Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Глава 10. Объезжая лошадь, даешь ей понять, что жизнь – штука опасная

 

Объезжая лошадь, даешь ей понять, что жизнь – штука опасная, а наказание неизбежно. Так объезжал лошадей Рас Белинджер. Если бы люди, поручавшие ему своих любимцев, знали о его подходе, большинство наверняка нашли бы другого объездчика.

Впрочем, кое‑кто все равно не отказался бы от его услуг. Те, кому важен лишь результат. А результатов Рас умел добиваться. Он мог заставить лошадь делать все что угодно. Желаете, чтобы она шла высоким шагом? Пожалуйста. Желаете, чтобы она гарцевала, изящно выгнув шею? Он так ее вышколит, что она будет весь день гарцевать и ни разу не задерет головы. Нужна смирная лошадка для детей? Он сделает так, что на ней сможет ездить и трехлетний ребенок.

Было лишь одно «но»: лошади у Раса становились так покладисты и безотказны, потому что испытывали ужас перед людьми, а дух их был сломлен. Возвращались они от Раса блестящими, холеными, но с безжизненным взглядом, и вздрагивали, когда их ласкали. Хозяева принимались расспрашивать Раса, и у того находилась масса объяснений. Погода меняется, лошади становятся нервными. Или лошадь отвыкла от хозяина – два месяца не видела, но не беда, скоро привыкнет. Или чувствовала, что ее увозят, а лошади не любят переездов. И так далее и тому подобное.

Рас всегда уклонялся от подобных разговоров. Люди шли к нему за результатом, и он спешил показать, на что способны их питомцы после того, как он с ними столь упорно работал.

Он садился на лошадь и скакал по кругу, трогался, останавливался, ехал задом и боком. Пускал лошадь быстрым шагом, и рысью, и галопом. Если лошадь пастушья, он впускал в загон телят и демонстрировал, как она работает со стадом, чем неизменно радовал хозяев. Мало что на свете так прекрасно и зрелищно, как замысловатый танец лошади, отделяющей теленка от стада.

Рано или поздно Рас отпускал поводья. Привязывал их к луке седла, руки в бока – пусть лошадь поработает сама. А под занавес сажал в седло ребенка. Или хозяйского, или одного из своих, если хозяева приехали без детей. Объяснял, что делать, и они повторяли часть номеров Раса, и никто уже не допытывался, отчего у лошади потухший взгляд. Раса хлопали по плечу, спрашивали, как он этого добился, доставали кошельки.

– Лошадь – умное животное, – объяснял Рас. И улыбался. – Надо всего лишь показать, чего вы хотите, и она сделает или умрет.

Из лошадей, которых приводили Расу, ни одна пока что не умерла, но некоторые были к тому близки.

Если хотите, чтобы Рас Белинджер занимался вашей лошадью, привезите ее и оставьте. Так он сможет уделить ей больше времени, к тому же у него все наготове.

Хозяева не подозревали, что у Раса наготове петля, кнут и стойло в конюшне, где он стреноживает лошадей, чтобы те не могли двинуться с места. Если лошадь держать часами без пищи и воды, то, когда ее наконец выпустят и дадут пить, она будет как шелковая. Есть множество способов истязать лошадь, и Рас Белинджер знал их все.

В то самое время, когда Сэмюэль Лейк сидел в церкви, размышляя, что его ждет, у Раса в загоне стоял большой белый мерин по кличке Снеговик и думал, возможно, о том же. Рас, прислонившись к деревянной ограде, наблюдал за лошадью, а та – за ним.

Так они стояли – вдвоем, не сводя друг с друга глаз – уже часа два, с тех пор как хозяин, Оделл Притчетт из‑под Кэмдена, привез лошадь. Оделл объяснил, что Снеговик уже приучен к седлу, осталось лишь навести лоск. Он иногда задирает голову, слегка норовист.

Рас обещал сделать все, что в его силах. Такой лошади нужен лишь опыт. (Он не уточнял какой.) А еще – побольше внимания. (В подробности он тоже не вдавался.) Со Снеговиком он будет работать каждый день. Упорно, последовательно, покажет лошади, что от нее требуется, и глазом не успеешь моргнуть, как наведет блеск. (О средствах он, разумеется, умолчал.)

Сейчас Рас проделывал то же, что и с каждой новой лошадью, – добивался, чтобы ею овладел страх. Если надо, он мог хоть весь день простоять, лишь бы дать лошади понять, что отныне все, что происходит, вне ее власти. Если лошадь боится, то допускает ошибки. Если лошадь допускает ошибки, ее нужно перевоспитать. Эта часть работы доставляла Расу истинное удовольствие.

– Все думаешь? – спросил Рас вкрадчиво, со смешком.

Снеговик попятился, отвернулся.

– Думаешь, ты больше меня, и бегаешь быстрее, и у тебя четыре ноги против моих двух, – продолжал Рас обманчиво мягко. – Думаешь, легко тебе будет или тяжко, а. Снеговик?

Рас зашел в загон, приблизился к лошади, взялся за повод и дернул за веревку, привязанную к прочному столбу, вкопанному глубоко в землю.

– Скажу тебе. Снеговик, придется тяжко. Если легко, то уже неинтересно.

 

Когда брат Гомер Нейшене поднялся, чтобы сделать объявления, начал он со слов, которых больше всего страшился Сэмюэль.

– Братья и сестры, у нас сегодня особенный гость, – провозгласил брат Гомер. – Один из лучших и праведнейших людей, кого я имею честь знать. Сэмюэль Лейк. Встаньте, Сэмюэль. Дайте на вас посмотреть.

Сэмюэль нехотя встал. Оглядел всех вокруг, с улыбкой кивнул, и ему заулыбались и закивали в ответ. Брат Гомер просиял, откашлялся, давая понять, что еще не закончил. Прихожане послушно обратили на него взгляды.

– Нам редко выпадает честь видеть Сэмюэля у нас на службах. Но сейчас его к нам привели трагические обстоятельства. Сэмюэль, знаю, вы приехали поддержать родных жены. Примите наши искренние соболезнования, знайте, мы молимся за вас.

– Спасибо, брат Гомер, – ответил Сэмюэль. – Спасибо за поддержку. – И добавил: – Только боюсь, как бы не надоесть вам, ведь мы с Уиллади и детьми возвращаемся домой.

Брат Гомер воскликнул:

– Хвала Господу! Где будете служить?

Сэмюэль снова оглядел прихожан – этих людей он знал с детства, они уважали его и восхищались им – и сказал своим всегдашним спокойным, звучным голосом:

– В этом году я остался без места. Буду проповедовать, где Бог пошлет.

Все были ошарашены. Если для Сэма Лейка не нашлось прихода, значит, методистская община не сочла нужным дать ему место. Значит, есть на то причина. Методисты, может, во многом заблуждаются – не верят ни в закрытое причастие, ни в то, что однажды спасенный уже не утрачивает спасения, – но с пасторами обходятся справедливо, не увольняют ни с того ни с сего. Видно, произошла нехорошая история и Сэмюэля несправедливо обвинили.

Тогда никому и в голову не пришло, что Сэмюэль мог совершить что‑то плохое. Эти мысли придут позже, а в ту минуту все были на стороне Сэмюэля.

Брат Гомер в своей проповеди только и твердил, что о муках ада, – этой стороне религии Сэмюэль не придавал значения, но следил за мыслью брата Гомера, чтобы не думать о том, что будет после службы. А после службы придется объясняться с людьми, повторять, что он и методистская церковь разошлись во взглядах. Уиллади права, это унизительно, и тем унизительней, чем с большим числом людей придется разговаривать.

Сэмюэль не догадывался, что к концу службы прихожане будут думать вовсе не о нем.

 

Когда Калла узнала, что Бернис обратилась в веру, то чуть не плюнула от омерзения. Нет, она ничего не имеет против спасения души. Сама она пришла к Богу еще девчонкой, она и сейчас молится и старается жить праведно, хоть и считает теперь, что Бог обитает повсюду, не только в храме. Дело в том, что она сыта по горло своей невесткой и давно перестала верить в ее благие намерения. Калла втайне от всех считала, что, когда Той вернулся с войны и прикончил Йема Фергюсона, он совершил ошибку – свернул шею не тому, кому следовало.

Главную новость дня ей сообщили внуки. Не успел Сэмюэль заглушить мотор, они выскочили из машины и понеслись прямиком в лавку.

– Тетя Бернис спаслась! – вопил Нобл, будто не замечая, что у прилавка стоят покупатели, которым вовсе не обязательно знать Все Обо Всем.

Калла чуть не выронила дюжину яиц и соду для выпечки. Покупатели – милая старушка и обветренный старик – вежливо заулыбались, как подобает, когда узнаешь, что кто‑то пришел к Богу.

– Да что вы говорите! – прощебетала старушка.

– Да, мэм, – подтвердила Сван. Троица затормозила у прилавка, прямо напротив Каллы, и Сван оттеснила Нобла, чтобы выступить от имени всех. – Когда запели «Прими меня как есть», она спустилась к алтарю, упала на колени…

Сван тоже упала рядом с мешками дробленой кукурузы, которой бабушка Калла кормила кур. Мешки из набивного хлопка, веселенькие, цветастые – лучшей декорации не придумаешь.

– И она запрокинула лицо! – продолжала Сван. – Вот так! Будто устремилась к самому Богу! И все плакала, плакала, будто у нее сердце разрывалось, только лицо не сморщилось, как у всех, когда плачут, – знаете ведь, какими все становятся некрасивыми. А тетя Бернис совсем не стала некрасивой, она была как ангел.

– И почти все, кто там был, встали вокруг нее на колени и вместе с ней молились, – встрял Нобл.

Бэнвилл задумчиво кивнул.

– Спаслась, как пить дать.

Калла, опустив глаза, протянула пожилой чете покупки и сухо простилась. Старички растерянно переглянулись, поняв, что от них отделались, и гадая, что нашло на Каллу Мозес, всегда такую приветливую и радушную, для каждого находившую доброе слово.

 

Огород Каллы являл живописную смесь цветов и овощей, росших где им вздумается. Тянулись к небу подсолнухи, а по их стеблям карабкались вверх огурцы и красная фасоль и тоже цвели. Перцы росли бок о бок с помидорами, их обрамляли бархатцы – оранжевые, бронзовые, золотистые. Изящная окра отбрасывала узорную тень на пышный ковер листового салата. Алые циннии и бледно‑розовые космеи качали головками в зарослях тыквы по пояс вышиной, а пурпурный горошек увивал стройные стебли кукурузы. На это стоило посмотреть.

Той чистил рыбу за шатким столиком между огородом и сараем для инструментов. Он поднял голову, услышав, как хлопают дверцы машины, и продолжал работать. Он знал, что Бернис уехала вместе со всеми в церковь, – не потому что видел, как она уезжала, или зашел в комнату и не застал ее там. Просто знал. Так бывало сплошь и рядом, если дело касалось жены.

Той всем сердцем желал не думать о том, чем занята Бернис, вспоминает ли о нем. Заглушить боль, не страдать из‑за нее, чтобы стало все равно. Мечтал, чтобы она не была до сих пор влюблена в Сэма Лейка. Тяжелей всего каждодневное притворство – делать вид, что ничего не замечаешь. Спасает лишь то, что он берется за любую подвернувшуюся работу, и так от рассвета до заката, изо дня в день, изо дня в день.

Вот и сейчас он чистит рыбу. Скоблит и потрошит, скоблит и потрошит. Работает четко, размеренно, и, глядя со стороны, можно подумать: вот человек, который в ладу с собой и миром.

Из кухни доносились звуки: звяканье посуды, приглушенные голоса. Бернис и Уиллади. К разговору Той не прислушивался – не в его привычках подслушивать, да и вряд ли что интересное скажут.

Вскоре появился Сэмюэль, подошел к Тою. Он переоделся в защитного цвета брюки и домашнюю рубашку, в руках держал кухонный нож.

– Помощь нужна?

– Оба рыбой провоняем – ни к чему, – покачал головой Той. – Да я уж почти управился.

Сэмюэль так и думал, что Той откажется от помощи. Нож он принес на всякий случай – мол, на него можно рассчитывать. Чувствуя себя бесполезным, не зная, чем заняться, он прислонился к дереву и стал перекидывать нож из руки в руку.

– Что в церкви? – спросил Той, чтобы поддержать разговор.

– Рад, что съездил, – отозвался Сэмюэль.

А Той сказал:

– Вот и хорошо.

И продолжал чистить рыбу, а Сэмюэль поигрывал ножом. Помолчав, он сказал:

– Бернис сегодня вверила себя Господу.

Рука Тоя чуть дрогнула. Он дочистил рыбину бросил в таз и достал новую из лохани, где бились последние живые рыбешки.

– Теперь, должно быть, зачастит в церковь.

– Может, и тебе захочется, – предположил Сэмюэль.

Он от души надеялся на это, но почти не верил, что Той согласится. И дело не только в бессмертной душе Тоя. Начни Той ездить в церковь, и Бернис придется ездить с ним, а не с семьей Сэмюэля. Уиллади – добрейшей души женщина, но даже ее терпению есть предел.

Той покачал головой:

– Как бы на меня крыша не рухнула.

Сэмюэль широко улыбнулся. Подбросил нож повыше и поймал.

– Да не рухнет.

– Ни к чему проверять на людях, – ответил Той.

 

Когда женщины приготовили обед. Той уложил рыбу в картонки из‑под молока, залил водой и попросил Сэмюэля убрать в морозилку. Чешую и потроха он завернул в газету и зарыл на пустом клочке земли в огороде у Каллы. Придет весна, и что бы Калла ни посадила на том месте, все пышно разрастется, и кто‑нибудь скажет: «Славный улов был у Тоя!»

Место он отметил колышком, вогнал молотком поглубже в землю, чтобы не сбили ненароком. Калла всегда спрашивала, где он зарыл потроха, и никогда не сажала поблизости ни бобы, ни горох. Бобы и горох, если перестараться с удобрением, красиво вьются – и все. К своему огороду Калла относилась серьезно. У нее сложилась система, которая приносила плоды, и Калла сердилась, если нарушали равновесие.

Той обдал из шланга стол, за которым чистил рыбу, потом снял рубашку и облился из шланга сам. Но рыбой от него все равно несло за милю, и Той зашел в «Открыт Всегда» и вымылся с мылом над раковиной позади стойки.

Той не ожидал, что примет слова Сэмюэля так близко к сердцу. Бернис нельзя доверять, даже если она затеяла то, в чем ее не упрекнешь. Ведь это лучший способ видеться часто и в самой благоприятной обстановке с мужчиной, которого она считает любовью всей жизни.

Зятя, красавца священника. Той глубоко уважал, он не допускал и мысли, чтобы Сэм Лейк мог уронить свою честь.

И все равно на душе неспокойно.

 


Дата добавления: 2015-10-13; просмотров: 55 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Округ Колумбия, Арканзас, 1956 | Глава 2 | Глава 3 | Глава 4 | Глава 5 | Глава 6 | Глава 7 | Глава 8 | Глава 12 | Глава 13 |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Глава 9| Глава 11

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.012 сек.)