Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

ТОЛЬКО ТЫ И Я 5 страница

III. Агостина | Ора», 16 сентября 1984 ЧУДО В КАТАНИИ В двенадцать лет она за одну ночь исцелилась от смертельной гангрены! 1 страница | Ора», 16 сентября 1984 ЧУДО В КАТАНИИ В двенадцать лет она за одну ночь исцелилась от смертельной гангрены! 2 страница | Ора», 16 сентября 1984 ЧУДО В КАТАНИИ В двенадцать лет она за одну ночь исцелилась от смертельной гангрены! 3 страница | Ора», 16 сентября 1984 ЧУДО В КАТАНИИ В двенадцать лет она за одну ночь исцелилась от смертельной гангрены! 4 страница | Ора», 16 сентября 1984 ЧУДО В КАТАНИИ В двенадцать лет она за одну ночь исцелилась от смертельной гангрены! 5 страница | Ора», 16 сентября 1984 ЧУДО В КАТАНИИ В двенадцать лет она за одну ночь исцелилась от смертельной гангрены! 6 страница | ТОЛЬКО ТЫ И Я 1 страница | ТОЛЬКО ТЫ И Я 2 страница | ТОЛЬКО ТЫ И Я 3 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

– Этот зал датируется пятнадцатым веком и сохранился в первоначальном виде, несмотря на войны, нашествия, нацизм, коммунизм. Настоящая реликвия.

– Вы хотите здесь сделать музей? – спросил я с иронией.

Он положил на место том инфолио, при этом раздался мрачный стук.

– Это место для нас символическое, Матье. В середине пятнадцатого века, после гуситской войны, которая уничтожила многие религиозные святыни, князь Ябеловский приказал построить этот монастырь. После того как он пережил необычный внутренний опыт, у него возникла идея создать новую конгрегацию…

– Вы хотите сказать…

– Да, он «лишенный света». После падения с лошади князь долгое время пробыл без памяти, а когда очнулся, то заявил, что видел дьявола. Судя по всему, его рассказ был очень убедителен, ибо многие монахи вступили в новый орден, цель которого состояла в собирании и постижении слов Лукавого. Таким образом, князя Ябеловского можно считать основателем секты «Невольников».

Все сходилось: «лишенный света» основал орден «Невольников», а ныне его адепты охотятся за «лишенными света»… Замошский находился в нескольких метрах от меня. Нас разделял холод нефа.

– Если это обитель нечестивых, что заставило вас здесь обосноваться?

– Пристрастие к парадоксам, наверное.

– Перестаньте играть со мной. Не уподобляйтесь «Невольникам».

– Согласно преданию, князь Ябеловский похоронен под этим зданием.

– Они не пытаются им завладеть? Посетить его?

Замошский расщедрился на улыбку. Наконец я понял:

– Вы превратили это место в бункер, потому что ожидаете их визита?

– Да, можно предположить, что в один прекрасный день они попытаются сюда проникнуть.

– Вы надеетесь на эту попытку. Этот монастырь – ловушка. Ловушка, в которую вы поместили приманку: Манон.

Поляк рассмеялся:

– Ты думаешь, что находишься в крепости Аламо?

Как бы он ни изображал, что это его забавляет, я знал, что попал в точку. Священники желали привлечь сатанистов в этот бастион. Готовилась средневековая битва. Я сделал несколько шагов по направлению к нему. Теперь мы стояли лицом к лицу.

– «Невольники» занимаются еще и другими делами, – прошептал он. – Мы, прежде всего, пытаемся сдержать их продвижение.

– Какое продвижение?

– Продвижение к злу. Слепому, безудержному злу.

Он приподнял крышку на другом пюпитре – на нем были не инкунабулы, а каталожные папки с металлической спиралью. Он открыл одну из них на фотографии в файловом пакете:

– Ты знаешь слова: «Идей нет, есть только действия».

Он протянул мне папку. Труп с открытым ртом. В язык вонзен крюк. Я сразу подумал об Апокалипсисе.

Поляк с шумом перевернул страницу. Человеческий торс и четыре разбросанные по свалке конечности. Снова шелест переворачиваемой страницы. Детское тельце, очень маленькое, высушенное как мумия, все в порезах, с железным ошейником. Затем лошадь с вырванными глазами и отрезанными гениталиями. Казалось, животное плыло по огромной черной луже.

Я поднял глаза, не слишком потрясенный. У меня была прививка против ужаса.

– Факты такого рода относятся скорее к ведению полиции, не правда ли?

– Конечно. Мы только часовые. Наблюдатели. Мы выявляем эти преступления. Мы отмечаем места, совпадения на карте Европы. По нашим сведениям, «Невольники» действуют в пределах Старого Света. Мы ничего подобного не нашли, например, в Соединенных Штатах.

– Что именно вы делаете?

– Мы наблюдаем, фиксируем очаги. Бывает, что мы предвидим и тогда предупреждаем власти. Но обычно к нам не очень внимательно прислушиваются. Полиция не занимается врачеванием, а тем более профилактикой.

– Как вам удается их выслеживать еще до того, как они совершают преступления?

– У «Невольников» есть ахиллесова пята. Слабость, которая позволяет их обнаружить. Они принимают наркотики.

– Что за наркотики?

– Одно особенное вещество. «Невольники» не ограничиваются охотой за словами дьявола. Они сами пытаются путешествовать.

– Не понимаю.

– Я говорю о путешествиях в потусторонний мир. О временной смерти. Они добровольно погружаются в кому, пытаясь приблизиться к демону.

– И существуют наркотики, способные вызвать такие состояния?

– Один-единственный – ибога. Африканское растение, очень мощное и очень опасное, используемое во время некоторых церемоний. В нем содержится ибогаин, психоделический стимулятор, позволяющий сымитировать кому. Его также называют «африканский кокаин».

– Я могу себе представить наркотик такого действия, но как можно быть уверенным, что опыт будет негативным?

Замошский улыбнулся:

– Мне нравится твоя сообразительность, Матье. Твой живой ум помогает экономить время. Ты прав. Существует еще более специфический наркотик, который гарантирует погружение во тьму, – это черная ибога. Хорошее название, не правда ли? Очень редкая разновидность этого растения. Ее нелегко раздобыть. «Невольники» охотятся за этим веществом. Мы внедряемся в этот рынок. Мы наблюдаем за контрабандистами, а через них выходим на наших сатанистов.

Где-то в глубинах мозга у меня вспыхнула искорка. Как будто спичка загорелась. Мне тут же вспомнилось дело, которое я давным-давно забросил. Массин Ларфауи. Наркоторговец. Связан с африканским преступным миром. Убит профессиональным убийцей сентябрьской ночью 2002 года.

Доказывало ли это связь того дела с нынешним расследованием? Но сначала мне необходимо было понять принцип «погружения».

– Действительно ли это погружение во тьму, – спросил я, – эквивалентно опыту «лишенных света»?

– Конечно нет. Ничто, кроме смерти, не может приоткрыть дверь в небытие. Но «Невольники» все же пытаются туда заглянуть с риском потерять рассудок или даже жизнь. Черная ибога – чрезвычайно опасный продукт.

– Как действует этот наркотик? Я хочу сказать – на мозг?

– Я не специалист. Ибогаин – алкалоид, который блокирует некоторые рецепторы нейронов. В этом смысле он вызывает ощущения, близкие к тому, что переживают при удушении. Но подчеркиваю, этот искусственный транс не имеет ничего общего с настоящим негативным предсмертным опытом. Чтобы увидеть дьявола, надо рискнуть своей шкурой. Совершить настоящее путешествие в небытие.

– Откуда именно происходит это растение?

– Из Габона, как и обычная ибога. Там ибогу используют в своих ритуалах народности группы фанг.

Из Габона, места происхождения скарабеев и лишайника. Меня снова осенило. Теперь я точно вспомнил, когда впервые услышал о наркотике из Габона. В тайном борделе в Сен-Дени. Молодой габонец в отключке. Ошалелое лицо Клода: «Он выпил что-то свое. Какое-то местное зелье». Тот человек наглотался ибоги.

Без сомнения, ниточки связывались в один узелок. Расследование убийства Ларфауи. Африканский преступный мир и специфические наркотики. «Невольники» в поисках этого продукта…

Я открыл карты:

– Люк Субейра расследовал убийство одного наркоторговца.

– Массина Ларфауи. Мы в курсе дела.

– Не приторговывал ли Ларфауи черной ибогой?

– Еще как приторговывал. Он был официальным поставщиком этого зелья. Поставщиком «Невольников». Мы за ним следили, поверь мне.

– Знаете ли вы, кто его убил?

– Нет. Еще одна загадка. Может быть, кто-нибудь из «Невольников». Может быть, клиент в ломке. С такими людьми опасно иметь дело.

– Ларфауи убил не любитель. Он был уничтожен профессионалом.

Замошский сделал неопределенный жест:

– Здесь мы зашли в тупик. Люк тоже не продвинулся, идя по этому следу. К тому же ничто не указывает на то, что причина убийства – ибога.

Замошский не высказал предположения, что наркодилера мог убрать кто-то из его подельников. А ведь та проститутка Джина, свидетельница убийства, упоминала священника… И снова мне представился нунций с автоматом в руках.

Я заключил:

– Все это окольные тропинки. «Невольники» прежде всего сосредотачиваются на «лишенных света», правильно?

– Правильно. В их глазах ничто не может заменить исповедь того, кто «видел» дьявола.

– Кто-нибудь вроде Манон?

Стальные глаза Замошского пристально смотрели на меня. Он пробормотал:

– До сих пор неизвестно, пережила ли Манон негативный опыт.

– Чтобы это узнать, надо вернуть ей память.

– Или заставить ее открыть карты.

– Вы думаете, она лжет? Симулирует амнезию?

– Это ты меня спрашиваешь? Ведь ты должен был ее допросить.

Его голос изменился. Появились начальственные нотки. Это было подтверждением одного подозрения, которое у меня возникло, как только я сюда приехал: Замошскому не нужно мое досье. Он меня «ввез» в Польшу только для того, чтобы выведать секреты Манон. Чтобы я завоевал доверие, которого он не сумел добиться.

– Что у тебя за игры с Манон? – спросил он с внезапным раздражением. – Вот уже два дня, как ты ее избегаешь.

– Вы за мной следите?

– В этом монастыре нет секретов. Я повторяю свой вопрос: что это за игры? – Он вдруг перешел на крик: – Ключ к расследованию хранится у нее в памяти!

Я отступил и уставился на розу над хорами. Ее блестящие лепестки слегка дрожали.

– Не беспокойтесь. У меня своя тактика.

 

 

Что касается тактики, то я все еще не преодолел свой страх, и, судя по всему, никаких изменений не предполагалось.

Я бросился к себе в келью и проверил мобильный.

Два сообщения – от Фуко и Свендсена.

Я позвонил своему помощнику.

– Что ты успел сделать? – отрывисто спросил я.

– Юра ничего не дает. Жандармы в деле Сарразена топчутся на месте. Скарабеи по-прежнему прячутся. А габонцы не толпятся у порога. Во всем Франш-Конте я разыскал семерых. Все безобидные.

– А экспатрианты?

– Трудно обнаружить. Работаем над этим как негры.

– Ты раздобыл какие-нибудь сведения о «Невольниках»?

– Никаких. Никто не знает. Если это секта, то, видимо, самая тайная.

Я приказал Фуко оставить это направление, подумав, что лучше полагаться на сведения Замошского, который оказался специалистом по всем направлениям. Я продолжил:

– У тебя дело Ларфауи все еще под рукой?

– То, что из Наркотдела?

– Да. Может быть, оно связано с нашей историей.

– «Нашей»? У меня такое ощущение, что ты как-то не очень с нами делишься в последнее время.

– Подожди моего возвращения. Подними все, что у нас есть на этого типа. Попробуй встретиться с людьми из Наркотдела и расспросить их о поставщиках, способах поставки, регулярных клиентах. Просмотри его последние телефонные разговоры, его счета. Проверь банковский счет. И поинтересуйся, кто заменил его на рынке. Пусть тебе помогут Мейер и Маласпе.

– А что мы ищем?

– Особую сеть. Потребителей одного африканского наркотика – ибоги.

– Его ввозят из Габона.

– От тебя ничто не укроется! Ясно, что эта страна играет в деле определенную роль. Но я еще не знаю, насколько значительную. Перезвони мне сегодня вечером.

Я разъединился и набрал номер Свендсена.

– У меня новости, – сказал Свендсен взволнованно. – И какие! Ты был прав. Над телом Сарразена поработали.

– Я тебя слушаю.

– Внутренности этого типа почти полностью разложились. Как будто он умер по меньшей мере месяц назад. А трупное окоченение тела едва наступило.

– У тебя есть объяснение?

– Одно-единственное. Убийца напоил его кислотой. Он подождал, пока внутренности не разъело, и вскрыл ему живот сверху донизу.

Значит, убийца Сарразена тоже забавлялся со смертью. Был ли он также убийцей Сильви Симонис? Кто-нибудь из «лишенных света»? Или из их вдохновителей?

Я снова увидел надпись, вырезанную на коре: «Я ЗАЩИЩАЮ ЛИШЕННЫХ СВЕТА». Единственное, в чем я был уверен – а это уже было немало – Сарразена убила не Манон. В это время она находилась здесь.

Свендсен продолжал:

– Мерзавец работал по живому. Он терпеливо размотал кишки своей жертвы в ванне, в то время как парень был еще жив – и в сознании.

Знакомый лед в венах. Я вспомнил, что у жандарма не было на руках следов веревок.

– Сарразен не был связан.

– Нет. Но анализы на токсины установили наличие следов мощных паралитических средств. Он не мог пошевелиться, пока тот его кромсал.

Передо мной снова встала картина преступления. Скрюченное тело в позе эмбриона. Ванна, наполненная внутренностями. Жужжащие мухи в смрадном воздухе.

– А насекомые?

– Были найдены яйца мух Sarcophagidae и Piophilidae, которые никак не могли сами там оказаться. Я хочу сказать: через несколько часов после смерти. Это по извращенности очень похоже на случай с той теткой, Мат. Здесь нет никакого сомнения.

– Благодарю тебя. Они тебе послали протокол?

– Вальре прислал его мне по электронной почте. Он симпатичный.

– Изучи каждую деталь. Это очень важно.

– А если ты мне скажешь немного больше?

– Позже. Из всех этих фактов вырисовывается метод, – я поколебался, потом продолжал, уточняя вслух собственные мысли: – что-то вроде сверхметода, который преступник оттачивает с помощью других убийц…

– Ничего не понимаю, – сказал Свендсен, – но звучит интригующе.

– Как только приеду в Париж, я тебе объясню все.

– Договорились, старик.

Я снова погрузился в свое досье, стараясь еще раз найти ускользнувшие от внимания факты и совпадения.

Колокола в монастыре прозвонили одиннадцать, когда я оторвался от своих записей. Я не заметил, как пролетело время. Час завтрака бенедиктинок. Подходящий момент, чтобы исчезнуть, – никакого риска встретить Манон, которая питалась вместе с сестрами. Я натянул на себя несколько джемперов, сверху надел плащ.

Я быстро шел по галерее, когда услышал оклик:

– Привет.

У подножия колонны сидела Манон, закутанная в стеганую парку. Костюм завершали вязаная шапка и шарф. Я с трудом сглотнул – в горле внезапно пересохло.

– Может, ты мне объяснишь?

– Что ты имеешь в виду?

– Где ты пропадаешь целыми днями со времени своего приезда.

Я подошел к ней. На ее лице трепетали розовые краски. От холода на щеках появился нежный румянец.

– Я должен перед тобой отчитываться?

Она подняла в воздух обе ладони, как будто моя агрессивность была направленным на нее оружием:

– Нет, но не питай иллюзий. Никто здесь свободно не разгуливает.

– Это ты так думаешь, и тебя это устраивает.

Она выпрямилась, не отстраняясь от спинки скамьи. Линия ее затылка была совершенна – реванш за все согбенные плечи, все толстые шеи вселенной.

Она спросила с улыбкой:

– Ты не мог бы пояснить свою мысль?

Я неподвижно стоял перед ней, расставив ноги и напрягая тело. Карикатура на полицейского, прикидывающегося бандитом. Но я все еще ощущал сухость в горле и лишь со второй попытки смог выговорить:

– Эта ситуация тебя устраивает. Оставаться здесь, прятаться в этом монастыре. В то время как во Франции ведется расследование убийства твоей матери.

– Ты хочешь сказать, что я убегаю от полицейских?

– Может быть, ты бежишь от правды.

– У меня нет впечатления, что где-то мелькнула истина, и я ничем не смогу помочь.

– Значит, ты не хочешь знать, кто убил твою мать?

– Ты же этим занимаешься, не правда ли?

Чем справедливее были ее ответы, тем сильнее во мне поднималось раздражение. У нее на лице застыла усмешка, и оно показалось мне некрасивым. Две горькие складки пролегли по щекам, делая ее жестче и старше.

– Ты действительно маленькая глупая студентка.

– Очень мило.

– У тебя нет никакого представления о том, что происходит на самом деле?

– Благодаря тебе. Ты мне не сказал и четверти того, что знаешь.

– Для твоей же пользы! Мы все стараемся тебя защитить! – Я ударил себя по лбу. – У тебя что, в голове ничего нет?

Она больше не усмехалась. Щеки у нее покраснели. Она открыла было рот, чтобы ответить мне в том же тоне, но внезапно передумала и спросила тихим голосом:

– Ты, часом, не пытаешься меня охмурить?

Ее вопрос застал меня врасплох. Воцарилось молчание, потом я расхохотался:

– Но ведь мне это удается?

– Совсем неплохо.

 

Краков – это особый мир, со своим колоритом, огнями, со своими сочетаниями материалов. Некая вселенная, столь же логичная и характерная, как мир художника. Педантично точные тона Гогена, светотени Рембрандта… Мир в красках земли, грязи, кирпича, в котором опавшие листья, казалось, перекликались с кровавыми тонами кровель и почерневшими от въевшейся копоти стенами.

Манон взяла меня под руку. Мы шли молча, почти бежали. На Главной рыночной площади мы замедлили шаг рядом с желто-красными торговыми рядами «Сукеннице» – жемчужиной Ренессанса. Кружились голуби, шквалами налетал холодный ветер. В воздухе царило тревожное ожидание, готовое взорваться напряжение.

Я украдкой посматривал на профиль Манон. Под округло ниспадающей прядью волос изумительный, совершенной формы нос загадочным образом сохранял связь с детством. А также с миром моря. Маленький камешек, отполированный вековыми прибоями. И эти постоянно приподнятые в удивлении брови, казалось задающие вопросы миру, чтобы столкнуть его со своей правдой. Действительность говорила об этом слишком много или недостаточно…

Мы снова ускорили шаг. Я больше не обращал внимания на указатели, которые заметил накануне. Мы шли по улицам и аллеям наудачу. Здесь на нас могли напасть в любой момент, но я не беспокоился, потому что Манон могла выйти из монастыря, только если один или несколько ангелов-хранителей следовали за нами на значительном расстоянии. Я их не искал, но знал, что они здесь, присматривают за нами. Римский воротничок, накачанные мышцы…

Теперь мы разговаривали на ходу, словно хотели наверстать упущенное – потерянные по моей вине дни. Это возбуждение созвучно ускорившемуся бегу времени, потому что время остановилось. Последовательный ход минут для нас прекратился. Точнее, впечатление было такое, будто повторяется один и тот же момент, с каждым разом все более насыщенный, более глубокий. Словно элементарная частица достигла скорости света и начинала раздуваться, накапливать энергию, не в силах преодолеть световой барьер. Мы достигли этой крайней точки. Нараставшее в нас опьянение не давало нам перейти некую границу несказанного счастья. Манон забросала меня вопросами:

– Ты любишь детективные романы?

– Нет.

– Почему?

– Слова меркнут перед действительностью.

– А компьютерные игры?

Мое знакомство с подобными развлечениями ограничивалось приобщением к следственному делу дисков с ворованными программами, найденных у убитого гомосексуалиста. Благодаря этой ниточке мы смогли подобраться к его сообщнику-любовнику, оказавшемуся убийцей. Я сочинял ответ, который мне казался забавным.

– Ты куришь травку?

Каковы бы ни были вопросы Манон, я старался отвечать остроумно, легко и дружески. Я пытался не быть, как обычно, серьезным, но знал, что все усилия тщетны. Я не создан для беззаботности. Но Манон была жизнерадостна за двоих, и эта прогулка, казалось, развлекала ее больше, чем мое присутствие и все, что я мог сказать.

Мы остановились на вершине холма перед замком Вавель. Перед нами лежала Висла, темная, неподвижная река, ставшая жертвой своей полноводности. Было ощущение, что вам открылся тот природный материал, из которого был изваян весь город.

Спустились сумерки. Во всех городах бывает этот навевающий грусть момент, когда почти стемнело, а фонари еще не пришли на смену дневному свету. Таинственное время, когда мрак вступает в свои права, поглощая века цивилизации.

За рекой город погрузился во тьму. На стены легли серо-синие тени. Шоссе, тротуары приобрели легкий фиолетовый оттенок, а пятна снега загорелись в последних лучах солнца розоватым светом.

– Возвращаемся? – спросила Манон.

Я смотрел на нее, не отвечая. В ее глазах отражалось угасание дня, а сумрак делал ее еще более бледной. Она дрожала в своей парке, усеянной жемчужинами капелек. Мы сидели на скамейке. Поскольку я был неподвижен, она взяла мою руку, как маленькая девочка, притягивающая к себе свой мир и придающая ему форму по своему желанию.

– Иди ко мне.

Я противился.

Я думал о Манон Симонис, убитой своей матерью за то, что она была одержима. Об изнасилованной девочке, которая мучила животных и предпочитала обычным словам ругательства. О мертвом ребенке, который воскрес благодаря Богу или дьяволу. Вдруг все, что я узнал в Сартуи, куда-то отхлынуло. Помимо своей воли я привлек к себе Манон и крепко ее поцеловал.

 

 

Красновато-коричневый с золотистым отливом зал таверны, банкетки, обтянутые искусственной кожей, люстры из разноцветного стекла. На эстраде наяривающие на скрипках и ксилофоне цыгане. Это было единственное прибежище, которое мы нашли среди ночных улиц. Несмотря на гвалт, дым, запах прогорклого жира и алкоголя, мы чувствовали себя легко и совершенно уединенно. Мы были одни во всем мире. Эксклюзивное секретное свидание.

Между нами воцарилось полное согласие, необыкновенное сообщничество. Манон понимала меня с полуслова. Она совершенно особенно вскидывала подбородок и в ту же секунду произносила то, что я собирался сказать. Это слияние погрузило нас в бессознательное счастье, преодолев разницу в возрасте, в судьбах и недолгий срок нашего знакомства.

Проходили часы. Сменялись блюда. Глаза слезились от дыма. На десерт для полного удовольствия я закурил «кэмел» и, наконец, стал расспрашивать ее о прошлом.

Она немедленно напряглась:

– Ты пробуешь меня допросить с пристрастием?

– Нет, – ответил я, выпустив дым, который присоединился к облаку под потолком. – Просто хочу узнать, есть ли у тебя кто-нибудь.

Она улыбнулась и потянулась со свойственной ей непринужденностью. Казалось, она вспомнила, что отныне недоверия между нами не существует. Затем она заговорила. Без недомолвок и умолчаний. Она рассказала о своем тревожном детстве: о годах в пансионе, омраченных постоянным страхом перед убийцей, о странных визитах матери, которая без конца молилась. Потом о прошедшей в Лозанне юности, об учебе в лицее и на факультете, принесшей ей некоторое успокоение. Тогда у нее появились друзья и ощущение крепкого тыла: мать навещала ее каждые выходные, дед и бабушка со стороны отца жили рядом, в Веве, а еще ее опекал доктор Мориц Белтрейн, ее спаситель, который стал кем-то вроде доброго крестного.

Ей исполнилось восемнадцать лет.

Она начала чаще выбираться из дому, перестала запирать комнату на задвижку, перестала без конца оборачиваться, проверяя, не идет ли кто за ней. Но новое существование оборвала смерть матери. Все обрушилось в один момент. И мир, и доверие, и надежда. Вернулись старинные страхи, еще более сильные. Это убийство было доказательством того, что все верно: над ее семьей нависла угроза. Та угроза, которая нанесла ей удар в 1988 году. И которая похитила ее мать в 2002-м.

Когда Замошский предложил ей пожить в Польше до тех пор, пока убийца не будет пойман, она согласилась. Без малейшего колебания. Теперь она считала дни, ожидая развязки.

Все это я знал или разгадал. Но она не знала, а вернее, не помнила того, что была растлена извращенцами, а затем убита своей матерью. Не мне ей было об этом рассказывать. Ни этим вечером. Ни завтра. Я, немного одурев от водки, улыбнулся, убедившись, что информации, которая меня интересовала, я не получу.

– Так да или нет, есть у тебя кто-нибудь в Лозанне?

Она рассмеялась. Ни запаха пригорелого сала, ни жары, ни голоса певицы – для нее ничего этого не существовало. И для меня тоже. Я как будто находился на дне моря, оглушенный давлением, но некоторые звуки ловил с необыкновенной чуткостью. Как при нырянии вы различаете резкое позвякивание или громкое гудение, передаваемое толщей воды.

– У меня был роман. С одним из преподавателей на факультете. Он женат. Сплошные неприятности и несколько вспышек радости. Мне самой было не все понятно.

– Что ты хочешь сказать?

Она поколебалась и продолжала серьезно:

– В глубине души мне нравилось, что это тайна, это терзания. И стыд. Своего рода… унижение. Как если… ну, когда напиваешься, понимаешь? Смакуешь каждый глоток и в то же время понимаешь, что разрушаешь себя, с каждым стаканчиком падаешь все ниже.

Она осушила стопку водки и продолжала:

– Я думаю… словом, этот привкус распада, привкус запретного напоминал мне собственную жизнь. Мое знакомство с небытием, тайной. – Она положила свою ладонь на мою. – Я не уверена, что моя любовь может быть чистой, мой ангел, – она снова засмеялась легким, но невеселым смехом. – Мне нравятся подпорченные плоды. У меня пристрастия зомби!

Если она искала плод с гнильцой – я ей подходил. Я со времен Руанды носил в себе частичку смерти. Этот привитый мне вирус не размножился, но он был здесь, внутри меня, паразитируя на моем существовании… Скрежет железа, шум радио, тела, по которым едет наша машина. И женщина, которую мне так и не удалось спасти…

Я наполнил наши стопки и чокнулся, воспрянув духом. Роман с преподавателем нисколько не порочил Манон. Что бы она ни говорила, чистота ее была кристальна. Чистота, не имевшая ничего общего с девственностью, но, напротив, произросшая на страданиях и грязи. Духовность, поднявшаяся над пропастью и черпавшая свою красоту в битве.

Вдруг, взяв парку, она сказала:

– Пошли?

Мы словно парили в тумане. Вся жизнь казалась призрачной, нереальной. Здания, шоссе тоже парили, как огромный космический корабль, взлетающий в облаке дыма.

У меня не было никакого представления о том, который час. Может быть, полночь. Может быть, позже. Но все же я был недостаточно пьян, чтобы забыть о постоянно присутствующей опасности, «Невольниках», бродивших по городу в поисках Манон… Я все время оборачивался, пристально вглядывался в тупики, во тьму под навесами подъездов. В тот вечер я взял с собой свой «глок», но моей бдительности был нанесен серьезный удар. Я молился, чтобы церберы Замошского все время шли по нашему следу – и чтобы они были пьяны меньше меня.

А наша дорога все не кончалась. Ориентиром были краковские Планты – большой сад вокруг Старого города. Стоит нам найти этот сад, мы быстро доберемся до места.

У ворот монастыря Манон позвонила в колокольчик. Мужчина без лица и без белого воротничка открыл нам дверь. Мы встретили его приступом смеха, качаясь на ватных ногах.

Мы молча прошли по галерее. Я больше не смеялся. Приближался момент расставания. Момент, когда надо что-то сказать… Я ломал себе голову, пытаясь придумать формулу или жест, которые стали бы не действием, но приглашением.

Мы были уже у двери Манон в женской части, а я продолжал мучительно соображать. Я начал бормотать что-то невнятное, и тут Манон положила мне руку на затылок. Она произнесла по слогам слова, которых я никогда бы не нашел, и ее язык нырнул мне в рот. Не в силах вздохнуть, я отступил к стене и тут же спиной ощутил холод камня.

Я оторвался от ее губ. Мне нужна была хоть маленькая передышка, иначе я упал бы в обморок. Манон наблюдала за мной в темноте. Она казалась старше на десять лет. Под влиянием чувства ее лицо посерьезнело. Черты заострились, глаза стали черными, как вулканический кварц. Из приоткрытого рта вырывались облачка пара, она с трудом владела своим дыханием.

Я ощущал Манон в своих объятиях, пьяную, растрепанную, полную неведомой силы. Теперь уже мой язык скользнул меж ее зубов.

Она остановила меня, прошептав:

– Нет, давай войдем.

 

 

Вначале – холод ее комнаты. Потом дверь, закрывшаяся у нее за спиной. Я стащил с нее парку, она с меня – плащ. Наши жесты были неловкими, стесненными. Мы были прочно прикованы друг к другу губами. И все время нас окружало ледяное пространство…

Мы упали на кровать. Я стянул с нее джемпер. Ее дыхание обжигало мне ухо. Обнажившаяся кожа сияла в темноте. Я сорвал с Манон лифчик, и безумное желание пронизало мою плоть. Ее лицо в ночи еще казалось ангельским, а тело открывало целый земной мир, до сих пор отвергавшийся мною. Я падал, и это падение меня насыщало.

Нас все еще стесняла одежда, мы путались в штанинах, пуговицах. Вскоре на ней остался лишь треугольник трусиков – белый, четкий, неумолимый. Его вершина ранила меня и манила, бередила и возбуждала. Я готов был взорваться.

Я упал на спину. Надо мной нависли ее груди: тяжелые, нежные, восхитительные. Выпущенные на волю, они испускали свой собственный жар. Их трепет откликнулся дрожью в глубине моего существа. Я приподнялся. Она снова прильнула ко мне, сомкнув объятия. Я окончательно потерял контроль над собой. Все исчезло, кроме этих грудей. И кроме нас двоих, испуганных, обезумевших от вожделения.

Она гладила меня, скользила по мне, манипулировала мною, будто слой за слоем счищала с меня коросту лжи, которой я оброс за долгие годы внушений и самовнушений. Эта минута была такой насыщенной, что в ней сконцентрировались все прошлые и будущие годы моей жизни.

Я испытывал слабость и истому, глядя на этот единственный предмет притяжения – набухшие груди, такие белые, такие свободные, с темными ореолами, дрожащими, касающимися моего лица. Одновременно ощущая жар и холод, я поднял руку, стараясь прикоснуться к ним.

Но уже прошло время ласк. Манон, приподнявшись на коленях, подводит руки мне под затылок. Я зачарован. Это пик моего существования. Она ухватывается за мою шею, склоняется надо мной и начинает сладострастно поводить бедрами.


Дата добавления: 2015-10-28; просмотров: 38 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
ТОЛЬКО ТЫ И Я 4 страница| ТОЛЬКО ТЫ И Я 6 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.032 сек.)