Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Умение отличать важное от несущественного

Читайте также:
  1. Благородное умение соглашаться
  2. Важное дополнительное замечание
  3. Важное задание
  4. ВАЖНОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ
  5. Важное решение
  6. Ваши способности и талант, умение что-то делать и ЕСТЬ ваше Призвание. Не ищите и не ждите благоприятных случаев, а пользуйтесь тем, что есть рядом.
  7. Вызывая недоумение

Что же делать, чтобы дедукция двигалась по правильно выбранному пути, а не отклонялась от него с первого же шага?

В рассказе «Горбун» Шерлок Холмс излагает Ватсону подробности нового дела – о смерти полковника Джеймса Барклея. На первый взгляд, дело действительно странное. Свидетели слышали, как Барклей ссорился в гостиной со своей женой Нэнси. Обычно супруги прекрасно ладили друг с другом, поэтому ссора сама по себе стала событием. Но горничная удивилась еще больше, обнаружив, что дверь гостиной заперта, а находящиеся внутри хозяева не отвечают на стук. Вдобавок она услышала повторенное несколько раз имя «Давид». И наконец, самое удивительное: когда кучер наконец проник в гостиную через вторую дверь, выходящую в сад, ключа так и не нашли. Хозяйка без чувств лежала на софе, хозяин был мертв, его затылок обезобразила рваная рана, лицо исказила гримаса ужаса. И ни у кого не оказалось ключа от запертой двери.

Как разобраться в этих многочисленных подробностях? «Узнав все это, Ватсон, – сообщает Холмс доктору, – я выкурил несколько трубок подряд, пытаясь понять, что же главное в этом нагромождении фактов». Фраза описывает первый шаг к успешной дедукции: отделение фактов, которые имеют решающее значение для вывода, от несущественных, с тем чтобы на решение повлияли лишь действительно важные элементы.

Рассмотрим следующее описание двух людей, Боба и Линды. За каждым описанием следует список профессий и увлечений. Ваша задача – выстроить пункты списка по той степени, в которой Билл или Линда напоминают типичных представителей своего класса.

Биллу 34 года. Он интеллектуал, но лишен воображения, склонен к навязчивому поведению и в целом апатичен. В школе он хорошо успевал по математике и еле-еле – по общественным и гуманитарным предметам.

Билл врач, его хобби – покер.

Билл – архитектор.

Билл – бухгалтер.

Билл в свободное время играет джаз.

Билл журналист.

Билл – бухгалтер, его хобби – играть джаз.

Хобби Билла – альпинизм.

 

Линде 31 год, она не замужем. Линда – искренний человек, наделенный яркими способностями. В колледже специализировалась по философии. В студенческие годы принимала близко к сердцу проблемы дискриминации и социальной несправедливости, участвовала в демонстрациях против ядерного оружия.

Линда – учительница в начальной школе.

Линда работает в книжном магазине и посещает занятия йогой.

Линда – активистка феминистского движения.

Линда – социальный работник в сфере психиатрии.

Линда – член Лиги женщин-избирательниц.

Линда – кассир в банке.

Линда продает страховые полисы.

Линда – кассир в банке и активная участница феминистского движения.

Справившись с заданием, присмотритесь к двум парам утверждений: «Билл в свободное время играет джаз» и «Билл – бухгалтер, его хобби – играть джаз», а также «Линда – кассир в банке» и «Линда – кассир в банке и активная участница феминистского движения». Какое из двух утверждений в каждой паре вы сочли более вероятным?

Я готова поручиться, что в обоих случаях это было второе утверждение. Если да, вы поступили так же, как большинство участников эксперимента, и при этом сделали большую ошибку.

Это упражнение целиком взято из статьи, опубликованной в 1983 г. Амосом Тверски и Даниэлем Канеманом, чтобы проиллюстрировать момент, который мы сейчас рассматриваем: когда речь заходит об отделении важных деталей от несущественных, зачастую мы справляемся с поставленной задачей плоховато. Участники экспериментов, получив эти списки, неоднократно выносили одно и то же суждение – то же самое, какое, по моим прогнозам, сделали и вы: то, что Билл бухгалтер, а исполнение джазовых композиций – его хобби, более вероятно, чем то, что он просто играет джаз в свободное время. То же самое относится к Линде: вероятность того, что она феминистка и работает кассиром в банке, выше, чем то, что она просто работает кассиром в банке.

С позиций логики ни то, ни другое не имеет смысла: комбинация не может быть более вероятной, чем какой-либо из ее компонентов. Если с самого начала вы не считали вероятным то, что Билл играет джаз или что Линда – кассир в банке, вам не следовало менять свое мнение только потому, что вы сочли вероятной работу Билла бухгалтером и феминистскую активность Линды. Маловероятный элемент или событие в сочетании с вероятным никак не может чудесным образом стать более вероятным. Однако 87 и 85 % участников эксперимента (со списком для Билла и списком для Линды соответственно) вынесли именно такое суждение, допустив так называемую ложную конъюнкцию.

Участники эксперимента допускали такую ошибку даже в условиях ограниченного выбора: когда им предлагалось два подходящих варианта («Линда – кассир в банке» и «Линда – феминистка и кассир в банке»), 85 % по-прежнему отмечали, что комбинация более вероятна, чем один из ее компонентов. Даже когда им объясняли логику этих утверждений, они в 65 % случаев предпочитали логику некорректного уподобления («Линда больше похожа на феминистку, поэтому я скажу, что выше вероятность того, что она феминистка и кассир в банке») корректной экстенсиональной логике (банковские кассиры-феминистки – только один из подвидов банковских кассиров, поэтому Линда должна быть кассиром с большей вероятностью, нежели феминисткой). Даже когда всем нам представлен один и тот же набор фактов и характеристик, это еще не значит, что все мы сделаем из них одинаковые выводы.

Наш мозг не создан для того, чтобы делать оценки в таком свете, и в действительности эти наши промахи имеют немалый смысл. Когда речь заходит о шансах и вероятностях, мы склонны рассуждать наивно (и поскольку шанс и вероятность играют важную роль во многих наших умозаключениях, неудивительно, что мы часто сбиваемся с пути). Подобное явление называется вероятностной непоследовательностью, оно проистекает из той же самой склонности к прагматичному, «складному» сюжету, которой мы поддаемся так естественно и с такой готовностью: эта склонность может иметь более глубокое, нейробиологическое объяснение. И отчасти связано с У. Дж. и разделенными полушария мозга.

Попросту говоря, если вероятностные рассуждения локализованы, по-видимому, в левом полушарии, то процесс дедукции активизирует главным образом правое полушарие. Иными словами, нейронный очаг оценки логических импликаций и место поиска их эмпирического правдоподобия находятся, возможно, в противоположных полушариях: такая когнитивная архитектура не способствует согласованию логических утверждений и оценки шанса и вероятности. В итоге нам не всегда удается объединить различные требования, мы часто терпим фиаско при попытках сделать это правильно и тем не менее остаемся в полной уверенности, что у нас все получилось как надо.

К описанию Линды так подходит феминизм (а к описанию Билла – его работа бухгалтером), что нам трудно отмахнуться от этого соответствия и не признать его установленным фактом. В этом случае решающую роль играет наше представление о частоте, с которой что-либо происходит в реальной жизни, а также понятие элементарной логики, согласно которому целое просто не может быть более вероятным, чем сумма составляющих его частей. Тем не менее мы позволяем несущественным деталям описания влиять на наши рассуждения настолько, что упускаем из виду решающие вероятности.

Нам стоило бы поступить гораздо более прозаичным образом. Следовало бы оценить истинную вероятность каждого отдельного случая. В третьей главе упоминалось понятие базовой частоты встречаемости тех или иных свойств среди населения, и я пообещала вернуться к ней, когда мы будем рассматривать дедукцию. Не зная или не учитывая эту базовую частоту, мы допускаем ошибки дедукции – такие, как ложная конъюнкция. Они препятствуют наблюдениям и окончательно сбивают нас с толку при умозаключениях, при переходе от наблюдений к выводам. В итоге наша избирательность – в том числе избирательное пренебрежение информацией – вынуждают нас терять нить рассуждений.

Для того чтобы корректно определить вероятность принадлежности Билла и Линды к любой из перечисленных профессий, нам необходимо знать, насколько распространены бухгалтеры, банковские кассиры, непрофессиональные исполнители джаза, активные феминистки и т. п. среди населения в целом. Нельзя рассматривать наших персонажей вне контекста. Мы не можем допустить, чтобы одно возможное совпадение сбросило со счетов всю прочую информацию, которой мы, возможно, располагаем.

 

Как же избежать ловушки, как правильно классифицировать детали, чтобы не оказаться погребенным под кучей несущественного?

Вероятно, вершины дедуктивного мастерства Холмс достиг в деле менее традиционном, чем многие его лондонские расследования. Жеребец Серебряный, который завоевал немало призов и дал название рассказу, пропал за несколько дней до скачек на кубок Уэссекса, на победителя которых многие поставили целое состояние. Тем же утром тренер жеребца был найден мертвым неподалеку от конюшни – с черепом, размозженным каким-то большим тупым предметом. Конюха, охранявшего жеребца, чем-то опоили, поэтому о ночных событиях он почти ничего не помнил.

Сенсационное происшествие: Серебряный – один из самых знаменитых коней во всей Англии. Расследовать это дело Скотленд-Ярд поручает инспектору Грегсону. Однако Грегсон в замешательстве. Он берет под стражу наиболее вероятного подозреваемого – джентльмена, которого вечером, когда исчез жеребец, видели вблизи конюшни, – но признает, что все улики настолько косвенны, что в любой момент общая картина может измениться. Проходит три дня, коня так и не удается найти, и Шерлок Холмс с доктором Ватсоном отправляются в Дартмур.

Будет ли Серебряный участвовать в скачках? Будет ли убийца его тренера предан в руки правосудия? Проходит еще четыре дня. Наступает день скачек. Холмс уверяет обеспокоенного владельца Серебряного, полковника Росса, что его питомец будет скакать. Опасаться незачем. И конь действительно бежит. Он не только участвует в скачках, но и выигрывает их. А вскоре после этого находят и того, кто убил тренера.

Мы еще несколько раз вернемся к рассказу «Серебряный», чтобы обратиться к содержащимся в нем сведениям о методе дедукции, но сначала посмотрим, каким образом Холмс представляет это дело Ватсону.

«Это один из случаев, – говорит Холмс, – когда искусство логически мыслить должно быть использовано для тщательного анализа и отбора уже известных фактов, а не для поисков новых. Трагедия, с которой мы столкнулись, так загадочна и необычна и связана с судьбами стольких людей, что полиция буквально погибает от обилия версий, догадок и предположений». Другими словами, информации с самого начала слишком много, подробностей столько, что им никак не удается придать вид хоть сколько-нибудь связного целого или отделить важные от несущественных. При таком нагромождении фактов сложность задачи резко возрастает. Помимо множества собственных наблюдений и данных у нас имеется еще более великое множество потенциально неверных сведений от людей, которые, возможно, вели наблюдения не так вдумчиво, как мы.

Холмс формулирует проблему так: «Трудность в том, чтобы выделить из массы измышлений и домыслов досужих толкователей и репортеров несомненные, непреложные факты. Установив исходные факты, мы начнем строить, основываясь на них, нашу теорию и попытаемся определить, какие моменты в данном деле можно считать узловыми». Другими словами, запутавшись в подробностях биографий Билла и Линды, мы должны поставить перед собой задачу мысленно отделить реальные факты от подробностей, вымышленных и приукрашенных нашим воображением.

Раскладывая по полочкам несущественное и важное, надо проявлять ту же осторожность, как и при наблюдениях, чтобы с максимальной точностью зафиксировать все впечатления. Если забыть об осмотрительности, то особенности нашего склада ума, предубежденность или последующие повороты событий способны повлиять даже на то, что, как нам казалось, мы наблюдали своими глазами.

В классическом исследовании свидетельских показаний очевидцев, проведенном Элизабет Лофтус, участникам показывали фильм, в котором фигурировала автомобильная авария. Затем Лофтус просила каждого участника определить, с какой скоростью двигались машины в момент аварии, – это классический вывод на основании имеющихся данных. Каверза заключалась в том, что всякий раз, задавая этот вопрос, Лофтус меняла формулировку. В ее описании аварии появлялись другие глаголы: машины сталкивались, врезались, влетали, ударялись, стукались. Лофтус обнаружила, что выбор ею выражений оказывает заметное влияние на память участников эксперимента. Те, кто видел, как машины «врезались», оценивали скорость как более высокую, чем те, кто видел, как машины «стукались», и, кроме того, по прошествии недели первые даже припоминали, как видели в фильме битое стекло, хотя на самом деле в нем ничего не разбивалось.

Это так называемый эффект дезинформации. Когда нам предлагают информацию, вводящую в заблуждение, мы чаще всего вспоминаем ее как истинную и принимаем во внимание в процессе дедукции. В эксперименте Лофтус участники не слышали явной лжи – просто их слегка вводили в заблуждение. Если выбор конкретного слова и делает что-то, то лишь действует как простой фрейм, смысловая рамка, влияющая на ход наших рассуждений и даже на нашу память. Отсюда и сложность, и абсолютная необходимость того, что Холмс называет умением отделить то, что несущественно (как и все домыслы окружающих), от реальных, объективных, установленных фактов, причем делать это систематически и с умом. В противном случае можно вспомнить осколки вместо увиденного на самом деле целого ветрового стекла.

Вообще говоря, особенно осторожными нам следует быть в случае избытка, а не недостатка информации. Нашей уверенности в правильности собственных умозаключений свойственно расти вместе с количеством подробностей, на которых они основаны, особенно если одна из этих подробностей имеет смысл. Более длинный список почему-то выглядит более вразумительным, даже если мы сочли отдельные пункты этого списка маловероятными с учетом имеющейся информации. Так что когда мы замечаем в составе комбинации элемент, который вроде бы соответствует условиям, мы чаще всего принимаем комбинацию целиком, даже если в этом действии мало смысла. Линда – феминистка, работающая кассиром в банке. Боб – бухгалтер, играющий джаз. Что в некотором смысле извращение. Чем внимательнее мы наблюдаем и чем больше данных собираем, тем больше вероятность, что единственной определяющей детали хватит, чтобы сбить нас с толку.

Аналогично, чем больше несущественных подробностей мы видим, тем меньше вероятность, что мы сосредоточимся на существенных, и тем вероятнее, что мы придадим несущественному чрезмерное значение. Когда нам рассказывают какую-нибудь историю, вероятность, что мы сочтем ее убедительной и верной, будет тем больше, чем больше подробностей нам предоставят, даже если они не имеют никакого отношения к истинности истории. Психолог Рума Фальк отмечает: когда рассказчик дополняет конкретными избыточными деталями историю о совпадениях (например, как два человека выиграли в лотерею в одном и том же городке), слушатели с большей вероятностью находят такое совпадение удивительным и убедительным.

Когда мы рассуждаем, наш разум в процессе извлечения данных из памяти обычно склонен хватать любую информацию, которая выглядит имеющей отношение к делу, – будь то важные сведения или те, что только кажутся связанными с темой рассуждения, но на самом деле могут не иметь к ней никакого отношения. Причин тут несколько: ощущение привычности – нам кажется, что предмет нам знаком, у нас есть ощущение, что мы уже сталкивались с ним или откуда-то знаем о нем, хотя и не можем сказать точно, откуда именно; распространение активации памяти – активировав один блок памяти, мы запускаем соседние, и со временем вызванные воспоминания постепенно распространяются все дальше от исходной точки; простая случайность или совпадение – просто так вышло, что мы думали о чем-то одном, а заодно и о другом.

Если бы, к примеру, Холмс волшебным образом сошел со страниц книги и попросил не Ватсона, а нас перечислить подробности дела, о котором идет речь, мы принялись бы рыться в памяти («о чем это я только что читал? Или это было другое дело?»), извлекать факты из хранилища («ах, да: пропал конь, убит тренер, конюха опоили, возможного подозреваемого задержали. Я ничего не упустил?»), и одновременно у нас будут возникать мысли, не имеющие отношения к делу («кажется, я забыл пообедать – так захватил меня сюжет, совсем как когда я впервые читал «Собаку Баскервилей» и забыл поесть, а потом у меня разболелась голова, пришлось улечься в постель, и…»).

Если не сдерживать склонности к чрезмерной активации и попыткам охватить все, активация распространится гораздо шире, чем требуется для конкретной цели, и может замутнить наше видение вместо того, чтобы сфокусировать его на конкретной цели. В деле Серебряного полковник Росс постоянно призывает Холмса делать больше, искать повсюду, думать усерднее, перевернуть каждый камень. Кипучая деятельность, и чем больше, тем лучше, – вот его жизненный принцип. Полковник выходит из себя, когда Холмс вместо этого сосредоточивается на ключевых элементах, которые он уже успел выявить. Однако сам Холмс понимает: чтобы отсеять несущественное, он должен делать что угодно, только не высказывать новые предположения и не собирать потенциально относящиеся (или не относящиеся) к делу факты.

По сути дела, нам необходимо то, чему учит когнитивный рефлексивный тест: размышлять, притормаживать, вносить поправки. Включите систему Холмса, отключите стремление бездумно собирать подробности и вместо этого вдумчиво сосредоточьтесь на уже имеющихся деталях. А как быть со всем объемом наблюдений? Надо научиться мысленно классифицировать их, чтобы довести до максимума продуктивность рассуждений. Мы должны знать, когда не следует думать о них и когда к ним обратиться. Должны научиться сосредоточиваться (размышлять, притормаживать, вносить поправки), иначе с таким множеством идей, витающих в голове, мы ни к чему не придем. Вдумчивость и мотивация – обязательное условие успешной дедукции.

Но «обязательное» не означает «простое» и тем более «достаточное». В деле Серебряного Холмсу, несмотря на всю сосредоточенность и мотивацию, трудно оказывается проверить все возможные версии. Как он объясняет Ватсону после обнаружения Серебряного, «должен признаться, что все версии, которые я составил на основании газетных сообщений, оказались ошибочными. А ведь можно было даже исходя из них нащупать вехи, если бы не ворох подробностей, которые газеты поспешили обрушить на головы читателей». Отделение важного от несущественного, стержневой момент любой дедукции, дается с трудом даже самым натренированным умам. Вот почему Холмс не спешит действовать на основании своих первоначальных теорий. Прежде всего он делает то, к чему призывает и нас: аккуратно раскладывает факты в ряд и обрабатывает их. Даже в своих ошибках он вдумчив по-холмсовски и не позволяет включиться системе Ватсона, как бы та ни рвалась в бой.

Как же он этого добивается? Холмс движется в своем темпе, не обращая внимания на тех, кто призывает его поторопиться. Он никому не позволяет оказывать на него влияние. Он делает то, что необходимо сделать. И, кроме того, он применяет еще один простой фокус. Он все объясняет Ватсону – это происходит с завидной регулярностью на всем протяжении холмсовского канона (а мы-то думали, что это всего лишь ловкий писательский прием!). Как Холмс говорит доктору перед тем, как углубиться в непосредственные наблюдения, «лучший способ добраться до сути дела – рассказать все его обстоятельства кому-то другому». Этот принцип мы уже видели в действии – подробное проговаривание вслух, с паузами и размышлениями. Оно принуждает к вдумчивости. Заставляет обдумать логическую ценность каждого предположения, дает возможность сбавить темп мышления, чтобы не попасть впросак, как с феминисткой Линдой. Не дает упустить чего-либо важного только потому, что оно не привлекло внимание сразу или не соответствовало правдоподобной истории, которая уже сложилась у нас в голове (само собой, мы этого не осознали). Наш внутренний Холмс получает возможность слушать и вынуждает нашего Ватсона помалкивать. Мы находим подтверждение тому, что на самом деле поняли, а не решили, что поняли, потому что это решение показалось нам правильным.

В сущности, именно в момент изложения фактов Ватсону Холмс замечает то, что помогает ему раскрыть это дело. «Только когда мы подъехали к домику Стрэкера, я осознал важность того обстоятельства, что на ужин в тот вечер была баранина под чесночным соусом». Выбор блюда легко по ошибке принять за несущественную деталь, если не сопоставить ее с остальными и не сообразить, что это блюдо словно специально создано для того, чтобы замаскировать вкус и запах порошка опиума, которым одурманили конюха. Тот, кто не знал, что на ужин будет баранина с чесноком, ни за что не решился бы воспользоваться ядом, вкус которого легко уловить. Следовательно, злоумышленник – человек, знавший, что готовят на ужин. И это осознание приводит Холмса к пресловутому выводу: «Тогда я вспомнил, что собака молчала в ту ночь. Как вы догадываетесь, эти два обстоятельства теснейшим образом связаны». Стоит только начать движение по верному пути, и вероятность, что вы пройдете по нему до конца, значительно возрастет.

При этом постарайтесь припомнить все свои наблюдения, все возможные комбинации, сложившиеся у вас в воображении, но избегайте тех, что не имеют отношения к общей картине. Нельзя просто сосредоточиться на деталях, которые сами приходят в голову, или тех, которые выглядят показательными, или же самых ярких и наиболее убедительных с точки зрения интуиции. Копать надо глубже. Вы ни за что бы не подумали по описанию Линды, что она, вероятно, кассир в банке, хотя вполне могли принять ее за феминистку. Но не позволяйте этому последнему суждению влиять на последующие выводы, вместо этого исходите из той же логики, что и прежде, оценивайте каждый элемент обособленно и объективно, как часть единого целого. Кассир в банке? Маловероятно. Да еще и феминистка? Вероятность еще меньше.

Подобно Холмсу, нам следует помнить все подробности исчезновения Серебряного – за исключением досужих домыслов и теорий, невольно сформулированных на их основании. Холмс никогда не назвал бы Линду банковским кассиром-феминисткой, не убедившись, что она действительно работает кассиром.

Невероятное – не значит «невозможное»

В повести «Знак четырех» ограбление и убийство совершены в маленькой комнате, запертой изнутри, на верхнем этаже довольно большого дома. Каким образом преступник мог пробраться внутрь? Холмс перечисляет возможные варианты: «Дверь со вчерашнего вечера не отпиралась, – рассуждает он, обращаясь к Ватсону. – Окно заперто изнутри. Рамы очень прочные. С этой стороны никаких петель. Давайте откроем его. Рядом никакой водосточной трубы. Крыша недосягаема».

В таком случае как же попасть внутрь? Ватсон высказывает предположение: «Дверь заперта, окна снаружи недоступны. Может быть, через трубу?»

Нет, решительно отвечает Холмс. «Каминное отверстие слишком мало. Я уже проверил эту возможность».

«– Но как же тогда?

– Вы просто не хотите применить мой метод, – сказал он, качая головой. – Сколько раз я говорил вам, отбросьте все невозможное, то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался. Нам известно, что он не мог попасть в комнату ни через дверь, ни через окна, ни через дымовой ход. Мы знаем также, что он не мог спрятаться в комнате, поскольку в ней прятаться негде. Как же тогда он проник сюда?»

В этот момент Ватсона наконец осеняет:

«– Через крышу! – воскликнул я.

– Без сомнения. Он мог проникнуть в эту комнату только через крышу», – отвечает Холмс, признавая такой способ проникновения логически наиболее возможным.

Что, разумеется, не так. Это крайне маловероятно, такое предположение никогда бы не возникло у большинства людей, точно так же, как Ватсон, несмотря на знакомство с методом Холмса, не сделал бы его без подсказки. Нам не только трудно отделить несущественное от по-настоящему важного: зачастую мы не принимаем во внимание невероятное, ведь наш разум отметает его как невозможное, прежде чем мы успеваем как следует его обдумать. Задача системы Холмса – сбить нас с простого сюжета повествования и вынудить задуматься о том, что даже маловероятное событие вроде проникновения в комнату через крышу может оказаться той самой подсказкой, которая нужна нам, чтобы раскрыть дело.

Лукреций назвал глупцом всякого, кто верит, что самая высокая гора в мире и самая высокая гора, какую он однажды видел, – одно и то же. Вероятно, и мы сочли бы глупым того, кто так считает. Тем не менее мы ежедневно поступаем именно так. Вдохновленный античным поэтом писатель и математик Нассим Талеб даже дал этому явлению название «проблема Лукреция». (Заметим, возвращаясь во времена Лукреция: разве это странно – считать, что твой мир ограничен тем, что тебе известно? В каком-то смысле это более явное свидетельство ума, чем ошибки, которые мы допускаем сегодня, имея в своем распоряжении столько знаний.)

Говоря попросту, мы позволяем своему личному опыту оценивать границы возможного. Совокупность наших представлений становится своего рода якорем, это отправная точка наших рассуждений и место, с которого начинают развиваться наши мысли. Даже когда мы пытаемся скорректировать свои эгоцентричные взгляды, эта корректировка обычно оказывается поверхностной, а мы упрямо склоняемся к подходу, который направляем сами. Это все то же наше стремление к связной истории, просто в другой ипостаси: мы воображаем себе истории на основе того, что пережили сами, а не того, чего с нами никогда не было.

Изучение исторических прецедентов тоже мало что меняет, поскольку по описаниям мы обучаемся совсем не так, как на собственном опыте. Это явление называется разрывом между описанием и опытом. Возможно, Ватсону случалось читать о дерзком проникновении в дом через крышу, но поскольку непосредственного опыта такого проникновения у Ватсона нет, он и не обрабатывает эту информацию, и вряд ли воспользуется ею при решении проблемы. Глупец, по мнению Лукреция? Прочитав о высоких горах, он, возможно, по-прежнему не верит в их существование. «Я хочу видеть их своими глазами, – скажет он. – Дурак я, что ли?» В отсутствие прямого прецедента невероятное выглядит невозможным, в итоге высказывание Холмса не достигает цели.

Однако способность вообразить невероятное нам насущно необходима… Потому что, даже если мы успешно отделим важное от несущественного, даже если соберем все факты (и следствия из них) и сосредоточимся на тех из них, которые действительно уместны, мы зайдем в тупик, если не разрешим себе задуматься о крыше как возможной точке проникновения в помещение, сколь бы маловероятной ни была такая версия. Если же мы, подобно Ватсону, отмахнемся от нее, недолго думая, или если она у нас вообще не возникнет, то просто не сумеем сделать правильных выводов, даже если они сами вытекают из наших рассуждений.

Мы пользуемся наилучшим мерилом будущего – прошлым. Это естественное решение, не подразумевающее, впрочем, точности. В прошлом редко находится место для невероятного. Оно ограничивает наши умозаключения известным, правдоподобным, вероятным. А кто сказал, что улики, собранные вместе и рассмотренные надлежащим образом, никогда не приводят к альтернативным выводам, выходящим за эти рамки?

Вернемся к «Серебряному». Да, Шерлок Холмс вновь торжествует – конь найден, как и убийца тренера, – но лишь после задержки, нетипичной для знаменитого сыщика. Он запаздывает с расследованием (на три дня), теряет ценное время на месте преступления. Почему? Просто он делает то же самое, за что укоряет Ватсона: забывает применить принцип «невероятное – не значит невозможное» наряду с поиском наиболее вероятных вариантов.

Когда Холмс и Ватсон направляются в Дартмур оказывать помощь в расследовании, Холмс упоминает, что во вторник вечером и владелец пропавшего коня, и инспектор Грегори телеграммами просили его о помощи. Озадаченный Ватсон восклицает: «Во вторник вечером! А сейчас уже четверг. Почему вы не поехали туда вчера?» На что Холмс отвечает: «Я допустил ошибку, милый Ватсон. Боюсь, со мной это случается гораздо чаще, чем думают люди, знающие меня только по вашим запискам. Я просто не мог поверить, что лучшего скакуна Англии можно скрывать так долго, да еще в таком пустынном краю, как Северный Дартмур».

Холмс отмахнулся от невероятного как от невозможного, в итоге упустил возможность действовать своевременно. При этом Холмс с Ватсоном поменялись местами, и теперь уже Ватсон, оказавшись в несвойственной ему роли, справедливо упрекает Холмса.

Даже самый лучший и проницательный ум обязательно подчиняется уникальному опыту и знаниям о мире, которыми располагает его обладатель. Холмс обычно способен рассмотреть даже самые маловероятные возможности. Однако порой и такой выдающийся ум оказывается в плену предвзятого представления о том, что именно из его арсенала доступно в отдельно взятый момент. Словом, архитектура «мозгового чердака» сдерживает в действиях даже Холмса.

Холмс узнает, что конь с узнаваемой внешностью пропал в сельской местности. Весь предыдущий опыт подсказывает Холмсу, что пропавшим конь будет недолго. Ход рассуждений таков: если конь настолько приметен, если это единственное животное в своем роде в целой Англии, как же он может остаться незамеченным в глухой провинции, где почти негде прятаться? Несомненно, кто-нибудь да заметит животное мертвым или живым и сообщит о находке. И это умозаключение, сделанное на основании фактов, было бы идеальным, если бы оказалось верным. Но вот уже четверг, а конь пропал во вторник, и с тех пор о нем никто так и не сообщил. Что же ускользнуло от внимания Холмса?

Коня обнаружили бы, если бы в нем по-прежнему можно было узнать того самого коня. Знаменитому сыщику и в голову не пришло, что внешний вид животного можно изменить, а если бы пришло, он не стал бы пренебрегать вероятностью предположения, что коня по-прежнему прячут. Холмс видит не только то, что перед ним, но и то, что ему известно. Когда мы сталкиваемся с чем-то, не укладывающимся в прежние схемы и не имеющим аналогов в нашей памяти, чаще всего мы не знаем, как истолковать увиденное, или даже вообще не замечаем его и вместо этого видим то, что ожидали с самого начала.

Представим себе этот процесс как усложненный вариант известного примера из области гештальт-психологии, демонстрирующего особенности визуального восприятия. Легко убедиться, что один и тот же объект мы можем воспринимать по-разному, в зависимости от того, в каком контексте он показан.

Возьмем такую иллюстрацию.

 

 

Что вы видите в центре – букву В или число 13? Стимул не меняется, а то, что мы видим, – вопрос лишь ожиданий и контекста. Замаскированное животное? Каким бы обширным ни был опыт Холмса, такого в нем не значится, в итоге он даже не рассматривает подобную возможность. Наличие и доступность – благодаря опыту, рамкам контекста, имеющимся точкам привязки – влияет на умозаключения. Мы не увидим букву В, если уберем А и С, и точно так же мы не увидим число 13, если убрать 12 и 14. У нас даже не мелькнет такого предположения, хотя оно возможно, просто маловероятно в таком контексте. А если слегка изменить контекст? Если недостающий ряд присутствует, только он скрыт от наших глаз? При этом вся картина изменится, но не обязательно приведет к изменению нашего выбора.

И здесь возникает еще один примечательный момент: наши представления о возможном обусловлены не только нашим опытом, но и нашими ожиданиями. Холмс ожидал, что Серебряный найдется, поэтому воспринимал улики в ином свете, оставляя некоторые возможности непроверенными. И здесь вновь в игру вступают востребованные свойства, только на этот раз они принимают облик предвзятого подтверждения, одной из самых распространенных ошибок, которую допускают как новички, так и опытные мыслители.

С раннего детства мы, по-видимому, склонны к формированию предвзятых подтверждений, к принятию решений задолго до того, как мы на самом деле принимаем их, и к отметанию с порога невероятного как невозможного. В одном из ранних исследований этого феномена учеников третьего класса школы попросили определить, какие особенности спортивных мячей имеют значение для подачи этих мячей человеком. Как только третьеклассники приняли решение (к примеру, что размер имеет значение, а цвет – нет), они либо полностью отказывались признавать свидетельства, противоречащие выбранной ими теории (например, что цвет имеет значение, а размер – нет), либо судили о них в высшей степени избирательно и искаженно, чтобы подогнать объяснение подо все, что не соответствует их первоначальному мнению. Более того, третьеклассники так и не смогли без подсказки сформулировать альтернативные теории, а когда позднее вспоминали и теорию, и свидетельство, то свидетельства становились у них более согласованными с теорией, чем в действительности. Другими словами, они подправляли прошлое, чтобы оно лучше соответствовало их представлениям о мире.

С возрастом ситуация только усугубляется, во всяком случае, не меняется к лучшему. Взрослые чаще ставят доводы в пользу одной стороны выше говорящих в пользу обеих и чаще считают именно такой выбор свидетельством здравого смысла. Кроме того, мы чаще подыскиваем подтверждающие, позитивные свидетельства для гипотез и устоявшихся убеждений, даже если сами не имели к выдвижению таких гипотез никакого отношения. В ходе одного фундаментального исследования ученые обнаружили, что участники проверяли правильность идеи, обращая внимание только на примеры, подтверждающие ее, и не замечали ничего, что указывало на ее ошибочность. И наконец, мы демонстрируем поразительную асимметричность в оценке подтверждений какой-либо гипотезы: мы переоцениваем любые позитивные, подкрепляющие свидетельства и недооцениваем негативные, опровергающие – эту склонность профессиональные ясновидящие, читающие чужие мысли, эксплуатировали веками. Мы видим то, что хотим видеть.

На этих заключительных стадиях дедукции система Ватсона все так же связывает нас по рукам и ногам. Даже если у нас действительно есть все доказательства, а к завершению процесса они наверняка собраны, мы по-прежнему ставим теорию выше свидетельств, а наше восприятие и применение этих свидетельств обусловлены нашими же представлениями о том, что возможно, а что нет. В «Серебряном» Холмс пренебрегает уликами, которые указали бы ему верное направление, – потому что полагает, что надежно спрятать коня невозможно. Ватсон исключает крышу как вероятный путь проникновения преступника в комнату, потому что не считает такой способ попасть в помещение возможным. В нашем распоряжении могут быть все свидетельства, но это не значит, что мы, рассуждая, примем их во внимание как объектные, безупречные и вообще имеющиеся в наличии.

Однако Холмс, как нам известно, ухитряется выявить и исправить свою ошибку – или сделать так, чтобы ее исправили, когда конь так и не нашелся. Как только Холмс допустил, что невероятное возможно, изменилась вся его оценка дела, а все подробности встали на свои места. И Холмс с Ватсоном отправились искать коня и спасать положение. Точно так же и Ватсон способен исправить свою оплошность, когда ему указывают на нее. Как только Холмс напоминает доктору, что, каким бы невероятным ни казалось предположение, его все-таки следует рассмотреть, Ватсон выдает альтернативный вариант, соответствующий свидетельствам, – альтернативу, которой всего минуту назад он попросту не видел.

«Невероятное» – еще не значит «невозможное». Делая умозаключения, мы слишком поддаемся склонности к разумной достаточности и прекращаем поиски, обнаружив что-либо достаточно подходящее. Но пока мы не исчерпали все возможности и не убедились, что сделали все, успокаиваться рано. Мы должны научиться выходить за рамки своего опыта, не ограничиваться первым побуждением. Нам следует выработать привычку искать как подтверждающие, так и опровергающие свидетельства и, что самое важное, на время отодвигать в сторону точку зрения, которая выглядит слишком естественно, – нашу собственную.

Словом, надо вернуться к когнитивному рефлексивному тесту и его этапам; задуматься о том, что стремится предпринять наш разум; отказаться от того, что не имеет смысла (в данном случае – задать себе вопрос, действительно ли предположение невозможное или просто маловероятное), и соответственно откорректировать свой подход. Не всегда с нами рядом окажется Холмс и напомнит нам об этом, однако мы и сами можем дать себе подсказку посредством той самой вдумчивости, которую мы культивируем. У нас по-прежнему будет возникать соблазн сначала действовать, а потом думать, отметать варианты, не успев их рассмотреть, но мы, по крайней мере, усвоим общий принцип: сначала думать, потом действовать и стараться подходить к каждому решению на свежую голову.

Все необходимые элементы уже в наличии (по крайней мере, если вы проявили наблюдательность и применили воображение). Весь вопрос в том, как теперь с ними поступить. Воспользовались ли вы всеми имеющимися свидетельствами, а не только теми, какие сумели вспомнить, о которых подумали или с которыми уже сталкивались? Одинаковое ли значение придали им и поэтому смогли отсеять важное от несущественного – или подпали под влияние лишь некоторых факторов, хотя те не имеют отношения к делу? Вы расположили элементы в логической последовательности, где каждый шаг подразумевает следующий и каждый фактор учитывается в выводах, не впали ли в ошибку, решив, будто все продумали, хотя на самом деле ничего подобного не сделали? Приняли во внимание все логические цепочки, даже те, которые кажутся вам невозможными? И наконец, достаточно ли вы сосредоточенны и мотивированны? Вы помните первоначальную задачу или сбились с пути, увлекшись другой, и сами не понимаете, как и почему это произошло?

 

Впервые я читала о Шерлоке Холмсе по-русски по той причине, что русский – язык моего детства и всех моих детских книг. Вспомним все подсказки, которые я вам дала: сообщила, что я из русской семьи и что мы с сестрой родились в Советском Союзе. Упомянула, что рассказы о Шерлоке Холмсе мне читал отец. Сказала, что это были рассказы из старой книги – настолько старой, что, возможно, моему отцу ее мог читать его отец. Если сложить все эти подробности, разве можно представить, чтобы эта книга была издана на каком-то другом языке? Но задумались ли вы об этом, узнавая подробности одну за другой? Или у вас даже мысли такой не мелькало – из-за ее… невероятности? Ведь Холмс такой «английский»?

Неважно, что Конан Дойл писал по-английски и что сам Холмс глубоко укоренился в англоязычном сознании. Неважно, что теперь я читаю и пишу по-английски так же, как когда-то по-русски. Неважно, что вы, возможно, никогда не сталкивались с русским Шерлоком Холмсом и даже не догадывались о его существовании. Важно лишь то, каковы предпосылки и куда они ведут, если развить их до логического завершения, независимо от того, к чему склоняется ваш разум.


Дата добавления: 2015-07-10; просмотров: 134 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Стремитесь к целостности восприятия | Проявляйте вовлеченность | Глава 4 ИЗУЧЕНИЕ «ЧЕРДАКА»: В ЧЕМ ЦЕННОСТЬ ТВОРЧЕСКИХ СПОСОБНОСТЕЙ И ВООБРАЖЕНИЯ | Учимся преодолевать неуверенность воображения | Как важно уметь дистанцироваться | Дистанцирование с помощью смены деятельности | Физическое дистанцирование | Дистанцирование с помощью ментальных приемов | Развиваем воображение: важность любознательности и игры | Глава 5 ОРИЕНТАЦИЯ НА «ЧЕРДАКЕ»: ДЕДУКЦИЯ НА ОСНОВАНИИ ФАКТОВ |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Трудности правильной дедукции: наш внутренний рассказчик за рулем| Глава 6 ТЕХОБСЛУЖИВАНИЕ «ЧЕРДАКА»: ОБУЧЕНИЕ – НЕПРЕРЫВНЫЙ ПРОЦЕСС

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.02 сек.)