, в то время как я, сгорбившись над своим дневником, яростно пишу. Но у меня нет выбора. Я должна записать все воспоминания. Это кажется важнее всего, потому что иначе я потеряю их навсегда.

Я должна извиниться и вернуться к своему дневнику.

 


Дата добавления: 2015-07-11; просмотров: 89 | Нарушение авторских прав


 

 

Читайте в этой же книге: Часть 1 Сегодня 1 страница | Часть 1 Сегодня 2 страница | Часть 1 Сегодня 3 страница | Часть 1 Сегодня 4 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Часть 1 Сегодня 5 страница| и 26 декабря 2014 года

mybiblioteka.su - 2015-2022 год. (0.303 сек.)