Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Глава 23. Совершенно иначе, поначалу келейно, незаметно постороннему взгляду

 

Совершенно иначе, поначалу келейно, незаметно постороннему взгляду, Маленков готовил осуществление второй составляющей своего экономического плана — переориентацию производства с военной на мирную продукцию. О предстоящей конверсии, ее масштабах до середины лета практически знали только те, кто был связан с предварительными расчетами по отраслям и заводам, сведением их в народнохозяйственный план и бюджет. Но вызывалась такая скрытность, отсутствие даже намека в сообщениях радио и газет, в выступлениях «ответственных товарищей» отнюдь не традиционным стремлением соблюсти тайну вообще, боязнью раньше времени поведать о том, что еще только предстояло конкретно сделать, а иным.

При решении не внешнеполитической, а сугубо экономической проблемы у Маленкова союзников в узком руководстве быть не могло. Ни Берия, ни Булганин не могли допустить умаления роли оборонной промышленности, уже включавшей ядерную и ракетную, сокращения всегда неограниченных ассигнований на вооружение и армию. Их откровенно поддерживал и Зверев, представивший 11 апреля 1953 г. вто-

рой вариант бюджета, в котором только открытые военные расходы составляли 24,8 процента1.

Сохранение гонки вооружений даже в таких размерах на деле могло означать лишь одно — сознательный отказ от завершения восстановления народного хозяйства, давно назревшей модернизации как в текущей, так и в следующей пятилетках. А ведь приходилось учитывать еще и другие, секретные статьи бюджета: неизбежные расходы на содержание внутренних и пограничных войск, по программам создания водородной бомбы, баллистических ракет Р-5 и Р-11, что составляло также около трети всех годовых ассигнований. Столь явно непосильное для страны бремя неуклонно приближало если не полный крах, то, по меньшей мере, длительную отсрочку надежд народа на улучшение жизни.

И все же при сохранявшейся открытой конфронтации двух блоков нечего было и думать о поддержке или просто одобрении со стороны Президиума и пленума ЦК смены курса внутренней политики, реформ и конверсии. Узкому руководству — людям, страдающим синдромом 1941-го года, пораженным острой ксенофобией, выражавшейся в вульгарной трактовке борьбы социализма и капитализма, прежде всего следовало предъявить неоспоримые свидетельства разрядки — например, мир в Корее. Доказать, что разрядка приобрела необратимый ход, и только потом заводить разговор о сокращении военных расходов.

Потому-то Маленкову и пришлось поначалу применить не отличавшуюся оригинальностью, старую, не раз испытанную в кулуарах Кремля тактику, внешне выглядевшую как очередная, тривиальная реорганизация системы управления, а в действительности означавшую децентрализацию военно-промышленного комплекса.

Еще в первой половине марта Маленков, настояв на ликвидации отраслевых бюро при Совмине, сумел разделить контроль над ВПК между «ястребом» Бе-



рия и «голубями» Первухиным, Сабуровым, Малышевым, а также пока не игравшим самостоятельной роли Д.Ф. Устиновым. Следующим шагом на пути перехода к конверсии стало постановление Совета Министров СССР «О расширении прав министров СССР», принятое 11 апреля. С необходимостью его подготовки члены узкого руководства согласились на мартовском пленуме, скорее всего, потому, что полагали — оно распространится и на них самих, и на возглавляемые ими ведомства. Однако это постановление, ставшее, как и многие ему подобные нормативные акты, закрытым, не подлежащим огласке, оказалось весьма ограниченным по применению. Значительной самостоятельностью были наделены далеко не все министры СССР, а только те, кто непосредственно руководил промышленностью, строительством, транспортом — Сабуров, Малышев, Первухин, Устинов, немногие другие. Именно они освобождались от необходимости согласовывать или утверждать значительный круг повседневных вопросов на самом высшем уровне: в Президиуме Совета Министров, то есть у Берия, Молотова, Булганина, Кагановича; в ЦК — у Хрущева через соответствующие отделы, занимавшиеся не только кадрами, но и контролем за выполнением предприятиями производственных планов.

Загрузка...

Постановление от 11 апреля предоставило министрам СССР право: 1) утверждать структуру и штаты административно-управленческого аппарата как самих министерств, так и подведомственных предприятий и строек; 2) изменять ставки зарплаты и тарифные сетки, вводить в необходимых случаях прогрессивную или повременно-премиальную систему оплаты труда, переводить предприятия в более высокую по оплате группу; 3) утверждать или изменять проектные задания, сметно-финансовые расчеты, капиталовложения по отдельным стройкам, годовые планы ввода в действие или ремонта оборудования; 4) перераспределять между предприятиями свобод-

ные оборотные средства или их излишки, изменять годовые ассигнования, переводить кредиты из статьи в статью; 5) изменять номенклатуру продукции.

И все же если бы постановление ограничивалось только такими вопросами, оно ни в малейшей степени не изменило бы обветшалую, давно изжившую себя систему управления народным хозяйством. Ту систему, которая сложилась в годы первой пятилетки и поначалу годилась для руководства отраслями, имевшими по два-три завода или комбината, пять-шесть строек. Сохранись без каких-либо изменений самое существенное — решение всех без исключения вопросов не там, где они возникали, а только в центре, в Москве, хотя и на относительно более низком уровне, постановление на деле реанимировало бы консервативно-бюрократический механизм, приобретавший все более деструктивный характер. Более того, оно усилило бы и без того полную зависимость предприятий от далеко не бесспорных знаний и опыта полутора десятка министров, усугубило бы порочный стиль руководства, вот уже четверть века сводившийся к одному: «План любой ценой! И непременно досрочно!»

К счастью, этого не произошло. Постановление от 11 апреля содержало пункты, которые наделяли некоторыми правами и директорский корпус, разрешали ему то, что прежде не просто запрещалось, а преследовалось в уголовном порядке: продавать, покупать или безвозмездно передавать, получать излишки нефондированных материалов, демонтированное оборудование, сами фонды2. Даже такое, незначительное послабление, как вскоре показала жизнь, развязало хозяйственникам руки и должно было рано или поздно подорвать основы старой управленческой системы. Появлялась надежда, что этим реформы не ограничатся и завершатся они тогда, когда основой государственной экономической структуры станут не министерства и главки, а предприятия либо тресты.

Подтверждением таких оптимистических прогнозов выглядела и начавшаяся в мае новая перестройка всего два месяца назад реорганизованных министерств. На этот раз требовалось упростить организацию их центральных аппаратов и весьма значительно сократить штаты — от 12 процентов в Минфине до 41 процента в Мингосконтроле3. Свидетельством кардинальных перемен стали и реформы в республиках. Еще в конце марта укрупнение министерств началось в Азербайджане. С 4 мая оно распространилось на Казахстан, РСФСР, Украину, Киргизию, Латвию, а завершилось к середине июня. Одновременно, с 22 апреля по 28 мая, в небольших по территории Эстонии, Латвии, Литве, Грузии, Татарии и Башкирии ликвидировали областное деление, введенное два года назад.

Реформа, нараставшая с каждым месяцем как снежный ком, начала все более отчетливо приобретать черты целенаправленной борьбы с бюрократией. Уже на своем первом, начальном этапе она позволила высвободить из управленческих структур более ста тысяч человек, основную часть которых предполагалось направить на производство — на заводы, фабрики, стройки, в совхозы и колхозы. Она нанесла ощутимый удар и по положению, престижу чиновников. Ведь большинство из них понизили в должности, лишили огромных зарплат, различного рода привилегий — телефонов правительственной связи («вертушек»), персональных машин, специальных поликлиник и «столовых» (в которых они покупали дефицитные продукты самого высокого качества по якобы себестоимости, то есть чуть ли не задаром), наконец, негласного весьма существенного дополнения к зарплате — временного денежного довольствия, или, в просторечии, «конверта».

Особенно ощутимым оказалась потеря «конверта». Вчерашние республиканские министры, даже став замминистрами, что случалось крайне редко,

ежемесячно теряли свыше двух тысяч рублей. Гораздо чаще им подыскивали должности начальников главков, из-за чего их доходы снижались с пяти с половиной тысяч рублей до тысячи семисот.

Но тут же, не без оснований опасаясь преждевременно восстановить против себя весь бюрократический аппарат, Маленков совершил обходной маневр, попытался расслоить чиновников, перетянуть на свою сторону тех, на кого ему неизбежно пришлось бы опираться в дальнейшем.

Строго секретными постановлениями Совета Министров СССР от 26 мая и 13 июня были значительно повышены размеры «конвертов», однако далеко не для всех должностей, а только руководителям союзных министерств и областных, городских, районных исполкомов. Теперь их ежемесячные доходы складывались следующим образом: у министра — 5000 рублей зарплаты и 9000 рублей «конверт», у замминистра — соответственно 4000 и 5000, у членов коллегии — 3000 и 3000, у начальника главка — 3000 и 2500; у председателя облисполкома — 4000 и 5000, у зампреда — 1600 и 5000, у заведующего отделом или группой — 1400 и 2500; у председателя горисполкома административного центра области — 1900 и 2500; у председателя райисполкома — 1800 и 2100 рублей 4.

Оценить реальную величину такого жалованья позволяет простое сравнение. В 1953 г. средняя месячная зарплата рабочего составляла 928 рублей, служащего — 652 рубля, инженера — 1230 рублей, работника министерства — 1100 рублей.

...Повышение персональных ставок только двум группам бюрократии впервые прояснило отношение Маленкова к республиканским правительствам и их министерствам, оценку их как излишних, надуманных для структуры управления экономикой. Продемонстрировало и иное, менее заметное, но весьма определенное: что Маленков, без сомнения, стремился, хотя и весьма сложным путем, постепенно добиться ликви-

дации существовавшей лишь в Конституции призрачной суверенности союзных республик, отрицательно относился к их необычайно возросшим за последние годы, особенно после вступления в ООН БССР и УССР, претензиям на большую самостоятельность. Словом, Георгий Максимилианович являлся поборником унитарного государства не только по сути, но и по форме, выступая, хотя и скрытно, против сталинского решения национального вопроса, единственным воплощением которого стало административное деление СССР.

Вместе с тем постановления об изменении персональных ставок нанесли ощутимый удар по КПСС, ее престижу, по традиционному представлению о месте и роли партии в жизни общества, страны.

До 25 мая «конверты» позволяли приводить государственный и партийный аппараты в строгое соответствие, создавая прочную двуединую иерархическую структуру. На союзном уровне становились равнозначными должности замминистра и завотделом ЦК КПСС, начальника главка министерства и завсектором. На республиканском — председателя Совета министров и первого секретаря ЦК компартии, министра и завотделом местного ЦК, замминистра и замзавотделом ЦК. На областном — председателя облисполкома и первого секретаря обкома. С 26 мая вся эта система, устоявшееся равновесие рухнуло. Партийные работники, если определять их имидж ежемесячным жалованьем, вдруг оказались на порядок, а то и на два, ниже работников исполнительных структур5.

Столь вопиющая, с их точки зрения, несправедливость заставила сплотиться с не менее обиженными членами республиканских правительств и единым фронтом выступить в защиту своих сугубо личных материальных интересов, направляя в ЦК КПСС на имя Хрущева, жалостливые просьбы о повышении и для них «конвертов», а заодно и о воз-

вращении пониженным в должностях утраченных привилегий6.

Три месяца Шаталину удавалось сдерживать неуемную алчность парт- и госаппаратчиков, отклонять, но только благодаря твердой поддержке Маленкова, все подобные претензии, объявлять их безосновательными.

...Берия, подобно остальным членам узкого руководства, получив укрупненное министерство, поначалу занимался исключительно кадровыми вопросами. Как и все, делал это не столько из-за реальных нужд реорганизации, сколько из-за вполне оправданного стремления окружить себя теми, на кого он мог бы положиться в случае необходимости.

Еще 4 марта, только вступив — неофициально — в должность, Лаврентий Павлович произвел перестановку в высшем звене руководства нового МВД, провел через бюро Президиума ЦК утверждение своими первыми заместителями С.Н. Круглова, с декабря 1945 г. министра внутренних дел СССР; И.А. Серова, в последние годы — заместителя Круглова; Б.З. Кобулова, отозванного из Берлина, где тот служил заместителем начальника Советской контрольной комиссии, и заместителем — И.И. Масленникова, по войскам МВД.

Две недели спустя Берия утвердил руководителей основных структурных подразделений министерства: начальником Первого главного управления (внешняя разведка) — П.В. Федотова, продолжительное время фактически возглавлявшего Комитет информации при МИД СССР; Второго (контрразведка) — B.C. Рясного; Третьего (военная контрразведка) — С.А. Гоглидзе; Четвертого (идеологический контроль) — Н.С. Сазыкина; Следственной части по особо важным делам — Л.Е. Влодзимирского; Управления правительственной охраны — С.Ф. Кузьмичева; Контрольной инспекции — Л.Ф. Райхмана. В этой же группе оказались и пониженные в должности бывшие

заместители министра МГБ: Б.П. Обручников, назначенный начальником Управления кадров, и Н.П. Стаханов, возглавивший Главное управление милицией.

Представляя кандидатов на высокие должности, Берия бравировал тем, что двое из них, Кузьмичев и Райхман, чуть ли не накануне были освобождены из тюрьмы, где провели два года как соучастники Абакумова. Однако столь же вызывающим выглядело и отстранение ближайших сподвижников Абакумова — Л.Ф. Цанавы, и Игнатьева — А.А. Епишева. Тем самым была продемонстрирована беспристрастная оценка подчиненных, вне зависимости от отношения к ним обоим предшественников Лаврентия Павловича.

Затем Берия провел реорганизацию вверенного его попечению ведомства. 15 марта по его предложению Совмин утвердил включение в структуру нового МВД ранее самостоятельных учреждений — Главного управления геодезии и картографии, Управления уполномоченного по охране государственной и военной тайн в печати (Главлит, или, попросту, цензура)7. Одновременно, как бы стремясь не допустить разрастания МВД, в Министерство юстиции был передан ГУЛАГ, а в промышленные и строительные министерства — восемнадцать гигантских хозяйственных управлений, применявших принудительный труд, в том числе Дальстрой, Спецстрой, Главспецнефтестрой, Гидропроект8.

Тем самым Берия полностью избавлялся от того, чем занималось старое МВД, снимал с себя тяжкие и ненужные ему заботу и ответственность за выполнение планов по заготовке древесины, добычи угля и руды, сдаче в срок промышленных объектов, проектированию грандиозных каналов.

И все же завершить решение неотложных, хотя и рутинных, проблем Лаврентию Павловичу удалось лишь 19 марта, тогда, когда по его представлению Секретариат утвердил, а вернее, переутвердил в должностях министрами внутренних дел союзных республик

(кроме РСФСР, где такого поста не было) прежних министров госбезопасности, а начальниками управлений МВД по автономным республикам, краям и областям РСФСР — соответствующих начальников управлений МГБ. Он оставил практически без изменений сложившееся при Игнатьеве руководство местными органами, сделав только четыре исключения. Назначил, с согласия Хрущева, председательствовавшего на Секретариате, министрами на Украину — П.Я. Мешика, бывшего заместителя начальника Первого главного управления при Совете министров СССР, и в Грузию — В.А. Какучая; начальниками управлений по Московской области — П.П. Макарова и по Ленинградской — Н.К. Богданова9.

Теперь у Берия появилась наконец возможность сосредоточиться на главном. На борьбе за власть и вместе с тем на проведении, хоть и исподволь, собственной политической линии.

Практикуя начатое в марте прекращение дел и освобождение бывших сотрудников МГБ, сопровождая такие действия полной реабилитацией вчерашних заключенных и возвращением им прежних чинов и званий, Берия действовал выборочно, явно с далеко идущими планами. Дал свободу и должности на Лубянке Н.А. Эйтингону. Л.Ф. Райхману, Н.Н. Селивановскому, С.Ф. Кузьмичеву, М.И. Белкину, некоторым другим, тем, кого достаточно хорошо знал по совместной работе, на чью полную и безоговорочную поддержку мог смело рассчитывать. Однако оставил в Лефортовской тюрьме Абакумова, Власика, а 16 марта отправил туда же и М.Д. Рюмина10, того самого, кто способствовал летом 1951 г. падению, казалось, всесильного Абакумова, признававшего над собой лишь Сталина, кто явился, хотя и не по своей воле, инициатором создания «дела врачей» Лечсанупра Кремля, вознесенного за это в конце 1951 г. на должность заместителя министра МГБ СССР и всего год спустя, когда он стал ненуж-

ным, отправленного в Министерство госконтроля старшим контролером.

Эти люди слишком много знали о закулисных интригах, участвовавали в них далеко не на второстепенных ролях, позволяя Берия добиться многого. Содержание их в заключении позволяло ему восстановить свое доброе имя, снять тяготевшие над ним подозрения в причастности к «делу врачей», один из которых, Я.Г. Этингер, был лично связан с ним, а также и к «мингрельскому делу».

2 апреля Берия направил Маленкову записку, где обвинил С.И. Огольцова, в прошлом заместителя Абакумова, и Л.Ф. Цанаву, сразу после войны — министра госбезопасности Белоруссии, в предумышленном убийстве известного режиссера и актера Михоэлса и просил согласия на арест и привлечение к уголовной ответственности виновных. И в тот же день он внес на рассмотрение Президиума ЦК еще один, аналогичный вопрос, основанный на этот раз не на повторном расследовании, а на «признании» Рюмина. Тот после допроса на Лубянке сообщил: «дело» двадцати восьми врачей — сотрудников и консультантов Лечсанупра Кремля, девяти членов их семей, русских, евреев и украинцев, обвиненных именно им во вредительстве, шпионаже и террористических действиях, полностью сфальсифицировано на основе явно ложных, целиком надуманных фактов, самооговоров11.

3 апреля Президиуму ЦК, достаточно хорошо знакомому с методами работы МГБ, пришлось утвердить проект постановления о прекращении «дела врачей», освобождении и реабилитации привлеченных к следствию по нему. Но удалось обойти и непреложное в таких случаях указание, что отменяются прежние решения по данному вопросу, принятые им же 4 декабря 1952 г. и 9 января 1953 г.12

Узкое руководство согласилось принять правила игры, предложенные Берия, по которым козлом отпущения делали только Рюмина, объявленного главным

виновником беззакония. С Игнатьевым же, как министром, отвечающим за все действия подчиненных, поступили на редкость мягко, ибо он был своим. Третий пункт того же постановления потребовал от него всего лишь «объяснения о допущенных Министерством государственной безопасности грубейших нарушениях советских законов и фальсификации следственных материалов»13. Правда, в тот же день, не дожидаясь ни оправданий, ни признаний вины, другим решением его освободили от обязанностей секретаря ЦК 14.

Добившись от соратников именно такого постановления, Берия сумел одновременно достичь двух целей: окончательно освободиться даже от весьма призрачного, чисто номинального контроля со стороны основного соперника, Маленкова, действовавшего с помощью Игнатьева, и вместе с тем предстать перед изумленной общественностью поборником справедливости, защитником безвинно страждущих, да еще придать одиозному министерству достойный, привлекательный вид.

Последнее удалось сделать благодаря ловкому, ранее не применявшемуся ходу. Решения Президиума ЦК опубликовали с разбивкой на три как бы самостоятельные части. Первой из них стало помещенное во всех газетах страны, неоднократно передававшееся 4 апреля по радио «Сообщение Министерства внутренних дел СССР» о прекращении «дела врачей», об освобождении арестованных и их реабилитации. Второй — редакционная статья «Правды» за 6 апреля (на следующий день ее перепечатало большинство газет) «Советская социалистическая законность неприкосновенна». В ней, в частности, сообщалось, что «честный общественный деятель, народный артист СССР Михоэлс» «был оклеветан», отмечалось, что ответственность как за это преступление, так и за «дело врачей» возлагалась на «ныне арестованного» Рюмина, поступавшего «как скрытый враг нашего государства, нашего народа». В вину же Игнатьеву

вменялось лишь то, что он «проявил политическую слепоту и ротозейство», почему и «оказался на поводу» у «преступного авантюриста» Рюмина. Третьей частью хорошо рассчитанной пропагандистской кампании стала скромная, на вторых полосах и потому не бросавшаяся в глаза, информация «В Центральном Комитете КПСС», которая уведомляла всех о том, что Игнатьев выведен из Секретариата. Эта новость появилась 7 апреля.

Развивая инициативу и потому сохраняя за собой управление ситуацией, 10 апреля Берия добился от Президиума ЦК утверждения еще одного постановления, в котором также был весьма заинтересован. На этот раз — об отмене двух партийных решений по так называемым «мингрельскому» и «грузинскому» делам15. Но так как данная проблема носила региональный, весьма ограниченный характер, то очередное реабилитационное постановление ЦК не стали публиковать в центральной прессе, ограничившись оглашением его только на закрытых партсобраниях исключительно в Грузии. Для Берия и этого оказалось вполне достаточным.

Члены лидерской группы осознали, что они полностью обелили Берия, сняли с него все существовавшие подозрения, но оставили за ним возможность обвинить теперь уже их во всех смертных грехах. Стало понятно, что Абакумов и Рюмин в руках Лаврентия Павловича превратились в дамоклов меч, который мог обрушиться в любую минуту на каждого из них, представляя постоянную, непредсказуемую опасность новых разоблачений и обвинений с соответствующими «оргвыводами»: в лучшем случае, как это произошло с Игнатьевым, просто отстранением от власти, в худшем... заставляющими вспомнить ужасы 37-го года.

Но пока самое страшное крылось в ином — в том, что Берия не торопился пускать в ход то оружие, которое получил благодаря бесконтрольному руковод-

ству МВД. Он даже не намекал, кто может стать следующей жертвой, — выжидал. Более того, вдруг поступил так, будто хотел опровергнуть представление о себе как о злопамятном и безжалостном сопернике в борьбе за власть.

Два месяца спустя, 26 мая, он неожиданно проявил трогательное дружеское участие к Маленкову, заботу о его добром имени, направив ему записку о том, что давнее «дело» бывших: министра авиапрома А.И. Шахурина, командующего ВВС маршала А.А. Новикова, заведующих отделами ЦК А.В. Будникова и В.Г. Григорьяна, осужденных в 1946 г., — является еще одной фальшивкой все того же Абакумова. Следовательно, необоснованной оказывалась и кратковременная опала в связи с этим «делом» Маленкова, непродолжительный вывод его, куратора авиационной промышленности, из Секретариата ЦК 16.

Теперь уже Маленков, лично заинтересованный в восстановлении попранной справедливости, сделал все, чтобы ускорить реабилитацию очередных жертв произвола. 29 мая военная коллегия Верховного суда СССР прекратила «дело» Шахурина и других за отсутствием состава преступления, 12 июня Президиум ЦК, в свою очередь, отменил соответствующее решение Политбюро от 16 мая 1946 г.17

Столь наглядно доказав соперникам, что они полностью зависят от него, ибо теперь никто иной, как он, Берия, является судьей их прошлых деяний, Лаврентий Павлович не стал ускорять развитие событий. Более важным для себя в мае—июне он считал другое — то, что должно было сделать его совершенно неуязвимым, поставить в исключительное положение, предопределить признаваемое всеми его бесспорное единоличное лидерство, а следовательно, и право определять внешнюю и внутреннюю политику. Сосредоточил все внимание на создании ракетно-ядерного щита страны, на том, что происходило на двух сверхсекретных полигонах — под Сталинградом, в Капус-

тином Яру, и под Семипалатинском, о чем в мельчайших деталях, самых незначительных подробностях знал только он.

На первом полигоне завершались окончательные перед принятием на вооружение испытания ракеты ПВО 10-Х, созданной конструкторским бюро В.Н. Челомея, продолжались с переменным успехом испытания баллистических ракет стратегического назначения Р-5 и Р-11, продукции другого конструкторского бюро, С.П. Королева. На втором полигоне шли приготовления к первому взрыву водородной бомбы, и поныне самого страшного, разрушительного оружия. Осуществление обоих проектов не только делало СССР неуязвимым, как тогда полагали все военные и большинство политиков, но и позволяло стране вернуть былое положение сверхдержавы — вновь говорить с США на равных, а может быть, и с позиции силы.

Именно такой ключ к решению всех международных вопросов должен был сделать Молотова, откровенного сторонника жесткого курса, безоговорочным союзником Берия, превратить Булганина, становившегося самым грозным военным министром обороны в мире, в послушного сателлита Лаврентия Павловича, привлечь на его сторону двух из пяти членов узкого руководства, не претендовавших на лидерство. И потому, чтобы действовать наверняка, требовался по меньшей мере голос еще одного. Разумеется, не Кагановича и не Микояна, не имевших за собою ничего, помимо прошлого. Нужен был голос Хрущева, ибо он мог обеспечить поддержку 125-тысячной армии партийных функционеров и мощной, всеохватывающей пропагандистской машины.

...Хрущев, введенный в четверку лидеров, поначалу вел себя незаметно. Он должен был ощущать всю непрочность своего положения — всего лишь одного из шести секретарей ЦК, хотя и ставшего ответственным за текущую, повседневную работу партийного аппарата. Возможно, в те дни Хрущев еще страшился,

казалось, неминуемой ответственности за трагедию, происшедшую в ночь на 7 марта на Трубной площади в Москве. Ведь он, и только он один — председатель Комиссии по организации похорон Сталина, обязан был сделать все возможное, чтобы не допустить бессмысленных жертв чудовищной давки...

Почувствовать себя увереннее Никита Сергеевич смог лишь после пленума, когда вполне законно стал председательствующим на заседаниях Секретариата. Но и тогда он продолжат уклоняться от поддержки даже косвенно одного из двух претендентов на полную, ни с кем не разделяемую власть. Избегал Хрущев и высказывать свои соображения о внешней политике страны, о дальнейших путях экономического развития СССР, скорее всего, он еще не чувствовал себя достаточно сильным. Чтобы завоевать право на выражение собственного мнения, ему, известному только в Москве да на Украине, для начала следовало укрепить влияние в партии, благо для этого представилась великолепная возможность.

Резкое сокращение числа секретарей, с десяти в октябре 1952 г. до четырех спустя всего пять месяцев, нарушило привычную практику «наблюдения» ими за работой семнадцати отделов ЦК. Необычайно усилилась роль секретарей, получивших в свое распоряжение как исполнителей уже не по одному-два, а по четыре-пять отделов. Значимость же последних соответственно понизилась, хотя они оставались «приводными ремнями» ЦК и в то же время каналом обратной связи, последней инстанцией жаловавшихся, советовавших, размышлявших партийных организаций и отдельных членов партии. Для Хрущева, весьма искушенного в «аппаратных играх», такое положение не могло оставаться тайной и предоставляло возможность выбора.

В самом Секретариате царили зыбкость, неустойчивость, отражавшие нараставшую борьбу между членами Президиума ЦК. В таких условиях опереться на

кого-либо из секретарей означало одно — безоговорочно встать на сторону либо Маленкова, либо Берия. Выиграть многое или все проиграть. Опора на отделы сулила иное — практически стопроцентную возможность вскоре, кто бы ни взял верх, подчинить своей воле, встать во главе многотысячного партийного аппарата.

Как неоспоримо свидетельствуют факты, Хрущев избрал второй вариант.

Он не стал вдаваться в запутанные, сложные дела международных связей КПСС, знакомиться с положением в зарубежных коммунистических и рабочих партиях, оценивать их подлинную ориентацию, отношение к Советскому Союзу, оставив все это на усмотрение Суслова. Не заинтересовался и начатой Поспеловым уже в середине марта кампанией по десталинизации, поначалу весьма незаметной и потому казавшейся слабой, незначительной. Как и прежде, Хрущев не обращал внимания на поддержку тем же Поспеловым «оттепели» в литературе и искусстве, ширившейся с каждым днем, завоевывавшей новые и новые позиции.

Все свое внимание, весь накопленный за четверть века опыт он отдал малозначительной на первый взгляд проблеме — реорганизации небольшой части аппарата ЦК, обосновав ее отнюдь не собственной позицией, а общей, господствовавшей тенденцией по упрощению и сокращению управленческих структур.

Уже 17 марта, на первом после смерти Сталина заседании Секретариата, Хрущев помог Суслову преобразовать Комиссию по связям с зарубежными компартиями в стандартный отдел, передав его, разумеется, «под наблюдение» тому же Михаилу Андреевичу18. 25 марта провел слияние четырех отделов — художественной литературы и искусства, науки и вузов, философских и правовых наук, экономических и исторических наук — в один, науки и культуры, отдав свой решающий голос за утверждение заведующим хорошо

знакомого ему по партийной работе на Украине экономиста A.M. Румянцева. При этом он проявил и всю свою искушенность царедворца: B.C. Кружкова, бывшего заведующего Отделом художественной литературы и искусства, не сократил, как, скажем, Ю.А. Жданова, не понизил в должности; наоборот, передвинул на более важный в партийной иерархии Отдел — пропаганды и агитации19, дал тот пост, который с войны последовательно занимали Г.Ф. Александров, Д.Т. Шепилов, М.А. Суслов, а после XIX съезда — Н.А. Михайлов.

Не отказался Хрущев от нейтралитета и в последующие дни. 8 апреля, сразу же после вывода Игнатьева из Секретариата, где он ни разу так и не появился, Административный отдел, занимавшийся подбором кадров для силовых министерств, в том числе и для МВД, был слит с... Отделом планово-финансовых органов. Но, решая вопрос о заведующем для него, Никита Сергеевич сделал все возможное, чтобы его не заподозрили в переходе на сторону Берия. В новой должности был утвержден А.Л. Дедов20, человек, рекомендованный Н.Н. Шаталиным, а значит, близкий к Маленкову.

Лишь 16 апреля, после реабилитационной акции Берия, Хрущев совершил поступок, раскрывший его ориентацию. Он поддержал предложение о ликвидации одного из ключевых структурных подразделений ЦК, фактически стоявшего над всеми остальными, — Отдела по подбору и расстановке кадров, за работой которого отнюдь не формально «наблюдал» Шаталин. В тот же день провел и другие решения, столь же значимые в «аппаратных играх»: утверждение Е.И. Громова, с октября 1952 г. руководившего вторым по важности для функционирования КПСС Отдела партийных, профсоюзных и комсомольских органов (впоследствии переименованного в организационный), в должности заведующего этим же отделом, а заодно он перевел этот отдел под свой прямой кон-

троль. И помог Суслову в третий по счету раз лично возглавить Отдел по связям с зарубежными компартиями, освободив для этого прежнего заведующего, В.Г. Григорьяна, и отправив его на работу в МИД21.

Столь решительные меры Хрущева, однозначно свидетельствовавшие о его переходе в лагерь Берия, можно объяснить, прежде всего, опасением услышать новые «признания» Абакумова, только теперь — о себе: о своей далеко не благовидной роли при попытках в 1944—1949 гг. ликвидировать широкое тогда сепаратистское вооруженное подполье — оуновцев, Украинскую повстанческую армию, об откровенно волюнтаристских, весьма далеких от элементарного профессионализма, а потому и заранее обреченных на провал «руководящих указаниях» местным подразделениям МГБ, некомпетентном вмешательстве в их действие. Не желал Никита Сергеевич и того, чтобы вспомнили и предали гласности его роль инициатора подготовки печально известного указа Верховного Совета СССР, в соответствии с которым всех украинских, а потом и прибалтийских крестьян, отказывавшихся вступать в колхозы, депортировали на Восток или приговаривали к ссылке в Сибирь.

Но было и другое, сблизившее Хрущева с Берия той весною, что не могло пройти бесследно, должно было рано или поздно напомнить о себе. Оба они имели за плечами продолжительную работу первыми секретарями республиканских парторганизаций: Лаврентий Павлович — грузинской с 1931-го и закавказской с 1932 г., Никита Сергеевич — с 1938 г. украинской. Являясь всесильными в глазах населения, они на деле во всем зависели от воли ПБ ЦК ВКП(б), без согласия последнего не могли даже утвердить «избрание» областного бюро, а уж тем более — секретаря обкома, не имели права вмешиваться в работу промышленных предприятий и занимались в основном лишь колхозами. Они обязаны были присматривать за всем, что происходит на порученной их попечению территории,

и обо всем докладывать в Москву, ожидая оттуда директивных указаний.

Отсюда и их комплекс неполноценности, давнее, затаенное до поры до времени стремление изменить такое положение, воплотить слово, записанное в Конституции, на которое только намекал 9 марта Берия в речи на похоронах Сталина, в дело.

Формальным предлогом для очередного наступления Берия избрал положение на западных землях Белоруссии, Украины и в Прибалтике, где во время войны сформировались отряды националистов, поначалу сотрудничавших с оккупантами в надежде получить от них «независимость» и власть. После освобождения те сепаратисты, кому не удалось сбежать с отступавшей немецкой армией, ушли в глубокое подполье и перешли к террору — убивали коммунистов, советских работников, активистов колхозного движения, а также уповали на скорую, как им внушали западные радиопередачи, войну США, западных стран против СССР.

Все попытки Абакумова ликвидировать вооруженные отряды, скрывавшиеся в лесах, на отдаленных хуторах, долгое время кончались ничем. Действия же местных властей, и прежде всего первых секретарей — Н.Г. Каротамма, а с 1950 г. И.Г. Кэбина в Эстонии, Я.Э. Калнберзина в Латвии, А.Ю. Снечкуса в Литве, Н.С. Хрущева на Украине, лишь осложняли и усугубляли положение. Проводившиеся по их инициативе или с их санкции массовые выселения антисоветски настроенных крестьян и служащих приводили к обратному эффекту, способствовали сохранению духа сепаратизма, усиливали антирусские настроения у всего населения региона.

Только изменение в 1951 г. тактики борьбы с террористами — отказ от чисто военных действий и показательных экзекуций, а также прекращение форсированной коллективизации, не подкрепляемой механизацией сельского хозяйства, — привели снача-

ла к заметным сдвигам, а вскоре и к полному успеху Москвы в необъявленной гражданской войне.

В конце мая 1952 г. координатор ОУН на Западной Украине Василий Кук по кличке Лемиш так отчитывался своему руководителю, Василию Охримовичу:

«Положение в организации в целом катастрофическое. Подольский край не существует. Край ПЗУЗ («полнично-захидни украински земли» — северо-западные украинские земли. — Ю. Ж.) и Львовский — на грани гибели. Имеются там еще отдельные группы, но без связи. Руководящие кадры ликвидированы. Те, что есть, почти никакой сугубо организационной работы не проводят. Вся их работа заключается в самообеспечении себя и сохранении на лучшие времена. ...Из того, что мне известно о Карпатском крае, то там положение ненамного лучше. В общем, с нашим подпольем и организацией мы приближаемся к ликвидации. Уже сегодня, в случае войны, ни на какие действия не способны, а через два-три года тем более...»22

Аналогичное положение сложилось во второй половине 1952 г. и в Прибалтике. В западных областях Белоруссии с подпольными отрядами польской Армии Крайовой покончили сразу после войны. Казалось, теперь следовало выработать принципиально новую политику для советизации этого огромного региона, исходить из условий наступившего наконец гражданского мира. Однако Берия предложил иное решение. Использовав секретность сведений о вооруженном сепаратизме, отсутствие информации о нем даже у высокопоставленных чиновников ЦК КПСС, он решил приписать лично себе, своему новому МВД «умиротворение» западных земель. А для этого нужно было преувеличить опасность положения там. Но сделал такой ход он уже не в одиночку, а вместе с Хрущевым и теперь без раздумий выполнявшим поручения последнего Е.И. Громовым.

Начиная со второй половины апреля Отдел партийных, профсоюзных и комсомольских органов сов-

местно с МВД начал подбирать заведомо негативные сведения о ситуации в Литве и западных областях Украины. Но не на весну 1953 г., а за длительный период прошлого — с 1944 по 1952 г.: число убитых, арестованных, высланных за девять лет террористов, «кулаков» (то есть единоличников), их «пособников», кроме того, собранные и обобщенные цензурой при перлюстрации высказывания местных жителей, отрицательно оценивавших действия властей, наконец, данные о национальности руководящих работников районных, областных, республиканских учреждений и организаций.

Эти материалы — в виде двух записок — Берия и внес на рассмотрение Президиума ЦК: 8 мая — по Литве, а 16 мая — по западным областям Украины. Благодаря поддержке прежде всего Хрущева и Молотова инициативы Лаврентия Павловича признали своевременными, весьма важными и поручили Секретариату в трехдневный срок подготовить проекты соответствующих постановлений. 20 мая новый вариант обоих документов обсудили еще раз, внесли несущественные коррективы и 26 мая утвердили23.

Оба постановления были сформулированы стандартно: «ЦК КПСС считает политическое положение в Литовской ССР (в западных областях Украинской ССР) неблагополучным. ...Продолжает существовать и активно действовать националистическое подполье, имеющее разветвленную сеть и пользующееся поддержкой среди некоторой части населения. Руководящие центры вражеского подполья и их главари до сих пор остаются не выявленными, продолжают безнаказанно вести диверсионную деятельность, терроризируют и запугивают население, грабят колхозы, магазины, склады, проводят широкую антисоветскую пропаганду, распространяют среди населения нелегальные газеты, брошюры и листовки...»

Из столь мрачной оценки ситуации делался соответствующий вывод: «главной причиной неблагопо-

лучного положения в Литовской ССР (западных областях Украинской ССР) являются ошибки и извращения, допущенные партийными и советскими органами в политической и организационной работе и в руководстве колхозным строительством», которые выражаются в «огульном применении карательных мер и репрессий». В упрек республиканским органам власти ставилось и то, что они «неправильно относятся к делу выращивания национальных кадров ...руководящие посты в центральных, областных и районных организациях в большей части заняты работниками неместной национальности, людьми, не знающими литовского (украинского) языка ...делопроизводство, как правило, ведется на русском языке».

В постановляющей части ЦК КПСС потребовал «обеспечить в ближайшее время ликвидацию антисоветского националистического подполья», «покончить с администрированием в отношении населения», «в кратчайший срок исправить ошибки и извращения в деле подбора и выдвижения кадров, обеспечить смелое выдвижение литовских (украинских) кадров на руководящую работу...». Разница между двумя постановлениями заключалась лишь в одном — в том, что в западных областях Украины украинцев из восточных областей приравняли к русским и запретили направлять их на работу в якобы чуждый им край24.

Вслед за тем в первой половине июня Президиум ЦК КПСС утвердил еще два, точно таких же, написанных как бы по трафарету, постановления: «Вопросы Белорусской ССР» и «Вопросы Латвийской ССР». Но их не только окончательно редактировал, но и вносил на рассмотрение уже не Берия, а сам Хрущев. И одновременно готовил еще два аналогичных документа — по Эстонии и Молдавии25.

Четыре принятых и два подготовленных постановления ЦК оказались знаком опасности. Они возвестили, но только избранным, тем, кто мог прочитать

эти «закрытые» документы, о самом серьезном с марта изменении в расстановке сил на вершинах власти, о том, что старый, до поры до времени скрытый антагонизм прорвался наружу и привел к образованию двух, теперь уже открыто враждебных друг другу, готовых на самые решительные действия группировок: одна — Маленкова, Первухина, Сабурова, вторая — Берия, Молотова, Хрущева, Булганина. Остальные члены Президиума ЦК — Ворошилов, Каганович, Микоян — еще не приняли окончательного решения, но, без сомнения, готовились примкнуть к... победителю.

То, что происходило в последние десять недель, больше не оставляло сомнений в том, что именно должно произойти и как.

По традиционному, ибо он определялся особенностями политической системы, кремлевскому сценарию в ближайшие дни должен был собраться Президиум ЦК. А на нем выступил бы Берия — или, может быть, Хрущев, Молотов, Булганин — и выдвинул обвинения против Маленкова. На него возложена была бы вся ответственность за положение дел в Прибалтике, западных областях Белоруссии и Украины, а заодно — за все репрессии послевоенного периода, за поддержку Абакумова, Рюмина, за попытку ревизовать марксизм-ленинизм, сталинское учение о приоритетной роли в экономике тяжелой промышленности, попытку подорвать оборонную мощь страны, за прислуживание перед империалистами США и Великобритании...

Выступили бы и другие, усугубив вину Маленкова, приведя новые «факты» его серьезных политических ошибок. Затем большинством в семь, а возможно и в девять, голосов Президиум освободил бы Георгия Максимилиановича от обязанностей председателя Совета Министров СССР, вывел бы его из состава Президиума. Еще через несколько дней собрали бы пленум, на котором среди прочих рассмотрели и организационный вопрос — о Маленкове. На сессии

Верховного Совета СССР депутаты согласились бы с мотивированной отставкой главы правительства и поддержали бы предложение назначить председателем Совета Министров Берия.

Скорее всего, именно так все бы и произошло в конце июня — начале июля, и никак не позже, ибо созыв сессии уже нельзя было откладывать из-за так и не принятого еще бюджета на 1953 год. Произошло бы, не случись чрезвычайное, хотя и вполне прогнозируемое событие.

17 июня забастовка берлинских строителей мгновенно переросла в стихийное выступление, захватившее несколько городов ГДР. Положение приняло столь угрожающий характер, что для его нормализации в Германию направили Берия, смелого, решительного и умного. И он сумел всего за трое суток навести надлежащий порядок во всей советской оккупационной зоне, да еще без крови.

Однако в Москве Лаврентия Павловича не встретили как триумфатора, замолчали его миссию, скрыли его заслуги. Более того, вместо благодарности его, второго в официальной иерархии, на деле — самого сильного человека страны, через два дня арестовали, и таким образом завершилась первая, самая жесткая схватка за власть. Власть единоличную, никому не подконтрольную, как уж повелось исторически у нас в стране.

По официальной, существующей без малейших изменений с июля 1953 г. версии, Берия сам предоставил повод для своего ареста, «сколотил, — как указывало тассовское сообщение, — враждебную Советскому государству изменническую группу заговорщиков для захвата власти»26. Но в подкрепление такого обвинения до сих пор не представлено ни одного доказательства, ни одной, хотя бы косвенной, улики. Без объяснения осталось слишком многое. Кто, помимо Берия и расстрелянных с ним вместе, входил в число заговорщиков? Что конкретно предприняли они

для захвата власти? На кого из людей, на какие боевые части опирались?

Есть только вопросы. Ответов нет. Зато есть иная, пока еще гипотетическая, версия. Маленков сознательно использовал поездку Берия в Берлин и направил его туда, чтобы выиграть время, за которое успел привлечь на свою сторону двух заместителей Лаврентия Павловича по МВД — Серова и Круглова, заместителя Булганина — Жукова, да еще генерала Москаленко.

Обеспечив себе поддержку армии и части сил МВД, Маленков вызвал Хрущева, Булганина, Микояна, в открытую заявил, что у него имеются доказательства их участия в заговоре, в антипартийных действиях, и предъявил ультиматум: либо они на заседании Президиума ЦК поддержат предложение об аресте Берия, либо сами будут арестованы, тут же, в его кабинете.

Для Хрущева, Булганина, Микояна выбора не было. Они безоговорочно приняли предъявленные им условия, заверили в поддержке. И сдержали слово.

В том же кабинете председателя Совета Министров СССР, в кремлевской резиденции Сталина, Берия 26 июня был арестован.

В эти часы в Москву входили танки Таманской дивизии — по Киевскому шоссе, Дорогомиловской улице, через Бородинский мост. На Смоленской площади они свернули налево, на Садовое кольцо, и далее — к центру. К стратегическим точкам города.

 


Дата добавления: 2015-07-10; просмотров: 90 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Глава 14 | Глава 15 | Глава 16 | Глава 17 | Глава 18 | Глава 19 | Что вы думаете об интервенции в Корее, чем она может кончиться? | Глава 20 | Считаете ли вы настоящий момент подходящим для объединения Германии? | Глава 21 |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Глава 22| Глава 24

mybiblioteka.su - 2015-2019 год. (0.033 сек.)