Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

В битве за Москву

Читайте также:
  1. Битва за Москву.
  2. БИТВА ЗА МОСКВУ. 30 сентября – 5,6 декабря 1941 года.
  3. Боевые действия летом 1941 г. Причины неудач Красной Армии в начальный период войны. Битва за Москву
  4. В 1880 г. он приезжал в Москву на открытие памятника своему великому учителю Пушкину, перед которым благоговейно преклонялся. Это был его предпоследний приезд на родину.
  5. В 1880 г. он приезжал в Москву на открытие памятника своему великому учителю Пушкину, перед которым благоговейно преклонялся. Это был его предпоследний приезд на родину.
  6. В Курской битве

 

К октябрю 1941 года германское военное командование сосредоточило крупные силы пехоты, танков и авиации в районах Белый, Ярцево, Рославль, Трубчевск и Шостка. 30 сентября — 2 октября эти силы перешли в наступление с задачей обойти Москву с севера и юга, окружить наши войска, уничтожить их и овладеть Москвой. Октябрь 1941-го был один из тяжелейших месяцев войны…

Левофланговая группировка из района Белый — Ярцево наносила удар в направлении Ржев — Калинин — Клин. Центральная группировка из района Ельня — Рославль была нацелена на Спас-Деменск, Юхнов, Малоярославец. Наконец, правофланговая немецкая группировка из района Трубчевск — Шостка наносила удар в направлении Орел — Тула — Сталиногорск — Кашира — Рязань.

Под напором превосходящих сил наши наземные части отходили с боями, нанося врагу большие потери. Для поддержки наземных войск была брошена вся авиация, в том числе и дальнебомбардировочная. Нашим боевым экипажам указывались участки дорог, по которым двигались фашистские мотомеханизированные колонны. Иногда эти участки достигали двадцати и даже тридцати километров. В выборе цели и отыскании точки прицеливания экипажам предоставлялась полная самостоятельность и инициатива. При налетах на скопления войск в городах и других населенных пунктах указывалась точка прицеливания, а иногда и заход на цель.

На бомбежку летали преимущественно группами, в два — пять самолетов, реже — в составе эскадрильи (девятки). При этом не только ночные, но и дневные полеты проходили без прикрытия истребителями. В результате даже при благоприятных метеорологических условиях, способствовавших действию мелкими группами, наши бомбардировщики несли ощутимые потери от многочисленной истребительной авиации противника. Но несмотря на это, перед нашей дивизией ставилась одна боевая задача за другой. Все чаще они исходили непосредственно из Ставки Верховного Главнокомандования. [78]

Как-то в октябре, вызванный в Ставку, я застал Сталина в комнате одного. Он сидел на стуле, что было необычно, на столе стояла нетронутая остывшая еда. Сталин молчал. В том, что он слышал и видел, как я вошел, сомнений не было, напоминать о себе я счел бестактным. Мелькнула мысль: что-то случилось, страшное, непоправимое, но что? Таким Сталина мне видеть не доводилось. Тишина давила.

— У нас большая беда, большое горе, — услышал я наконец тихий, но четкий голос Сталина. — Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий.

После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин также тихо сказал:

— Что будем делать? Что будем делать?!

Видимо, происшедшее ошеломило его.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда ни прежде, ни после этого мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой страшной душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся.



Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сказать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии?

Вошел Поскребышев, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников[47]— Маршал Советского Союза, начальник Генерального штаба. Сталин встал, сказал, чтобы входил. На лице его не осталось и следа от только что пережитых чувств. Начались доклады.

Получив задание, я уехал.

Прошло несколько дней… На аэродромы нашей дивизии начали садиться — и в одиночку, и группами — самолеты других дивизий. Это были машины, уходившие из-под вражеских ударов с фронтовых аэродромов. Скоро набралось три полка: пикировщики, штурмовики, бомбардировщики ТБ-3, — и я получил распоряжение включать их «пока что» в состав нашей дивизии. Всего у нас оказалось более 400 самолетов, но большая часть из них была неисправна. А между тем к полетам по глубоким тылам противника прибавились боевые задачи по взаимодействию с нашими наземными войсками.

Загрузка...

Штаб дивизии, по сути дела, стал работать круглые сутки: днем поднимались в воздух и шли выполнять боевые задания пикировщики, штурмовики и бомбардировщики, ночью — снова бомбардировщики. Задачи нам ставили то непосредственно Ставка, то командование ВВС. Нередко эти задачи противоречили одна другой. Решил доложить генералу Жигареву и просить его внести ясность — чьи указания выполнять? [79]

Вскоре я был вызван в Ставку и там встретился с командующим ВВС. Ставились задачи фронтовой авиации. Нужно было прикрыть выгрузку стрелковой дивизии на одной из фронтовых станций.

— Вы можете это выполнить? — обратился Сталин к Жигареву.

— Могу, товарищ Сталин, — ответил Жигарев.

— А хватит ли у вас на все истребителей? — последовал опять вопрос.

— Хватит, товарищ Сталин.

— Ну, хорошо. Мы об этом сообщим фронту, — сказал Сталин.

Получив задание для своей дивизии, я попросил П. Ф. Жигарева принять меня, чтобы уточнить нашу дальнейшую боевую работу.

— Хорошо, поедемте со мной. Действительно, мне на вас жаловались, что вы не всегда выполняете поставленные штабом ВВС задачи.

По приезде в штаб ВВС был вызван начальник штаба, чтобы срочно выделить полк истребителей для прикрытия выгрузки войск. Начальник штаба не сходя с места сказал: «Вы же, товарищ командующий, знаете, что истребителей у нас нет». Положение Жигарева оказалось не из легких… Раздался звонок по «кремлевке». Звонил Сталин, спрашивал — дано ли распоряжение о выделении истребителей. Что-то ответит Жигарев?! «Истребители, товарищ Сталин, выделены. С утра прикрытие выгрузки войск будет обеспечено». Посмотрев на начальника штаба, я встретил его изумленный взгляд. Мы с недоумением смотрели на Жигарева, который, как ни в чем не бывало, положил трубку и спросил меня, какие есть вопросы.

Доложив положение дел, я просил командующего каким-то образом отрегулировать постановку задач. Были вызваны оперативные работники, и командующий дал им указание, чтобы перед тем как ставить дивизии те или иные задачи, спрашивать — есть ли задания от Ставки. Задания Ставки выполнять немедленно, без предварительных докладов штабу ВВС, отмечая проделанную работу в боевых донесениях. Вопрос был решен. Мы распрощались. Для меня так и осталось неизвестным — как Жигарев, не имея истребителей, вышел тогда из положения?..

Все чаще и чаще вставал вопрос о привлечении нашей дивизии для боевой работы на переднем крае. Положение на фронте становилось все напряженнее. Враг подходил к Москве. Шла эвакуация правительственных учреждений. Все посольства выехали из Москвы в Куйбышев. Сталин, будучи Председателем Совета Народных Комиссаров, Председателем Государственного Комитета Обороны и Верховным Главнокомандующим, все больше и больше сосредоточивал в своих руках решение всех военных вопросов, в том числе вопросов обороны Москвы. Без его ведома ничего не делалось. Помнится, как Александр Михайлович Василевский[48], будучи заместителем начальника Генштаба, с ведома отдельных членов Государственного Комитета Обороны послал под Тулу не то роту, не то батальон собранных за ночь солдат. [80] Сталин в это время отдыхал, и решили не беспокоить его по этому поводу. Когда же потом ему доложили, он хотя и согласился с решением, но выразил недовольство, что это сделали без него, и дал указание впредь обо всем ему докладывать.

Гражданских людей в Ставке, за редким исключением, практически не было. При моих посещениях Ставки я встречал лишь Маленкова и Берия.

В один из тех дней в Ставке я стал свидетелем весьма знаменательного разговора, который ярко показывает роль Сталина в битве за Москву, в противовес злобным утверждениям Хрущева[49] о малой значимости Верховного Главнокомандующего в годы войны.

Шло обсуждение дальнейшего боевого применения дивизии. Раздался телефонный звонок. Сталин, не торопясь, подошел к аппарату и поднял трубку. При разговоре он никогда не держал трубку близко к уху, а держал ее на расстоянии, так как громкость звука в аппарате была усиленная. Находящийся неподалеку человек свободно слышал разговор. Звонил корпусной комиссар Степанов — член Военного совета ВВС. Он доложил Сталину, что находится в Перхушково (здесь, немного западнее Москвы, находился штаб Западного фронта).

— Ну, как у вас там дела? — спросил Сталин.

— Командование ставит вопрос, что штаб фронта очень близок от переднего края обороны. Нужно штаб фронта вывести на восток за Москву, а КП организовать на восточной окраине Москвы!

Воцарилось довольно длительное молчание…

— Товарищ Степанов, спросите товарищей — лопаты у них есть? — спросил спокойно Сталин.

— Сейчас… — вновь последовала долгая пауза. — А какие лопаты, товарищ Сталин?

— Все равно какие.

— Сейчас… — Довольно быстро Степанов доложил: — Лопаты, товарищ Сталин, есть!

— Передайте товарищам, пусть берут лопаты и копают себе могилы. Штаб фронта останется в Перхушково, а я останусь в Москве. До свидания.

Не торопясь, Сталин положил трубку. Он даже не спросил, какие товарищи, кто именно ставит эти вопросы. Сталин продолжил прерванный разговор.

Эпизод весьма краткий, и вряд ли он требует дальнейших пояснений.

Между прочим, за все время войны мне не доводилось видеть Хрущева в Ставке, тогда как В. М. Молотова, А. И. Микояна, А. А. Жданова, А. С. Щербакова[50], Н. А. Булганина и других я видел весьма часто, а некоторых из них постоянно. [81] Меньше чем через год в битве под Сталинградом, Хрущев покажет полную свою несостоятельность…

Как я уже говорил, в нашей дивизии насчитывалось в то время более 400 различных боевых самолетов. Был смысл подумать, как лучше их использовать, чтобы, с одной стороны, помогать наземным войскам, а с другой — продолжать налеты на глубокие тылы противника, что имело огромное моральное и политическое значение. Не только войска, но весь советский народ должен был знать, что бомбежка фашистского логова не прекращается. Как много в то время мы получали писем из разных уголков Родины после сообщений по радио о боевой работе дальних бомбардировщиков!

В середине октября, числа 15—17-го, мне пришлось выехать из штаба в Монино в Ставку. Я почти не мог продвигаться по шоссе к Москве: навстречу шли сплошные, нескончаемые колонны различных машин, не признававшие никаких правил движения. Пришлось взять с собой несколько машин вооруженных солдат, чтобы, с одной стороны, пробиться в Москву, а с другой — навести хоть какой-то порядок. Из встречных машин кричали: «Немец в Москве!» Подъехав к столице, мы увидели группы рабочих, которые останавливали легковые машины, выезжавшие из Москвы, и переворачивали их в кюветы. Честно говоря, я с радостью смотрел на то, что делают рабочие, и даже подбадривал их. В легковых машинах сидело разного рода «начальство», панически бежавшее из столицы… Оставив солдат навести порядок и назначив старшего, я поехал дальше. В Ставке доложил, что делается на дороге из Москвы, и о мерах, которые пришлось принять.

Кем-то поднятая паника охватила ненадолго и некоторых из наших летчиков. В Москве на Центральном аэродроме стоял самолет ЕР-2 с новыми дизелями, и я накануне дал указание бывшему полярному летчику Алексееву перегнать этот самолет в Монино. Вернувшись в свой штаб, я считал, что самолет уже там, и только собрался спросить о нем у дежурного, как открылась наружная дверь и быстро вошел Алексеев. «Вот легок на помине», — подумал я.

— Ну как, перегнали?

— Что вы! В Москве немцы, я еле оттуда выбрался и явился предупредить вас!

Он произнес это с такой убежденностью и с таким видом, что, если бы я сам только что не вернулся из Москвы, я мог бы ему поверить.

— Товарищ Алексеев, потрудитесь выполнить данное вам распоряжение, — сказал я. — Можете идти.

— Вы шутите! — ответил Алексеев и вышел. [82]

Было очевидно, что Алексеев не способен сейчас выполнить поставленную перед ним задачу. А ведь он летал в глубокие тылы врага и был совсем не на плохом счету. Вот ведь как бывает!

Поднимаясь по лестнице в свой кабинет, я увидел входившего в помещение штаба летчика Ивана Андреева, с которым вместе летал прежде и хорошо знал его спокойный характер и веселый нрав.

Приказал позвать Андреева, которому объяснил, в чем дело, выделил ему людей, транспорт, и он уехал. В тот же день Андреев перегнал самолет и как ни в чем не бывало явился ко мне, доложил, что задание выполнил, и спросил, нет ли еще «чего-нибудь». Забегая немного вперед, скажу, что Андреев был в составе одного из трех экипажей, вызвавшихся среди бела дня на бреющем пролететь в Красный Бор под Смоленском и уничтожить располагавшийся там крупный немецкий штаб. Точное местоположение его сообщили партизаны, и они же подтвердили, что он уничтожен. Через два дня все три экипажа, в том числе и Андреев, решением Ставки были награждены орденами Красного Знамени, а Иван Федорович в скором времени станет Героем Советского Союза.

Что касается Алексеева, то он тоже, как и остальные, продолжал выполнять боевую работу, но в тот злополучный день уехал на машине в свою часть, которая базировалась на полевом аэродроме в Коврове — восточнее Москвы. В 1944 году, просматривая списки представленных к награждению медалью «За оборону Москвы», я увидел там фамилию Алексеева и подписал, улыбаясь. Но случались в то время и не такие курьезы, если только эпизод с Алексеевым можно назвать курьезом.

Явился ко мне полковник М. И. Шевелев и доложил: группа людей из ГВФ заявляет, что они больны и летать не могут. Я приказал сейчас же вызвать их к себе и, когда они явились, с удивлением увидел среди них знакомые лица. Это были радисты и пилот Андреев (однофамилец упоминавшегося выше летчика), летавшие до войны на международных линиях. Отбирали туда летный состав, годный по всем статьям, особенно по здоровью.

— Чем вы больны? — обратился я к Андрееву.

— У меня грыжа.

— А вы? — обратился я к одному из радистов.

— По состоянию сердца я не могу летать на высотах.

Больше спрашивать я не стал. Передо мной стояли люди, придумавшие себе различные болезни, служба с которыми в авиации невозможна. С «групповыми болезнями» здоровых людей мне до тех пор встречаться не приходилось. А в том, что они здоровы, у меня не было никаких сомнений. Случилось что-то явно необычное… [83]

По справке начальника штаба, эти люди служили в дивизии уже порядочное время. Не решив пока, что же мне предпринять, я только спросил их:

— В мирное время летать за границу ваши болезни не мешали, а с врагом воевать не дают?

Ответа не последовало.

«Предать их полевому суду в присутствии личного состава», — мелькнуло у меня в голове. И сейчас же рефлекторно пришел ответ: «Немедленно расстреляют!»

Как раз в те дни шло формирование экипажей новых танковых частей. Радисты там были нужны позарез. «Вот куда их нужно отправить», — подумал я.

— Обеспечьте сопровождение и отправьте их всех на формирование в танковые части, — дал я указание полковнику Шевелеву. — А вы собирайтесь. Не можете летать — идите служить в наземные войска и защищайте Родину там.

Разговор был окончен. Я занимался другими делами, но неотвязная мысль не покидала меня: здесь что-то не то. А что, я и сам не мог понять.

Примерно через час, а может быть и больше, я услышал нерешительный стук в дверь. Обычно ко мне входили без всякого стука. Я открыл дверь и удивился, увидев одного из радистов.

— Александр Евгеньевич… Разрешите?

— Ну, заходите, заходите. С чем пришли?

— Нехорошо у нас получилось, Александр Евгеньевич, наврали мы вам… Не знаю уж, с чего и начать.

— Начинайте с правды и выкладывайте все как есть!

— Это Андреев смутил нас всех. Сядет посреди комнаты, схватится за голову и начнет причитать, что пропали мы все, что живыми нам не остаться, что семьи наши осиротеют, и тому подобное. С утра до вечера одно и то же. Вот мы и не выдержали. Струхнули. Мы все, кроме Андреева — с ним мы не говорили, — очень просим вас: отправьте нас в боевые наши летные части на самую опасную работу, никогда ничего плохого о нас не услышите!

На душе стало легче. Все стало на свои места. Вызвал начальника штаба и дал указание направить всех, кроме Андреева, для прохождения службы в полк ТБ-7. К чести этих товарищей, надо сказать, что они всю войну прошли отличными бойцами и слово свое сдержали. Были награждены орденами и медалями. А один из них в 1942 году был членом экипажа, который отобрали для выполнения особо важного задания — полета через фронт в Америку. [84]

Что же касается Андреева, то этот Аника-воин воспользовался каким-то благоприятным моментом, улизнул из дивизии в тыловую часть и в войне участия не принимал. Считаю, что это лежит на совести нашего начальника штаба, без ведома которого Андреев из дивизии «исчезнуть» не мог. Много лет спустя, после войны, я узнал, что дослужился Андреев до чина полковника, работал в военной приемке, разбил там самолет, был уволен и летал где-то в Гражданском воздушном флоте.

Но, как говорится, слава Богу, подобных случаев у нас в дивизии больше не было. Весь личный состав, не думая о себе, выполнял свой долг перед Родиной, защищал родную столицу, отдавая все силы на разгром врага.

Самопожертвование, презрение к смерти говорят о преданности наших летчиков Родине, своему народу, Коммунистической партии. Летчик дальнебомбардировочной авиации капитан Гастелло в первые дни войны направил в скопище врагов свою горящую машину. Подвиг Николая Гастелло повторил младший лейтенант Иван Вдовенко.

Немцы наводили переправу через Днепр. На четвертый день, понеся большие потери, они ее закончили. Нашим войскам пришлось вести бои с прорвавшимися на левый берег Днепра танками и мотопехотой противника. Нужно было уничтожить переправу. Несмотря на дождь, наши экипажи появились над переправой и бомбили немцев. Над рекой огнем зенитной артиллерии был подожжен самолет Ивана Вдовенко. Летчик направил самолет в центр моста. Раздался сильный взрыв. В воду посыпались немецкие танки, концы моста течением развело в стороны. Не получив подкрепления, фашисты на левом берегу Днепра были уничтожены.

Непоколебимость, твердый порядок, образцовая организованность, железная дисциплина — непременные условия победы над врагом. Эти качества прививал Красной Армии великий Ленин: «Война есть война, она требует железной дисциплины».

Как бы ни были трудны условия боевого вылета, летчик преодолевал все и с честью выполнял приказ.

В одном из налетов на вражеский аэродром самолет Героя Советского Союза Николая Жугана был подбит зенитками: один снаряд попал в плоскость, другой — в хвостовое оперение. Машина почти потеряла управляемость. Огромным напряжением воли, мобилизовав все свое умение, Жуган привел самолет на цель, и штурман сбросил бомбы. Приказ был выполнен.

Каждый боевой вылет давал десятки примеров героического выполнения воинского долга.

Летчик Псарев со штурманом Лабониным нанесли меткий удар по важному вражескому объекту. В это время над другой целью появилось звено командира Галинского. Немцы здесь оказали ожесточенное противодействие. Однако искусный командир звена отвлек на себя неприятельский огонь, а в это время другие экипажи с малой высоты прицельно разбомбили объект.

Любовь к своей профессии, отличное знание материальной части, умение взять от нее в бою все, что она может дать, — неотъемлемые качества настоящего советского летчика. Они вырабатываются повседневным совершенствованием, учебой. Глубокое знание своего дела позволило дважды Героям Советского Союза А. И. Молодчему, П. А. Тарану, В. Н. Осипову первыми поднять вопрос об увеличении бомбовой загрузки, с тем чтобы усилить удары по врагу. Не случайно об этих летчиках говорили, что они знают свою технику не хуже инженеров и умеют использовать ее в любых условиях боя.

Однажды самолет Александра Молодчего попал над Берлином под шквальный огонь ПВО. Сотни разрывов окружили самолет. Но командир умело преодолел огонь, и его штурман сбросил бомбы в сердце Берлина. Тогда же он передал радиограмму: «Москва. Сталину. Нахожусь в районе Берлина. Задание выполнено. Молодчий». Москва ответила: «Ваша радиограмма принята. Желаем благополучного возвращения».

В дальних полетах особенно ярко расцветал талант экипажей. Славный питомец 3-й дивизии коммунист Сергей Даньшин побывал над многими городами фашистской Германии и ее союзников. Высокоодаренный летчик отлично владел машиной. Над Бухарестом на самолете Даньшина сдал мотор, отказала связь. Семь часов летчик вел машину на одном моторе. Это был своеобразный, не зафиксированный никакими спортивными комиссарами рекорд. И Даньшин победил смерть, спас экипаж.

Не менее выдающимися были и другие его полеты. Над сильно укрепленным пунктом врага на бомбардировщик Сергея Даньшина напали три истребителя. До цели осталось лететь несколько минут. Пилот решил во что бы то ни стало выполнить задание. Истребители непрерывно атаковали, но не смогли помешать бомбардировщику прорваться к цели. Воздушному стрелку Веретило пули пробили ноги, но он продолжал вести огонь по истребителям. Когда самолет приземлился на своем аэродроме, в нем насчитали 470 пробоин.

Самолет Алексея Матросова над целью попал в лучи более десятка прожекторов и был атакован истребителями. Воздушные стрелки отогнали истребителей, дали возможность штурману прицельно отбомбиться. При выходе из района бомбардировки вражеский Ме-110 атаковал наш самолет. Стрелок Лукин был ранен, самолет поврежден, жизнь экипажа зависела от воли летчика и радиста Ротанова. Прицельной очередью фашистский истребитель был сбит. Матросов посадил израненную машину в прифронтовой полосе. Свыше 300 пробоин…

«Я очень рада, что вы вместе с нашей партией воспитали моего сына храбрым большевиком», — писала командиру эскадрильи мать летчика Чурилина Екатерина Михайловна. [85] Не только мать, весь полк гордился боевыми делами Арсения Чурилина. Товарищи любовно называли его «наш Арсен». Одним из первых боевых вылетов Чурилина был вылет на Берлин. И сразу трудное испытание — вышел из строя один мотор, а при возвращении через линию фронта огнем зениток был поврежден самолет. Летчик продолжал «тянуть» до последней возможности и благополучно приземлился на своей территории.

Впоследствии Чурилин участвовал во многих других налетах АДД на политические и административно-хозяйственные центры Германии и ее вассалов. Когда над Кенигсбергом в момент сбрасывания бомб осколками зенитного снаряда перебило масляную магистраль и загорелся мотор, Чурилин не только не растерялся сам, но не допустил никакой растерянности экипажа. Пожар был ликвидирован, самолет вернулся на базу. В следующий раз бомбить мешала облачность. Не колеблясь, не страшась зенитного огня, Чурилин снизился до высоты всего в 1000 метров, и штурман Владимиров с предельной точностью уложил на железнодорожные здания и стоящие на пути эшелоны бомбы огромной разрушительной силы. Результат этого дерзкого налета был специально отмечен командованием АДД. А сколько было у нас таких бесстрашных соколов, как Арсен!

Рассказать о том, как потомственный уральский кузнец Василий Обухов за десять лет прошел путь от рядового красноармейца до офицера, летчика, водителя «летающих крепостей», рассказать обо всех его подвигах в годы Великой Отечественной войны — это значит написать целую книгу.

Василий Гречишкин смело вступил в бой с девятью истребителями противника, из которых четыре было сбито, остальные рассеяны.

«Звено бомбардировщиков младшего лейтенанта Гречишкина атаковало немецкий аэродром в районе С. Метким попаданием бомб уничтожено 10 вражеских самолетов, один немецкий истребитель подбит при попытке взлететь с аэродрома», — говорилось в утреннем сообщении Совинформбюро от 2 октября 1941 года.

Все чаще в сводках Совинформбюро в тяжелые дни обороны Москвы отмечались действия наших бомбардировщиков.

 

«В результате бомбардировки и штурмовки одна наша авиачасть за 14–18 октября уничтожила 108 танков, 189 автомашин с пехотой и боеприпасами, 6 бензоцистерн, около 50 мотоциклов, несколько орудий и 2 батареи зенитной артиллерии». «За один день 24 октября в районе Малоярославца и Можайска уничтожено 70 танков, 220 автомашин с пехотой и боеприпасами, до 6 цистерн с горючим и 4 огневые зенитные точки».

 

Даже по этим трем выдержкам из сводок можно судить об эффективности нашей авиации в битве за Москву. [87]

Высокие образцы мужества, самоотверженности показывали летчики — коммунисты и комсомольцы. Трудно переоценить ту ведущую роль, которую они сыграли в наших боевых успехах, личным примером обучая людей добиваться победы над противником в труднейших условиях боя. Тут уместно вспомнить, скажем, летчика Соколова — комиссара эскадрильи, который своими мастерскими боевыми ударами заслужил всеобщее уважение и авторитет товарищей. Он был удостоен звания Героя Советского Союза, вскоре назначен командиром полка, и ему было присвоено звание подполковника.

Людей большого мужества и отваги, подобных коммунисту С. Н. Соколову, у нас было немало, и о них я еще расскажу…

В нашу задачу входило также сбрасывание листовок в окопы и в тылу противника. Помнится, на одной из листовок были изображены зенитные батареи, охраняющие Москву, а под ними слова: «Германский летчик, подумай об этом прежде чем стартовать». Немало фашистских асов нашли свой конец в московском небе. Попадая к нам в плен, они тогда вели себя еще нагло. «Вам, русским, война не нужна, у вас много лишней земли и богатств, а мы должны воевать, чтобы отнять у вас землю, иначе Германия дальше существовать не может», — заявил на допросе пленный немецкий летчик.

Как-то в сбитом германском бомбардировщике была обнаружена белокурая голубоглазая девушка в форме военного летчика. Когда ее спросили, как это она, женщина, могла решиться бомбить мирные города, уничтожать беззащитных женщин и детей, она ответила: «Германия нуждается в пространстве, но ей не нужны люди на этих землях».

Да, на карте стояло само существование нашего Отечества, шла борьба не на жизнь, а на смерть, борьба двух социальных систем, двух идеологий, абсолютно исключавших друг друга. В это тяжелое время, когда части дивизии круглые сутки вели свою боевую работу, напряжение было столь велико, что летный состав буквально валился с ног, об отдыхе, хотя бы коротком, не могло быть и речи. В результате со мной произошел неприятный случай. Получая в Ставке очередные задания, я зашатался и, если бы не Г. М. Маленков и Б. М. Шапошников, поддержавшие и посадившие меня на рядом стоявший стул, наверное, упал бы. Попытался встать — и не смог. Сталин быстро подошел к буфету, налил что-то в стакан, подал мне.

— Пей!

Не переводя дух, махнул я содержимое стакана и, лишь вздохнув, по спазме в горле понял, что это — очень крепкое спиртное.

— Когда спал? — спросил Сталин.

Ответить на этот вопрос я не смог, потому что сам уже не помнил, когда… [88]

Всю обратную дорогу думал, как могло случиться, что я, видимо, моментально заснул, да еще стоя. Такого со мной никогда не бывало. Еще мальчишкой, во время Гражданской войны, я, как и некоторые другие, в ночных переходах попадал в ритм шага и засыпал на ходу. Как только сбивался с этого размеренного ритма, просыпался от толчков идущего рядом, потом опять настраивался под ритм и снова засыпал… Но ничего похожего в данном случае не было.

Довольно продолжительное время я испытывал чувство неловкости и какой-то вины. Надо же было произойти такому, да еще где! Однако при последующих моих посещениях Ставки все держались так, будто ничего не случилось. Лишь несколько дней спустя Сталин мимоходом сказал, что нужно планировать боевую работу так, чтобы личный состав отдыхал. Мы стали планировать отдых летного состава, что раньше нам казалось невозможным.

Но темп боевой работы не снижался… Мы получили данные о прибытии поезда Гитлера в Варшаву. Двадцать лучших экипажей были отобраны для прицельного бомбометания. Каждый экипаж выполнял боевую задачу самостоятельно. Из Варшавы сообщили, что к прилету наших самолетов поезд уже ушел, но бомбежка указанных целей проведена точно. На железной дороге много пожаров и взрывов, от неожиданного удара возникла большая паника.

Немецкое командование объявило, что это были английские самолеты. Все участники налета вернулись на базы. А в то же время другие самолеты отправлялись в ночной поиск, бомбили и обстреливали рокадные дороги, где шло передвижение немецких войск, искали на железнодорожных магистралях поезда. Обстреливали паровозы, выводя их из строя, устраивали пробки и заторы. Другие части дивизии бомбили немецкие войска в районах западнее Вязьмы и летали к партизанам. Дивизия работала круглые сутки.

Вот краткое перечисление основных операций, проведенных 81-й АД в те незабываемые дни.

1 октября дивизия наносила удары по железнодорожному узлу Рославль, где разведка обнаружила много стоявших эшелонов, а также уничтожала скопление войск и автомашин противника в районе Жлобинское (20 километров северо-западнее Рославля) и в лесу (15 километров севернее Рославля).

4 октября уничтожала войска в районе Новгород-Северский.

5 октября бомбила сосредоточение пехоты и мотомехвойск в районе Дмитрово — Орловский.

6 октября уничтожала мотомехвойска противника, двигавшиеся по шоссе Чипилево — Юхнов, а также в районах Юхнова, Дракина, Чипилева, Заказного, Мосальска. [89]

7 октября бомбила и расстреливала войска и танки противника на шоссе в пяти километрах юго-западнее Юхнова, а также мотомехчасти на шоссе Юхнов — Чипилево.

8 октября бомбила танки, мотомехвойска противника на стыке дорог в одном километре юго-западнее Юхнова, а также в Бардине, Тенискове. Бомбила мост через реку Угра, переправу у Реляки, уничтожила вражеские самолеты на юго-западной окраине Жуковки.

В ночь с 9 на 10 октября бомбардировались железнодорожные узлы Смоленск и Рославль.

11 октября были уничтожены автоколонны на шоссе Чипилево — Юхнов и в районе Утешева (25 километров юго-восточнее Юхнова), а также переправы на реке Изверя.

12 октября уничтожала мотомехвойска противника на шоссе Юхнов — Медынь и на переправах у рек Изверя и Шаня. В ночь с 12 на 13 октября бомбила аэродромы противника в районах Смоленска, Бобруйска, Могилева.

В ночь с 12 на 13 октября бомбила аэродромы противника Смоленск, Бобруйск, Могилев.

14 октября уничтожала мотомехвойска, двигавшиеся по шоссе Старица — Калинин.

16 октября бомбила железнодорожный и шоссейный мосты через Волгу у Калинина.

17 октября — танки на дороге Уметино — Калинин.

19 октября — шоссейный и железнодорожный мосты через Волгу у Калинина.

24 октября уничтожала вражеские войска в районах Орла и Гжатска.

25 октября продолжала уничтожать войска в районах Орла, Калуги, Гжатска, Можайска.

27 октября продолжала уничтожать войска и технику в районах Орла, Калуги, Можайска, Гжатска. Ночью снова бомбила войска противника в районе Орла.

28 октября уничтожала вражеские войска в районах Калуги и Можайска.

29 октября, ночью, бомбила Берлин, войска и технику противника в районах Орла, Калуги, Волоколамска, Гжатска.

30 октября бомбила войска и технику противника в районах Орла и Калуги, аэродром в Орле.

31 октября, уничтожала войска и технику противника в районе Можайска и Малоярославца.

Дивизия вела также и разведку, данные которой немедленно передавались в штаб ВВС, а оттуда — во фронт и армии. Почти вся боевая работа происходила днем. Отбомбив с безопасной высоты, чтобы не подорваться на взрывах собственных бомб, экипажи переходили на бреющий полет, что также необычно для бомбардировочной авиации, и расстреливали врага из пулеметов. [90]

Особенно тяжелыми были бои за Москву во второй половине октября, а также во второй половине ноября, когда группа фашистских армий «Центр», возглавлявшаяся фон Боком, перешла в решительное наступление, и сражение развернулось на фронте от Калинина до Тулы. Октябрь и ноябрь были воистину месяцами самой ожесточенной битвы за Москву. Само слово «битва» говорит за себя. Вспомним Куликовскую битву, Ледовое побоище с псами-рыцарями. Масштабы тех битв, с современной точки зрения, были, конечно, невелики, но они решали судьбы Руси…

В ноябре 1941 года наша дивизия жила также очень напряженной жизнью.

4 ноября днем уничтожала войска и технику противника на дорогах Лотошино — Воробьево, Фроловск, Раменье, Ярополец, а ночью бомбила военно-промышленные объекты в Риге и Данциге.

5 ноября днем бомбила железнодорожный мост через Волгу у города Калинина, а ночью — военно-промышленные объекты в Кенигсберге и Риге.

6 ноября днем — понтонный, шоссейный и железнодорожный мосты через Волгу, а ночью — военные объекты в Данциге и Риге, уничтожала вражескую авиацию на аэродромах Двоевки и Гжатска.

9 и 12 ноября днем — понтонный, шоссейный и железнодорожный мосты через Волгу, а ночью — военные объекты в Кенигсберге.

13 ноября днем — опять мосты, а ночью — Кенигсберг, скопления войск и техники противника в районах Риги, Витебска, Ржева.

14 ноября — Кенигсберг и мосты.

15 и 16 ноября — мосты.

27 и 28 ноября наши боевые экипажи бомбили и расстреливали с бреющего полета вражеские части в районе Рогачева, Истры, где, по данным разведки, было уничтожено огромное количество живой силы и техники противника.

Нужно сказать, что боевая работа летного состава дивизии в большинстве случаев проводилась в сложных метеорологических условиях.

Хочется привести некоторые документы тех дней.

 

БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 24 штаб 81 авиадивизии

6.10.41

1. Мотомехчасти противника прорвались и выдвигаются по дорогам в направлении на Юхнов. Его ВВС усилили активность, действуя группами и одиночными самолетами по населенным пунктам и аэродромам. [91]

2. 81 авиадивизия в течение дня 6.10.41 бомбардирует мотомехчасти противника на дороге Чипилево (70 км юго-восточнее Ельни) — Юхнов.

3. 40 авиаполку в течение дня восемью самолетами, звеньями, со средних высот бомбардировать мотомехколонны противника на дороге Чипилево — Юхнов. Бомбовая зарядка — по четыре ФАБ-100.

Напряжение — два вылета.

4. 420 авиаполку в течение дня 6.10.41 шестью самолетами, звеньями, со средних высот бомбардировать мотомехколонны противника на дороге Чипилево — Юхнов. Бомбовая зарядка — две ФАБ-250, десять ФАБ-100.

Напряжение — один вылет.

5. 421 авиаполку в течение дня 6.10.41 шестью самолетами со средних высот бомбардировать мотомехколонны противника на дороге Чипилево — Юхнов. Бомбовая зарядка — две ФАБ-250, десять ФАБ-100. Напряжение — один вылет.

6. Я в штабе 81-й авиадивизии.


Дата добавления: 2015-08-05; просмотров: 92 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Алексей Тимофеев. Судьба Главного маршала | Разговор в новогоднюю ночь | Первая встреча со Сталиным | Формирование Отдельного 212-го | Война!!! | Нач. опер. отделения капитан Копиецкий | ПРИКАЗ № 29 ПО 42 АВИАЦИОННОЙ ДИВИЗИИ ГЛАВНОГО КОМАНДОВАНИЯ | О стиле работы Верховного | Новые задачи и раздумья | Вылет на Варшаву |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Власть командира| Зам. начальника штаба 81-й авиадивизии майор Ольшвангер

mybiblioteka.su - 2015-2018 год. (0.029 сек.)