Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Производство этилового спирта из пищевого сырья в СССР, млн декалитров 4 страница

ПРОИЗВОДСТВО ЭТИЛОВОГО СПИРТА ИЗ ПИЩЕВОГО СЫРЬЯ В СССР, млн декалитров 1 страница | ПРОИЗВОДСТВО ЭТИЛОВОГО СПИРТА ИЗ ПИЩЕВОГО СЫРЬЯ В СССР, млн декалитров 2 страница | ПРОИЗВОДСТВО ЭТИЛОВОГО СПИРТА ИЗ ПИЩЕВОГО СЫРЬЯ В СССР, млн декалитров 6 страница | ПРОИЗВОДСТВО ЭТИЛОВОГО СПИРТА ИЗ ПИЩЕВОГО СЫРЬЯ В СССР, млн декалитров 7 страница | ПРОИЗВОДСТВО ЭТИЛОВОГО СПИРТА ИЗ ПИЩЕВОГО СЫРЬЯ В СССР, млн декалитров 8 страница | Защита крепости Осовец. Атака мертвецов | История противостояния норманизма и антинорманизма | История профессии палача в России и Европе | Краткий очерк событий, предшествовавших обороне Севастополя в Крымской войне | Курильские острова в истории русско-японских отношений 1 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

* * *

В связи со стандартными обвинениями всех империй в «угнетении народов» одни современные исследователи считают необходимым напомнить, что преследование этнических меньшинств в империях «наблюдается не чаще, чем в странах, к империям не причисляемых»106, другие же вообще склонны рассматривать межэтнические отношения в империях как менее напряженные, по сравнению с теми, что складываются в государствах, возникших на развалинах империй. По наблюдениям Марка фон Хагена, возвращение этнического и национального конфликта в Евразию и, в частности, в Европу вызвало к жизни «почти ностальгический взгляд на некоторые многонациональные империи», которые в ретроспективе выглядят привлекательно. «Создается впечатление, - пишет фон Хаген, - что они регулировали межэтнические отношения в течение очень долгого времени и с менее апокалипсическими последствиями, чем современные национальные государства, которые вышли на передний план после Первой мировой войны»107.

Исходя из вышеизложенного, России в ряду мировых империй следует отвести почетное место, но это, разумеется, не означает, что для нерусских народов вхождение в ее состав было сплошным благом. В истории так не бывает. Столь значимое событие, как утрата народом независимости или смена подданства обычно влечет за собой неоднозначные последствия. Соотношение в них «позитива» и «негатива», как правило, весьма различно и потому требует детального, внимательного и, конечно же, объективного анализа.

Отрицательные факторы, сопутствовавшие присоединению тех или иных народов к России, естественно, наиболее заметны там, где оно осуществлялось насильственным путем, ибо неизбежно сопровождалось людскими потерями (порой весьма значительными), грабежами, разорением хозяйств и запустением сельхозугодий. Даже в значительном удалении от зоны боевых действий войска нередко чинили немало притеснений местным жителям. Угоны скота, конфискации фуража, длительный постой, мародерство и тому подобные «способы самообеспечения», крайне тягостные для мирного населения, были в рассматриваемое время обычным делом для всех армий мира, и связывать такие действия с чьей-либо национальной политикой не приходится108.

Однако на начальной стадии присоединения и освоения некоторых отдаленных территорий на востоке правительство порой практически полностью теряло контроль за действиями своих представителей, и это могло приводить к чудовищным насилиям над местным населением. Особенно если в авангарде военно-промысловой колонизации оказывалось много маргиналов, деклассированных элементов с уголовным прошлым и алчных авантюристов, как было, например, в XVIII в. на Камчатке и в «Русской Америке». Там жестокость первопроходцев по отношению к аборигенам (да и друг к другу) часто выходила далеко за рамки нравственных и правовых представлений даже того сурового времени и наносила колоссальный ущерб интересам Российского государства в этих регионах109. Правительство не могло долго мириться с уроном, наносимом подобными действиями казне и престижу верховной власти; «беспредел» на «вновьприисканных» землях пресекался, как только для того появлялась возможность (на Камчатке ситуация коренным образом изменилась в 1730-х гг., в «Русской Америке» - в конце 1810-х гг.), но его негативные последствия еще долго сказывались на жизни аборигенов...

Вошедшие в состав России народы адаптировались к новым для себя порядкам и условиям по-разному. Быстрее и безболезненнее этот процесс, естественно, проходил у тех, кто был близок к русским по культуре, религии, образу жизни и уровню социально-экономического развития. Труднее - у тех, кто был в этом отношении далек от «имперообразующего этноса». Но без проблем, пусть и разной степени сложности, на первых порах не обходилось нигде. И связаны они были прежде всего с размещением на присоединенных землях русских переселенцев, которых верховная власть по понятным причинам рассматривала как свою главную опору и гаранта закрепления новых территорий за государством Российским, особенно на востоке (в Поволжье, на Урале, в Сибири).

Как уже отмечалось, русским там предписывалось отводить для поселения и хозяйства лишь «порозжие» земли, не занятые коренными жителями, и в основном эти предписания выполнялись. Вместе с тем известны случаи, когда от них отступала сама верховная власть (при строительстве городов и крепостей, казенных заводов и т. п.), а главное, представления о том, какая земля является «порозжей», слишком сильно различалась у земледельцев, охотников и скотоводов-кочевников, и все это могло приводить к ущемлениям интересов коренного населения110. Кроме того, если главным занятием аборигенов была охота (как это часто случалось в Сибири) само соседство с русскими селениями весьма негативно сказывалось на хозяйстве коренных жителей, ибо зверь разбегался «от стука, и от огня, и дыма».

Неизбежное в этой связи «оскудение» промысловых угодий хотя и стимулировало обращение аборигенов к более прогрессивным формам хозяйствования, но в переходный к ним период (который у ряда народов затягивался) порой приводило к элементарному голоду (как это было, например, у значительной части юкагиров, после изменения маршрута передвижения диких оленей - главного объекта охоты многих родов)111.

Слабая заселенность колонизуемых окраин сводила к минимуму ущерб аборигенам от соседства с переселенцами, к тому же он компенсировался несомненными выгодами от взаимных контактов (о чем речь впереди). Отношения между крестьянами всех национальностей в зонах смешанного расселения со временем, как правило, вообще перерастали в дружеские; лишь к чиновникам и военным у коренных жителей долго сохранялся враждебный настрой112. И он вполне объясним. Злоупотребления представителей администрации своим положением (волокита, вымогательства взяток, незаконные поборы, ростовщичество, прямые насилия над подведомственным населением и т. п.), особенно частые в отдаленных районах при отсутствии действенного контроля со стороны центральной власти, гораздо болезненнее воспринимались коренными жителями, чем уже попривыкшими к подобным явлениям переселенцами, которые к тому же, в отличие от аборигенов, хорошо осознавали незаконность чиновничьего произвола и могли лучше сопротивляться ему, когда он, по их представлениям, превышал допустимые нормы: жаловались в вышестоящие инстанции, а то и «отказывали» приказчикам и воеводам всем «миром», отрешая их от власти, как это нередко бывало в Сибири XVII в.113.
Правовое равенство народов в России, конечно же, далеко не всегда гарантировало им равенство фактическое. Незнание русского языка и «русского обычая» не могло не создавать коренным жителям множества проблем, однако считать это «неравенство возможностей» проявлением «национального гнета» или «этнической дискриминацией» было бы в корне неверно, тем более что со временем острота подобных проблем все более сглаживалась, пока вообще не сошла не нет. Даже в далекой Сибири уже в XVII в., судя по сообщениям воевод, многие «иноземцы» были «всякому русскому обычаю навычны» и говорили по-русски114, а также участвовали вместе с русскими переселенцами в выступлениях против «лихих» представителей местной администрации и обращались в русские суды с жалобами на действия как русских властей, так и своей знати115.
Дискриминационными по отношению к коренным этносам можно считать правительственные распоряжения, направленные на ограничение возможностей «иноземцев» в XVI-XVII вв. приобретать и изготовлять оружие и доспехи. Эти продиктованные соображениями безопасности меры могли сдерживать развитие кузнечного ремесла в некоторых «национальных» регионах (например в Поволжье), однако распространялись лишь на те народы, в чьей лояльности правительство сомневалось, носили временный характер, а главное - были крайне неэффективны: часто не соблюдались даже представителями государственной власти, которые, исходя из «высших» интересов одаривали оружием даже «незамиренных иноземцев» и допускали широкую торговлю с ними железными изделиями «двойного назначения» (топорами, ножами и т. п.)116. Еще меньше считались с такими запретами купцы и их агенты на местах.
В отечественной литературе деятельность русского купечества на «национальных окраинах» долгое время оценивалась крайне негативно. В частности, с 1920-1930-х гг. в советской историографии, разоблачавшей «колониальную политику царизма», утвердилось мнение о «грабительском», «неэквивалентном» характере торговли русских с сибирскими народами. Однако в эти устоявшиеся представления уже давно вносятся существенные коррективы. Как показал красноярский историк П.Н.Павлов, в середине XVII в. годовая торговая прибыль у вернувшихся из-за Урала купцов обычно равнялась 22-25%. Она была «достаточно высока, но не баснословна, как можно ожидать при колониальном, неэквивалентном характере торговли»117.

Примечательно, что так называемые колониальные товары - бисер, одекуй и прочие безделушки - уже в середине XVII в. не пользовался большим спросом у сибирских аборигенов, предпочитавших приобретать у русских в первую очередь муку, котлы, топоры, ножи, оловянную посуду и другие полезные в хозяйстве вещи. И этот товарообмен казался аборигенам весьма выгодным. Ценность предметов обмена в их глазах была несопоставимой, так что, по свидетельству очевидцев, каждая из сторон считала, что обманывает партнера, и, например, ханты удивлялись «глупости» русских, отдававших топор «всего» за 3-4 соболя118.
Любопытно мнение одного из иностранных наблюдателей (1680 г.), изумившегося тому, как «горсть людей овладела таким громадным пространством» на востоке, и объяснявшего это тем, что сибирские племена были покорены не военной силой, а «по убеждению купцов и исключительно в надежде на выгоду в будущем от торговых отношений с московитами»119.

Характер торговли русских с народами Сибири нельзя, конечно, идеализировать: аборигены нередко попадали в торговую кабалу к переселенцам. Однако нельзя не видеть и того, что «русские» товары (особенно хлеб, ткани и промысловые снасти) часто просто спасали отдельные роды и семьи от вымирания, и не случайно «ясачные иноземцы» обычно выражали свою крайнюю заинтересованность в торговле с русскими, указывая в своих челобитных, что без нее они не могут «подняться» на «звериные и рыбные ловли»120. Пережить «голодные за неуловом зверя и рыбы годы» сибирским племенам помогали и казенные «запасные магазины», специально учреждаемые русскими властями со второй половины XVIII в. для снабжения аборигенов хлебом121.

Однозначно негативной стороной контактов с торговцами, а потом и с другими переселенцами стало проникновение в быт сибирских народов, несмотря на строгие запреты властей, спиртного и азартных игр (карт и «зерни»)122. Особенно пагубны последствия пьянство были для наиболее отсталых в социально-экономическом и культурном развитии народов. Они же больше всех пострадали от инфекционных болезней (оспы, кори, тифа, сифилиса), получивших широкое распространение в Сибири в ходе и результате русской колонизации. В принципе, болезни эти издавна существовали в Северной Азии как локальные «очаги инфекции», но усиление миграционных процессов и, как следствие, человеческих контактов способствовало тому, что опасные заболевания вырывались туда, где у населения не было ни представлений о способах борьбы с ними, ни соответствующего иммунитете. Русские власти в меру сил пытались спасать ясачных людей от массовых заболеваний, но до начала XIX в. эти попытки обычно терпели неудачу123.

Не национальная политика, а именно такие, мало подвластные тогда воле человека факторы (прежде всего эпидемии) явились одной из основных причин сокращения или сильного замедления роста численности отдельных групп аборигенного населения - юкагиров, ительменов, эвенков, эвенов, кетов, манси. Многие исследователи (особенно сибирские «областники» и представители ранней советской историографии) приходили в этой связи к заключению о вымирании сибирских народов вообще, и это мнение на долгие годы стало у нас не подвергаемым сомнению историографическим штампом (с добавлением, что «лишь советская власть спасла народы Сибири от вымирания»), Однако последующие исследования (Б.О.Долгих, Н.Ф.Емельянова, Н.А.Миненко, А.Т.Шашкова, Е.М.Главацкой, В.В.Воробьева, Л.М.Дамешека и ряда других серьезных ученых) показали полную несостоятельность этого тезиса. Они доказали, что далеко не каждый факт сокращения численности того или иного этноса можно трактовать как вымирание, что необходимо учитывать миграционные и ассимиляционные процессы, которые у народов Северной Азии после вхождения в состав России не только не прекратились, но часто приобретали новые направления и формы. Так, чукчи, продвигаясь на запад и юг, смешивались с юкагирами, а затем и с эвенками, якуты энергично расселялись по всей Восточной Сибири вплоть до XIX в., ассимилируя тех же эвенков и юкагиров. Практически повсеместно, но более всего в местах массовой крестьянской колонизации, происходило слияние аборигенов с русскими. При этом чаще всего наблюдалась утрата своей этнической самобытности и самоидентичности коренными жителями, но иногда случалось и «растворение» в инородческой среде отдельных групп русского, как правило промыслового, населения или же складывались новые субэтнические общности (этнографические группы) русского народа - колымчане, марковцы, затундренные крестьяне, камчадалы124...
Порой к заключению о «вымирании инородцев» исследователи приходили не только в результате возведения явлений локального характера в разряд всеобщих, но и проникаясь полным доверием к официальным документам учета ясачных людей, не отражавшим, как оказалось, полной картины из-за все более ширившейся практики сокрытия населения в ясачных волостях. Позже (по другой методике подсчетов) были получены более полные данные (за XVIII—XIX вв.), и они показали, что по Сибири в целом, за исключением лишь нескольких этносов, ежегодный естественный прирост у коренных народов и русского был близок по своим показателям (1,5-2%)125. Потому-то происходило не сокращение, а рост общей численности аборигенного населения Северной Азии (к концу XIX в. - почти в 4 раза), что невозможно, если жизнь коренных народов в течение столетий определяют лишь отрицательные факторы.

Рост этот у разных этносов был, конечно, разным и зависел прежде всего от степени усвоения ими более передовых форм хозяйствования. Так, если буряты (самый многочисленный народ Сибири) к 1897 г. увеличил свою численность, по сравнению с XVII в., более чем в 10 раз, то алтае-саянские народы - в 6,5, татары - в 3,1, а ханты и манси - лишь в 1,5 раза. Но это при том, что вследствие непрекращающихся миграций из европейской части страны удельный вес аборигенов в населении Сибири неуклонно сокращался, и если в начале XVIII в. он составлял около 50%, то к 1897 г. лишь 15 %126.
Удельный вес коренных народов в общей массе населения к исходу XIX в. был невелик и в ряде других «национальных» районов. Например, в Поволжье русские к тому времени составляли 75 % всех жителей, на Урале - 80 %127, что, однако, также не означало сокращения абсолютной численности коренных этносов ни в этих, ни в других регионах Российской империи. Лишь за период с 1762 по 1795 г. (по материалам 3 и 5 ревизий) башкиры численно увеличились с 135 до 191 тыс. чел., чуваши - с 280 до 352 тыс., мордва - с 222 до 345 тыс., марийцы - со 105 до 145 тыс., удмурты - с 92 до 135 тыс., татары (лишь в государственных границах 20-х гг. XVIII в.) - с 512 до 628 тыс., зыряне - с 45 до 54 тыс., карелы - со 109 до 143 тыс. и т. д.128

* * *

Данные по динамике численности различных народов Российской империи известны исследователям давно, но обычно не производят должного впечатления на авторов тех работ «по истории», которые в последнее время выходят в бывших союзных и автономных республиках СССР и затрагивают так или иначе вопрос о сущности Российской империи. Эти авторы (не только откровенные русофобы, но и те, кто стремится придать своим сочинениям характер объективного исследования) все равно считают численный рост своих предков под «русским гнетом» недостаточным по сравнению с потенциальными возможностями и не видят никаких позитивных последствий от их пребывания в составе России129.

Ю.В.Любимов дает литературе такого рода по-академически сдержанную характеристику: «В постсоветский период появилось значительное число публикаций, подчас созвучных установкам предреволюционной поры. Россия предстает как откровенный колонизатор и эксплуататор, в меру возможностей извлекающий политический и экономический дивиденд благодаря случайному стечению обстоятельств доставшихся именно России, а не какой-либо другой стране. В этом случае русские и русская культура непосредственных исполнителей "завоеваний" выступает в своем наиболее неприглядном виде, а эффект ее влияния становится отрицательным. При этом нередко "забывается" действительно благотворное воздействие и "вспоминаются" лишь обиды. На наш взгляд, чрезмерно эмоциональный подход к такой серьезной проблеме совершенно недопустим не только в научной, но особенно в массовой литературе и публицистике. Следует помнить, что любое событие истории многозначно и в нем всегда можно найти как положительный, так и отрицательный аспект»130.

Полагаем, однако, что причиной одностороннего освещения судеб нерусских народов в составе Российской империи является не столько «забывчивость» или незнание законов диалектики, сколько откровенная предвзятость в подходе к непростым вопросам нашей общей истории. Именно предвзятость, в основе которой чаще всего лежат выскребаемые из небытия «национальные обиды» многовековой давности, не позволяет увидеть положительных последствий вхождения различных народов в состав России. Но последствия эти - тоже реальность, ее не может «отменить» ни воскрешение «старых», ни применение «новых» подходов к исследованиям, ибо она уже давно стала прочным достоянием и науки, и жизни.
Совершенно очевидно, например, что присоединение народов Сибири к Российскому государству содействовало их выводу из многовековой изоляции, установлению на ее территории законности хотя бы в самом элементарном виде, привело вначале к сокращению, а затем и прекращению внутренних усобиц, что нашло прямое отражение даже в фольклоре. В.В. Трепавлов после изучения исторических песен, сказаний и преданий разных народов пришел к выводу, что в Сибири «народная память связывала с наступлением русского правления пресечение многолетних межплеменных раздоров» (и отмечает в этой связи «случаи избрания тунгусами русской власти в качестве посредника в межродовых конфликтах и в распрях с якутами»). Он обращает также внимание на то обстоятельство, что, по отраженным в фольклоре представлениям, русская власть давала «возможность сытого и безбедного существования» народу, а элите - «шанс удачной карьеры» и, кроме того, воспринималась «как гарантия защиты от всякого рода врагов»131. Характерно, что такие мотивы прослеживаются в историческом фольклоре народов не только Сибири, но и Кавказа (у адыгов), в Карелии, отражая, конечно же, реальное положение вещей.

Вполне развитая система государственных отношений и достаточно высокая военно-административная культура неизбежно следовали за русскими переселенцами по просторам Северной Азии, оказывая, безусловно, прогрессивное воздействие на коренные народы, несмотря на все неизбежные в тех условиях «накладки» и «издержки». Как справедливо отметила Г.А.Аванесова, «в лице вновь прибывшего населения русская культура оказалась способной выполнить цивилизаторскую роль на огромном, трудном для освоения пространстве, что было не под силу осуществить в таких масштабах не только национальным культурам коренных народностей Сибири, но и народам соседних крупных государств...»132
По мнению Г.С. Кнабе, «включение в состав империи означает для включаемых в нее народов развитие их производительных сил и приобщение к магистральным общеисторическим процессам. Империя исторически оправдана до тех пор, пока она способна выполнить эту свою функцию»133. Российская империя полностью соответствовала таким представлениям. Ускорение социально-экономического и культурного развития вошедших в ее состав народов - факт несомненный. Под воздействием и при содействии русских переселенцев жившие лишь охотой, рыболовством или кочевым скотоводством народы переходили к оседлости, земледелию, стойловому содержанию скота, сенокошению и т. д. Уже знакомые с земледелием народы усваивали более совершенные его приемы. Широкое распространение получило заимствование у русских способов постройки жилья и хозяйственных построек. Постепенно из числа отставших в социально-экономическом и культурном развитии народов все чаще стали выходить «люди торговые и промышленные», а потом появилась и собственная интеллигенция134.
Вряд ли кто сможет аргументировано оспорить тот факт, что достаточно высокий культурный и жизненный уровень многих народов в XX в. был бы невозможен, не окажись они в свое время в составе Российской империи. Даже Фридрих Энгельс при всей своей неприязни к России (выразившейся, в частности, в употреблении в ее адрес выражений «подлость», «славянская грязь») вынужден был признать, что «Россия действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку... Господство России играет цивилизаторскую роль для Черного и Каспийского морей и Центральной Азии, для башкир и татар»135. Попытки некоторых историков из бывших «братских» республик «переосмыслить» это высказывание, делая упор на «подлости» и «славянской грязи» и толкуя эти, обычно опускаемые советскими авторами, слова как «политику геноцида и этноцида, русификации, изъятия плодородных земель» и т. д., выглядят довольно неуклюже, свидетельствуя, по меньшей мере, о крайне поверхностном ознакомлении с трудами «классиков марксизма» (лишним подтверждением чему является приписывание знаменитой цитаты не Энгельсу, а Марксу)136. Еще нелепее попытка, отталкиваясь от некоторых публицистических статей тех же «классиков», представить прогрессивность в ее марксистском понимании как... уничтожение вкупе с «реакционными классами» и «реакционных народов»137. Рискованное это дело, оперировать материалом, которым не владеешь... Лучше уж действительно, как пишет Искандер Измайлов, «отмахнуться от обветшалых авторитетов...»138

Разумеется, процесс взаимодействия разных культур на территории Российской империи нельзя упрощать, в том числе и представляя его как одностороннее заимствование нерусскими народами всего «передового» у русских. Все было, конечно же, намного сложнее. И русские часто перенимали у своих новых соседей много для себя полезного, более приспособленного к местным условиям. Это касалось не только одежды или средств передвижения, о чем часто идет речь в этнографических исследованиях, но и орудий труда, способов хранения продуктов, приготовления пищи и даже выпаса скота139.
Такая ситуация закономерна. Как заметил писатель Анатолий Салуцкий, «в нашей стране, располагающей многовековым опытом мирного общежития различных народов, этносов, культур и религиозных традиций, проблема противоборства цивилизаций заменена их взаимодействием»140.

* * *

И еще одна сторона проблемы. Как бы в настоящее время народы, входившие в Российскую империю, не относились к ней, им без грубых фальсификаций и подтасовок не оспорить тот факт, что при всей сложности взаимоотношений с центральной властью и «имперообразующим этносом» время пребывания в империи было для этих народов наиболее мирным. Прибалтика, веками представлявшая собой арену кровавых столкновений между сопредельными государствами, оказавшись в составе России, не знала на своей территории войн почти 200 лет. Украина, являвшаяся накануне Переяславской рады полем ожесточенных сражений между казачеством, поляками, татарами и турками, лишь в составе России получила возможность мирного развития хотя бы в своей левобережной части. В Закавказье лишь покровительство России спасло грузин и армян от физического уничтожения; «имперский» период их истории оказался, пожалуй, самым мирным.

Как известно, Россия закрепилась в Закавказье в результате нескольких кровопролитных войн с Персией и Турцией, и важнейший рубеж в этой борьбе был обозначен Адрианопольским мирным договором 1829 г., по которому, в частности, к России отходила Ахалцихская область, в течение многих веков служившая туркам плацдармом для нападений на Имеретию и Картлию, а в результате побед русского оружия ставшая частью грузинской территории. Вслед за русскими войсками, покидавшими по условиям мирного договора Армянское нагорье, ушли десятки тысяч армян, расселившихся затем в пределах уже находившейся в составе России «Армянской области», что, как отметил А.В. Фадеев, «сыграло в дальнейшем немаловажную роль в процессе формирования армянской нации»141.

Публицист В.Д. Попов, отвечая на разглагольствования современных грузинских политиков о «200-летнем российском иге», пишет: «В 1800 году насчитывалось всего 800 тысяч душ грузин... а к 1990 году их стало 4 миллиона. Вот такое страшное "иго"!». И далее приводит слова белоэмигранта Г.Ф. Танутрова: «...Грузия освободилась от постоянного гнета со стороны персов и турок. Перестала платить дань лезгинам. Начали отходить в область преданий набеги, разрушения сел и городов, увод пленных. Перестали выкалывать глаза лицам, провинившимся против шахов. Перестала Грузия посылать дань не только деньгами, но и молодыми девушками и юношами для гаремов...»142.

Еще красноречивее высказывания самих грузин, сделанные по горячим следам судьбоносных событий. Известный общественный деятель и писатель И.Г.Чавчавадзе так писал в связи с вступлением русских войск в Тбилиси: «Покровительство единоверного великого народа рассеяло вечный страх перед неумолимыми врагами. Утихомирилась давно уже не видевшая покоя усталая страна, отдохнула от разорения и опустошения, от вечных войн и борьбы. Исчез грозный блеск занесенного над страной и нашими семьями вражеского меча, исчезли полыхающие пожары, в которых гибли дома и имущество наших предков, канули в вечность грабительские набеги, оставившие лишь страшное, потрясающее воспоминание. Наступило новое время, время покоя и безопасной жизни для обескровленной и распятой на кресте Грузии»143.
Объективные оценки полученного народами России от присоединения к ней нередки в современной литературе. Так, по мнению авторов не раз цитируемой в нашей работе коллективной монографии «Национальная политика России...», это и просто физическое выживание, и резкий скачок в социально-экономическом развитии, и приобщение к мировой культуре.144
Но особенно показательны высказывания объективных аналитиков из числа самих «присоединенных» народов. Вот, например, точка зрения уже упоминавшегося выше директора Института прокризисных исследований Вахтанга Чкуасели: «Принципы, простые и понятные, лежали всегда в основе совместной жизни народов Российской империи с русским народом. Российское государство обеспечивало внешнюю и внутреннюю безопасность и предоставляло нациям приемлемые условия автономной жизни... Ясно, что были конфликты. Про кущи райского типа мы не говорим. Но в целом народы империи система совместной жизни скорее устраивала, чем нет»145. Справедливость последнего замечания надо отметить особо. Она очевидна уже потому, что отнюдь не национально-освободительные движения привели, в конце концов, Российскую империю к гибели, а совсем другие причины...
Таким образом, при взвешенном, непредвзятом подходе Россию, конечно же, надо признавать не «тюрьмой народов», а фактором, сохраняющем, объединяющим и цивилизирующим народы. И то, что на определенном историческом этапе она им перестала быть, не «отменяет» этой ее роли в предшествующие периоды. И у русских как имперообразующего этноса больше оснований гордиться своим вкладом в создание империи, чем стыдиться его.
Не менее закономерен и следующий вопрос: что дала Российская империя ее создателям - самим русским? Исследователи обычно едины в том, что русскому народу пришлось заплатить за столь грандиозное расширение своего государства непомерно высокую цену. Правда, по мнению некоторых ученых, она порой сильно преувеличивается. «Грандиозные успехи и достижения русских и России были обеспечены в сжатые сроки и оплачены высокой ценой, но, делая поправку на масштаб, время, сложность задач и агрессивный внешний контекст, вряд ли более высокой, чем аналогичные достижения Запада», - считает В.Д. Соловей и приводит сведения о колоссальных человеческих жертвах, понесенных Англией при Елизавете I, Францией во время альбигойских войн и Германией в ходе Тридцатилетней войны, намного превышавшие людские потери России в результате «зверств» Ивана Грозного или же событий Смуты начала XVII в.146 Резон в таких сравнениях, конечно, есть, но все же думается, что В.Д.Соловей не вполне прав. Необходимо учитывать неизмеримо меньшую плотность населения в России, делающую любые людские потери крайне болезненными...
Никуда не уйти и от того, подмеченного Д.Е. Фурманом, факта, что громадная мощь Российской империи была «совершенно несоизмерима с удельным весом россиян в человечестве...»147Поэтому рассуждения типа «не надо было русским выходить за пределы Великого княжества Московского» популярны в последнее время как среди лиц, имеющих весьма отдаленное (или косвенное) отношение к науке вообще и истории в частности, так и среди профессиональных историков. Их главные аргументы можно свести к следующему.
Империя «обескровливала Россию», приводила к перенапряжению духовных и физических сил русского народа, несшего основную тяжесть «бремени имперства» и при этом являвшегося «донором» для абсолютного большинства других народов империи. Гигантское расширение территории и массовое колонизационное движение привели к дальнейшему снижению плотности населения в стране и предопределили в основном экстенсивное («вширь»), а не интенсивное («вглубь») развитие российской экономики (прежде всего - сельского хозяйства), вызвав замедление социально-экономических процессов на «основной» территории страны, консервируя архаичные формы хозяйствования и быта (некоторые в этой связи даже считают возможным говорить о «трагедии» русского народа148).


Дата добавления: 2015-08-17; просмотров: 46 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
ПРОИЗВОДСТВО ЭТИЛОВОГО СПИРТА ИЗ ПИЩЕВОГО СЫРЬЯ В СССР, млн декалитров 3 страница| ПРОИЗВОДСТВО ЭТИЛОВОГО СПИРТА ИЗ ПИЩЕВОГО СЫРЬЯ В СССР, млн декалитров 5 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.009 сек.)