Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

ЧУГУННЫЙ ВСАДНИК

Читайте также:
  1. Всадники ада

Михаил УСПЕНСКИЙ

Каменщик, каменщик с верной лопатой...

В.Брюсов

Русская яга не обладает никакими другими признаками трупа. Но яга как явление международное обладает этими признаками в очень широкой степени... Если это наблюдение верно, то оно поможет нам понять одну постоянную черту яги

- костеногость.

В.Пропп

1. ЗАМЯТЬ ПАМЯТИ

"Милостивый государь Дмитрий Карлович!

Позвольте попенять вам за полуторастолетнее молчание: стыдно не откликаться на многочисленные послания старинного приятеля. Мало ли что умерли! Для порядочного человека это отнюдь не причина..."

Так или примерно так начинал свои письма дядя Саня Синельников. Письма выходили длинные, он складывал их солдатскими треугольниками, очень красиво выводил адрес по-французски, махал письмом по привычке для просушки чернил, выходил в коридор и пропихивал послание в щель почтового ящика. Послание летело в трубу, некоторое время телепалось в потоке горячего воздуха и в конце концов попадало туда, где, согласно Закону о свободе переписки, огнь не угасает.

Нарком Потрошилов Шалва Евсеевич бросал свои письма в ту же щель, только вот адрес был самый что ни на есть отечественный. Писал нарком исключительно в те органы, которые у нас, в простом народе, за бесчеловечную жестокость метко прозвали "компетентными".

Третьим в комнате был Тихон Гренадеров, и писем он не писал вовсе - ни в прошлом, ни в настоящем. Даже отчества себе Тихон Гренадеров пока не придумал.

Дядя Саня Синельников помнил все, но, к сожалению, не то, что нужно. Нарком Потрошилов Шалва Евсеевич напротив, только то и помнил, что нужно. Тихон же Гренадеров не помнил ничего вовсе - его нашли на Савеловском вокзале. Тихон - то есть тогда еще не Тихон, а неведомо кто - сидел очень прилично одетый и вроде бы слушал магнитофон через нарочитые наушники. Но так как сидел он уже третьи сутки, милиция заинтересовалась и обнаружила, что Тихон хуже грудного младенца. Пленка на магнитофоне была вроде бы пустая, но приехавший врач с ходу понял, в чем дело. "Сайлент-рок, - сказал он. - Дослушался парень".

Про этот самый сайлент-рок достаточно писано в газетах, и вы все знаете, что длительное им увлечение ведет к неизбежному выпрямлению всех извилин мозга и потере памяти.

Роковой плейер милиционеры забрали себе на память в качестве вещественного доказательства, а Тихона определили сюда, к дяде Сане и Шалве Евсеевичу.

Некоторые могут заподозрить, что речь идет о сумасшедшем доме или, хуже того, психиатрической лечебнице нового типа. Да ни в коем случае! Недаром в стенку каждой комнаты был вмонтирован пуленепробиваемый телевизор без выключателя, и каждое божье утро на экране появлялся Кузьма Никитич Гегемонов со своим обычным разговором. В процессе речи Кузьма Никитич все время что-то жевал - одни врали, что импортную резинку для мужчин, а другие - что не резинку, а патриотическую серу из родной лиственницы. С полных губ Кузьмы Никитича то и дело вылетали разноцветные пузыри и, лопаясь, высвобождали в эфир обрывки мыслей, дум и чаяний любимого руководителя. Под конец речи он обыкновенно утрачивал сознание и разражался подлинно народной песней.



- ...все более муссируют слухи о карательном... пени... тенциальном характере нашего... это неправда... можем и должны противопоставлять... домыслам и их пособникам инсинуациям... заверить, что неустанная забота... строжайшее соблюдение режима... питание согласно УК РСФСР... норм и правил, как-то: чистка зубов, обрезание ногтей и наглядная агитация... что мы якобы несвободны... это неправда... смелее заглядывать... решительнее расширять... выше поднимать... глубже проникать... торжественно провозглашает: обитатели будут жить вечно! Мать совета не дала! За матроса замуж!! Матрос замуж не возьмет!!! Надсмеется, бросит!!!!

- Вот оно как, - говорил дядя Саня Синельников с издевательским видом.

Загрузка...

- Так ведь курс такой вышел, обитатель Синельников, - пояснял Потрошилов. - Стенную печать нужно шире читать вместо Чехова, тогда и сознательность появится. Равняйсь! Смирно! Первая пятерка, левое плечо вперед!

Тихон Гренадеров первое время при телесеансах пускал пузыри не хуже самого Кузьмы Никитича, хохотал бессмысленно там, где в пору было точить слезы - тоже не осознавал, но не из вредности, а по недомыслию. Потом дядя Саня Синельников обучил его словам и приступил к грамоте, а Шалва Евсеевич

- к Уставу караульной службы, строевой подготовке и теоретическому изучению материальной части штык-ножа.

- У него, может, мозги так и не наладятся, - толковал нарком Потрошилов. - Не сумеет овладеть всей суммой знаний. Что же ему - небо коптить, как черви слепые живут? А так он получит необходимые навыки...

- История раком не ходит, голубчик. Кстати, нарком, спали вы опять беспокойно - что такое?

Был ли Потрошилов действительно наркомом - дело темное. Раз говорит, значит, врет. Но одна особенность крепко выделяла его из основной массы обитателей. Все добрые люди жили согласно павловскому учению об условных рефлексах, обитатель Потрошилов развивался, срам сказать, по Фрейду. С младых ногтей его мучили и донимали сны. Сны эти прямо и недвусмысленно связывали его с правящей верхушкой нашего народа. Да только связь-то эта была, как бы половчее сказать... То снилось наркому, что ведут его законным порядком под венец в церкви города Батума или наоборот - молодецки похищают в горах Кавказа, предварительно завернув в колючую бурку. А то и совсем непонятно: Потрошилов якобы сделался маленькой смышленой девочкой-подростком, навроде Мамлакат, выписан в Москву по случаю Октябрьских торжеств и на трибуне его крепко-крепко целует дедушка Калинин и Молотов. Психоаналитиков у нас в ту пору, слава Богу, не водилось, да разве пойдешь и к нормальному-то врачу с такими скверными снами? Шалва Евсеевич поменял родное имя на грузинское, газетно отрекся от отца, земского статистика, помершего на Беломорканале от воспитательной работы, и занялся поисками остальных врагов, которых, судя по словам Отца истинного, становилось с каждым-то днем, с каждой-то минуточкой все больше и больше. Шалва Евсеевич в самодеятельности же сочинил про это дело приличную частушку:

Эх, яблочко

Да наливается,

Ну, а классовая борьба

Да обостряется!

Если кто-нибудь из так называемых фольклористов начнет вдруг яростно и дерзостно утверждать, что частушку эту сочинил непосредственно сам народ-неуема, плюньте ему прямо в шары. Придумал ее Потрошилов Шалва Евсеевич собственными мозгами, собственными же губами провякал ее на праздничном концерте НКВД сразу после речи Микояна. А может, и не было такой частушки вовсе, поскольку память обитателя Потрошилова пострадала после стояния в одной длинной очереди. Шалва Евсеевич пытался было реализовать свои ветеранские льготы, но, на беду, случился в очереди человек и объяснил всем настоящим ветеранам, на каком таком фронте провел Шалва Евсеевич трудные годы и в кого именно был направлен его верный автомат. Шалва Евсеевич обозвал всю очередь недобитыми власовцами, а очередь крепенько приложила его головою об пол. От удара в голове образовались пробелы, и Шалва Евсеевич нередко рассказывал свою историю про попадание в Заведение совсем по-другому. Доберемся со временем и до нее. Гадай теперь - в наркомовском ли кресле, на лагерной ли вышке коротал он и без того краткий курс нашей с вами истории. Оставались только сны, и в снах этих по-прежнему реализовалась роковая привязанность. То за ним, фронтовой медсестрой, приударяет популярный впоследствии красавец-политрук, то этот же политрук, но уже в штатском, валит его на кучу первого целинного зерна, то очертя голову мчит его куда-то на иностранном автомобиле.

Потрошилов мялся-мялся, да и поделился снами с дядей Саней Синельниковым. Вообще-то он понимал, что не положено, что это дискредитация, что даже здесь, в Заведении, должен он соблюдать дистанцию между собой и врагом, неведомо как сюда пробравшимся, однако закон больничной палаты или тюремной камеры един для всех времен.

Внимательно выслушав содержание всех девяноста восьми постоянно чередующихся снов и задав несколько вопросов совсем уже интимного характера, дядя Саня чрезвычайно обрадовался. Он нахально заявил, что так и должно быть, что личная преданность лидерам базируется как раз на таких комплексах, что в сновидениях этих нарком Потрошилов Шалва Евсеевич отнюдь не одинок, что многие его сослуживцы по сю пору спят и видят, как бы отдать свою бессмертную душу на поругание сильной личности, взамен чего немедленно получат на поругание бессмертные души всех остальных.

- Что же, по-вашему, по-божественному, выходит, что они диаволы или сатаноиды какие? - ехидно спросил атеист Потрошилов.

- Да нет, - ответил дядя Саня. - Какие уж там сатаноиды. Так, трудились всю жизнь на подхвате у подсобника младшего кочегара при геенне номер неразборчив...

- Сука ты! - обиделся Потрошилов. - ОН державу от Гитлера спас! А вот такие, как ты, Гитлера, наоборот, ждали! Вам наша рабоче-крестьянская власть поперек горла! Всякая золотопогонная сволочь!

И Потрошилов рванул на груди белую бязевую рубаху, обнажив татуировку "Вредительство буржуазной интеллигенции есть одна из самых опасных форм сопротивления против развивающегося социализма".

Дядя Саня Синельников тоже рванул на груди белую бязевую рубаху, обнажив неистребимый золотой крестик.

И Тихон Гренадеров, идя по стопам старших товарищей, рванул на груди белую бязевую рубаху, но ничего не обнажил, обиделся и горько заплакал.

Потрошилов и Синельников опомнились, сокрушились о порванном казенном имуществе, стали успокаивать Тихона и величать своей достойной сменой.

Тихон положил голову на колени наркому, а тот стал ему нашептывать, да так ласково-ласково:

- У нас тут еще не все недостатки изжиты... А повезло-то тебе как, сынок! Очутиться-то здесь! Под счастливой звездой, знать, родился! Возьмем, к примеру, американского того же Дюпона, или хотя бы опять Рокфеллера подымем. Они пузы свои ростят, цилиндром на солнце сверкают, а помрут, и деньги не помогут. Они помрут, их пролетариат-могильщик похоронит, как в книге сказано, а мы с тобой тем временем будем стремиться к бессмертию, увлекая все подвернувшиеся по пути народы...

Тут кстати на экране появился Кузьма Никитич Гегемонов:

- ...идя навстречу органам пищеварения... в свете требований метаболизма и обмена веществ... фондированное выделение желудочного сока... мобилизуя все имеющиеся ферменты... в килокалориях не уступает лучшим зарубежным... в десятки раз... следует держать в правой руке... сопровождая глотательными движениями... Государь мой батюшка! Сидор Карпович!! А чем же вы потчевать!!! Прикажете себя!!!!

Тут и дурак догадается, что ужинать зовут.

2. ЗАГАДКИ МИРОЗДАНИЯ

В углу двора, среди неликвидов, некоторое время валялась вывеска, снятая, по слухам, с внешней части здания. Раньше, говорят, она висела прямо над Стальными воротами и ясно обозначала, что к чему. От непогоды вывеска потеряла былую привлекательность, и невидимый вахтер Иннокентий Блатных снял ее и бросил внутрь, при этом кричал, чтобы заказали новую. Привезли, нет ли эту самую новую, что на ней было написано - никто, понятное дело, не знал, а на старой, негодной и расколотой, можно было прочесть только:

МИН... СССР

...БНОЕ ЗАВЕДЕНИ....

Что за "мин", какое именно из множества, и что за заведение? То ли учебное, то ли лечебное? То ли съедобное, то ли низкопробное? То ли враждебное, то ли непотребное? То ли злобное, то ли нетрудоспособное? То ли хлебное, то ли пагубное? Ведь всех слов-то не перебрать.

А надо бы! Может, и яснее стал бы окружающий мир, шире, доступнее! А пока весь мир состоял из глухого двора, окруженного многоэтажным квадратом здания. Этажи считать было не велено, да и невозможно: закинешь голову, досчитаешь до тридцати, а потом все равно собьешься, сольются этажи, накрытые маленьким квадратиком неба.

Время от времени (каждую весну, как утверждал дядя Саня) ночью прибывала бригада каменщиков из армянского села Котлонадзор, возводила этаж или пол-этажа - как повезет с кирпичом, люто ругалась с Кузьмой Никитичем по поводу оплаты, выбивала-таки кое-какие бешеные деньги и под покровом ночи исчезала до следующего раза.

Попытки обитателей заговорить с армянами чаще всего пресекались санитарной службой во главе с секунд-ефрейтором Залубко Павлом Яновичем, а коли удавалось переброситься парой слов, каменщики на вопрос "Что там вокруг?" отвечали как-то неопределенно, сплевывали или прямо так и ссылались на полное незнание русского языка, клялись, что ноги их больше тут не будет, но приезжали снова и снова громоздили необитаемые этажи, строго следя, чтобы по ошибке не вывести окна на внешнюю сторону.

Валялся среди неликвидов еще и транспарантик, розовый от солнца и размытого мела, но можно было различить на нем явный лозунг далекого дня:

"За нарушение прав человека - расстрел на месте!"

Лозунг тоже ничего толком не объяснял.

Поэтому среди обитателей стали возникать легенды - исторические, политические, фантастические и прочие. Легенды каждое утро опровергались очередной исторической речью Кузьмы Никитича, но самые убедительные аргументы, как видно, поглощала жвачка, так что никто ничему не верил. Говорили темные люди, что Заведение - это самый натуральный Александровский централ, и, следовательно, находится далеко в стране Иркутской между двух огромных скал. Царские-де стражники закрылись от новой власти и завели свои порядочки. "А решетки, цепи, кандалы и тачки где?" - возражали оппоненты. "Модернизация!" - отвечали темные.

Сторонников централа, впрочем, было немного, народ в основном подобрался грамотный: грешили на Бермудский треугольник, на Шамбалу, на протоколы сионских мудрецов. Медицинские же работники - и врач-стрикулист, и врач-волосопед, и врач-сатанатам, и врач-стукотолог - словом, весь консилиум твердил в один голос: "Да, централ! Да, мудрецы! Да, Шамбала! Вам над этим вредно задумываться, выпейте лучше успокоительного!"

Огромные никелированные емкости с успокоительным (в просторечии - "спокуха") стояли в каждом коридоре. Тут же висели ковшики на цепочках. Бригадир каменщиков Баблумян Ашот Аршакович думал как-то, что вода, и хватил полной мерой. Говорить о своем открытии он никому из земляков не стал, а то бы они наработали! Сказал только дяде Сане Синельникову, проходящему мимо по нужде. "Вы думаете?" - удивился дядя Саня, погрузил в ковшик палец и обсосал. Прислушался к ощущениям, сказал "Не верю!" и гордо пошел по нужде дальше, а Баблумян хватил еще полковшика, поднялся наверх, сказал ребятам, что от этого Кузьмы Никитича у него голова болит, и он лучше поспит, а норму наверстает, не то, что молодые.

Так появилась еще одна позорная легенда, что Заведение - всего-навсего лечебно-трудовой профилакторий, обитатели же - простые алкоголики, а не хомо имморталис. Концы с концами в легенде явно не сходились, человеческое достоинство обитателей было унижено, и Кузьма Никитич не преминул выступить по этому поводу:

- ...злопыхательские теории... якобы типа сучок... это неправда... исключительно апробированные нейролептики... нормотимики... тимолептики... абортивный делирий... усиленное питание... блюдо, прозванное отщепенцами "кирзой"... эффективнейшим и калорийнейшим... Прими, мать, прими, родная! Прими, дорогая!! Мой сыночек будет звать!!! Бабушка родная!!!!

Были отщепенцы, а ведь и мистики были, идеалисты были! Произвольно толковали значение слова "заведение", создали реакционную теорию, что когда-то, на заре времен, людей-де ЗАВЕЛИ в данное здание, да там и оставили, вот и получилось Заведение. От мистиков отпочковалось левое крыло, считавшее, что здание (до пятого этажа, по крайней мере) создали неведомые, но благие силы, а потом ЗАВЕЛИ в нем людей себе на потеху. Немало пинков получили мистики от санитарной службы, немало болючих уколов за такие речи, но не успокоились, выжидали своего часа, нет-нет да и в стенной печати допускали глубоко порочные ошибки, но учение их было бессильно. Во всяком случае, так заявил Кузьма Никитич и дал выродкам этим, извергам рода человеческого, гневную отповедь:

- ...напрасно надеются те... принизить руководящую роль... поставить под сомнение... локомобиль истории... никому не дано... вооруженная передовым... бред особого значения... вот оно, звериное лицо... так называемые репрессии... это неправда... Чо сказали у Ивана! Будто санки баски!! Ой, не баски, ой, не баски!!! У его розвальни одни!!!!

И совсем уже мало сторонников имела гипотеза, что Заведение является колонией землян на далекой, неизвестной науке планете Савчук в созвездии Малой Механизации. Кой же черт далекая планета Савчук, если армяне строить приезжают, как ко всем добрым людям? Э, возражали фантазеры, армяне хоть куда доберутся, был бы фронт работ. А "кирза" на столах откуда берется? А "кирза", говорили фантазеры, есть совокупный общественный продукт и может водиться во всей Галактике. Кузьма Никитич на это велел чаще пить успокоительное и добавил:

- ...не стоит... идеализация прошлого... у нас в простом народе... было, да бельем поросло... обеспеченность бельем у нас на уровне... прожигают сигаретами... мощнейший в Европе банно-прачечный... Расскажу тебе, кума! Как Макар сошел с ума!! О-о-о-о-о-о-о!!! Как Макар сошел с ума!!!!

3. БИБЛИОТЕЧНЫЙ ДЕНЬ

А в самом деле, что такое "кирза"? Нигде, кроме как в армии да в тюрьме, не поешь такой каши. Из какого растения она добывается? Может, это гаолян пресловутый, или латиноамериканский злак эмбарго? И отчего она дешевым одеколоном так сильно отдает?

- Поперек горла мне эта кирза! - подытожил результаты завтрака дядя Саня Синельников.

- Тебе идеология кузьмизма-никитизма поперек горла, путеводный свет рабочих и крестьян! - отвечал нарком Потрошилов.

Дядя Саня стал въедливо интересоваться, чего уж такого нарком в своей беззаветной жизни наработал и тем более накрестьянствовал. Шалва Евсеевич показал намозоленные частым мордобитием руки, помянул проведение в жизнь твердых решений и приказа номер двести двадцать семь лично. Снова затрещали бязевые рубахи. Тихон Гренадеров начал беспокоиться, и противники на время прекратили бессмысленный и бесконечный спор.

Нарком Потрошилов очень радовался Тихону Гренадерову и девственной чистоте его сознания.

- Не чета нынешним, шибко умным! Они порнографии насмотрелись, пастернаков начитались - работать-то и разучились. А я парня на правильную линию выведу. Я, может, будущего вождя воспитаю тем самым! Наши головы в профиль над президиумом вешать будут! А не ошибаются одни бездельники. Да и не было никаких ошибок, правильно мы всех сволочей постреляли.

Шалва Евсеевич некоторое время продумывал для дяди Сани целый ряд казней египетских и вдруг злобно заснул, а во сне увидел новый, девяносто девятый сон: будто бы он, нарком Потрошилов, вместе с десятком других, таких же молодых и прекрасных женщин моется в номерной бане недалеко от города Цхалтубо, а через специальное окошечко на него любуется гений всех времен и народов и никак не может налюбоваться. И вот уже Берия и Каганович заворачивают его, Потрошилова, в махровую простыню и несут куда-то, не по-русски переругиваясь промеж собой.

Досмотреть, как всегда, не дали: завыла сирена, появился на экране Кузьма Никитич:

- ...благодаря неустанной, поистине подвижнической деятельности прямой кишки... процесс пищеварения необратим... усилия буржуазных идеологов...

Кузьма Никитич сидел в своем кабинете. На столе перед ним красовались часы, подаренные с воли группой водителей-дальнорейсовиков, пожелавших остаться неизвестными. Часы являли собой натуральную шоферскую баранку, в середину которой был вмонтирован циферблат без стрелок. Часы громко тикали.

- ...единственно верным путем дефекации... освобождается от всего наносного... Чух-чух! Фр-рр!

Кузьма Никитич вдруг ухватился за баранку, будто век шоферил, и начал издавать звуки, которые, по его мнению, наиболее полно выражали работу автомобильного двигателя. Оператор поспешил увести камеру от деморализующего зрелища.

На экране зато показался референт Друбецкой-заде и объяснил, что в своей краткой, но содержательной речи Кузьма Никитич велел всем к завтрему овладеть суммой знаний, выработанных человечеством.

- И то верно! - неожиданно согласился дядя Саня. - Пошли, Тихон, в библиотеку: вдруг да там хорошая книжка завелась? Все выходной не зря пройдет!

Заведывал библиотекой Семен Агрессор. А в Заведение Семену Агрессору, сыну старика Агрессора, пособили попасть товарищи по работе. Они стали замечать за Семеном странности: иногда ему казалось, что он хочет уехать на свою историческую родину, к вымышленной и надуманной родне. Случалось даже, что патологическое это желание охватывало Агрессора прямо на рабочем месте, особенно после обеда. А рабочее место у него было хорошее, многие его себе приглядели. Приглядевши же, написали заявление, что сын старика Агрессора пострадал памятью и забыл, чей хлеб он ел все эти годы. При доставке в Заведение Семен оказал сопротивление и нахально кричал что-то про город Хельсинки, хотя при чем тут столица добрососедской Финляндии, никто понять не мог.

Ладно, что хоть догадался прихватить все свои дипломы: его и бросили на библиотеку, потому что Дериглазов стал совсем плох.

Дело в том, что Дериглазов страсть как боялся покойников. Вроде бы ничего особенного, многие их боятся, хотя зря: чего их бояться-то? Дериглазов чурался похорон и связанной с ними духовой музыки, что никак не влияло на его работу в качестве разносчика мозаичного вируса в небольшом городке. Но страх перед загробным миром принял, наконец, совсем уже недопустимые формы. В один прекрасный день Дериглазов услышал, что по радио поет недавно умершая популярная певица, и это так поразило его, что жене и теще еле удалось вытащить главу семьи из-под шкафа. На всякий роток не накинешь платок, особенно когда роток этот разевают средства массовой информации. А как-то в электричке, едучи на дачу, едва не стряслась беда. Компания молодых людей включила магнитофон, и запел Высоцкий Владимир Семенович:

Сон мне снится - вот те на -

Гроб среди квартиры.

На мои похорона

Собрались вампиры!

Дериглазов вышиб окно и пытался выброситься, но был спасен теми же молодыми людьми и доставлен в Заведение. Там его пристроили в тихое место, в библиотеку, убрав оттуда радиоточку. Дериглазов принялся усердно составлять каталог, и все шло хорошо, но болезнь обострилась. В конце концов Дериглазов стал сначала побаиваться, а потом и панически бояться портретов классиков. Портреты по его просьбе убрали в подвал, так он и от собраний сочинений стал шарахаться.

Кузьма Никитич, узнав про это, похвалил Дериглазова и сказал, что в условиях борьбы за социальное бессмертие всякой мертвечине здесь не место. Он велел вынести в закрытый фонд все книги покойников. Когда уносили двадцатитомник Достоевского, Дериглазов плясал, показывал язык и дразнился вслед: "Бобок, бобок!" Таким образом, для чтения остались книги ныне здравствующих современников, многая им лета.

Дериглазов, поди, и до сих пор заправлял бы книгами, этими своеобразными источниками знаний, если бы однажды Кузьма Никитич не потребовал к себе в кабинет несколько альбомов Рубенса и других скоромных живописцев, чтобы полистать высоким гостям в качестве культурной программы. Тут оказалось, что у Дериглазова имелся еще один неслабый бзик. Богов, богинь, фавнов, сатиров, менад и дриад и прочих растелешенных и распущенных персонажей он с помощью кисточки и черной туши нарядил в шоферские трусы и наглухо закрытые купальники. Почетные гости высоко оценили Кузьму Никитича за эротическую грамотность и сознательность, но при этом как-то нехорошо ухмылялись и переглядывались. Потом, когда гостей выпроводили, было объявлено, что обитатель Дериглазов за выдающиеся заслуги перед кузьмизмом-никитизмом удостоен прижизненной мумификации на одном из верхних этажей.

Семен Агрессор пришел на запущенное хозяйство и в короткие сроки довел его до ума. Классики на полки ни в коем случае не вернулись, а современников прибавилось. Обитатели стали больше читать. Некоторые книги пользовались необычайным успехом.

Среди зарубежной литературы лидировал роман знаменитого латиноамериканского писателя Альфонсо Кабелардо Астахуэлы под названием "Все, что шевелится". Роман толщиною в восемьсот страниц с большой художественной силой повествовал о трагической судьбе выходца из народа дона Хулио де Гусмана. Необычайные физические способности помогли дону Хулио в пятилетнем возрасте изрубить мачете помещика-деспота, угнетавшего индейцев, и соблазнить его коварную супругу. Юность дона Хулио мужала в постоянной борьбе с гринго, чечако, асеандадос и фазендейрос. Борьба эта была тесно сопряжена с интимной жизнью, причем бунтаря не останавливали ни общественное положение, ни пол, ни возраст, ни число хромосом. От города Сан-Инферно до вулкана Утикакайя шла о нем громкая слава бунтаря и настоящего мужчины. Кульминацией романа была сцена на асиенде, когда кабальерос, тигрерос и ранчерос, напившись мескаля, текильи, пульке, агуардьенте и кубинского рома, открывают стрельбу по гамбусинос и пистолерос. Дон Хулио при этом стреляет с обеих рук и не забывает одновременно соблазнить цыганку Есению, рабыню Изауру и президента грабительской "Юнайтед фрут компани". Наконец, доведенный до отчаяния народ поднимается против своего защитника, освободителя и любовника. В финале изгнанный отовсюду герой лежит в безводной пустыне Атакама и притворяется трупом, чтобы привлечь хотя бы завалящего стервятника. Но силы революционера подорваны беспорядочной жизнью и слабой идеологической подготовкой. Необычайных размеров гриф подхватывает его и уносит на страницы другого романа.

Большой популярностью пользовался также отечественный политический роман "Брифинг на Багамах" - седьмая часть знаменитой декалогии о неустрашимом журналисте Мартынове. Действие захватывало с первых страниц: вернувшись с очередного пресс-релиза в свой пятикомнатный номер в "Хилтоне", журналист принимает ванну и, слив воду, обнаруживает на дне труп главы транснациональной корпорации "Хеви метал", склонившегося было на позиции людей доброй воли. Зловещие убийцы подстроили все так, будто промышленник зарезан лезвием "Нева" для безопасной бритвы. Спасти Мартынова от вздорного обвинения может только одно - коллективное письмо рабочих бритвенного завода имени Семенова о низком качестве своей продукции. Этому препятствуют показушники и очковтиратели, но столичные друзья Мартынова - академик, герой, мореплаватель и примкнувший к ним плотник, бывший алкоголик, - добиваются общего собрания. Теперь мафия оказывается у журналиста в руках со всеми потрохами. Мартынов назначает брифинг, на котором собирается окончательно разоблачить воротил наркобизнеса, но из-за московских бюрократов-крохоборов у него кончается валюта, и он покидает вплавь ставшие такими родными Багамские острова.

Третий бестселлер принадлежал перу живого классика Степанида Мокроусова и назывался "За поскотиной". Рассказывал он о жизни вымышленной сибирской деревни Вохровки и двух живущих в ней родов. Кулаки Брюхановы и бедняки Беспочвенных пребывали в постоянной классовой борьбе и резали друг друга почем зря. Не брезговали и внутрисемейными конфликтами: то сын отца на рожон подымет, то брат брата переедет новеньким трактором, который не поделили. Надо ли говорить о том, как страдали в этой эпопее женщины, которых постоянно тащили то на елань, то в омшаник, то в кусты, то в стайку. Сцены насилия искусно перемежались образами коммунистов. Наконец, дедушка Ефим Беспочвенных, закапывая труп очередного Брюханова, обнаруживает нефть, и в старое село приходит новая жизнь. Зарезавший Брюханова внучонок подает заявление в октябрята, с отличием оканчивает школу и сразу поступает в Академию общественных наук при ЦК КПСС, успешно налаживает производство безалкогольного напитка "Чалдон", руководит родным краем и в финале поднимается в такие уж верхи, описывать которые у автора не хватило художнической смелости.

Серия "Пламенные революционеры" была широко представлена тремя книгами, авторы которых, как на грех, уехали за границу:

"Товарищ Артем" (повесть о Ф.Сергееве);

"Товарищ Арсений" (повесть о М.Фрунзе);

"Товарищ Кондратий" (повесть об апоплексическом ударе).

Старательный библиотекарь оформил также выставку "Светочи советской литературы", где были представлены книги Антонины Коптяевой и Афанасия Коптелова.

Особо доверенным читателям давали полистать фотоальбом "Служебно-розыскные собаки - лауреаты Сталинской премии тысяча девятьсот сорок восьмого года" и подшивки молодежных газет "Комсомольское племя", "Комсомольское пламя", "Комсомольское знамя", "Комсомольское время", "Комсомольское темя", "Комсомольское семя", "Комсомольское стремя".

- Вот, Семен Исакич, - сказал дядя Саня, вводя Тихона во храм сокровищ мысли и духа. - Надо бы нашего юношу на книжное довольствие поставить: он грамотный стал!

- Пусть анкету заполнит, автобиографию, - ответил Агрессор. - И читай

- не хочу.

- Помилуй, Семен Исакич, - возразил дядя Саня. - Откуда же у него автобиография, когда ее еще общее собрание не выработало и не утвердило? Что он про родственников на временно оккупированной территории написать сможет?

- Есть специальное распоряжение санитарной службы. Для вашего юноши, если хотите знать, сюда вообще запрещено! Я буду звонить!

- Пойдем, Тиша, от греха, - сказал дядя Саня. - А то у него тут сигнализация...

- А почитать? - обиделся Тихон.

- А почитать другим разом... Вот успокоительного выпьем и пойдем, чтобы не нервничать...

- Там нарком Потрошилов ругаться будет!

- Ну, мы это переживем... Э, да я лучше тебя в картинную галерею свожу, вот и будет у нас культура!

...Екатерина Великая накопила полон Эрмитаж всякого добра. Купец Третьяков основал галерею своего имени. А Кузьма-то Никитич - хвост собачий, что ли? Нет, он без конца и без края печалился об эстетическом воспитании обитателей. Поэтому в Заведении тоже была картинная галерея. Не очень большая, правда, зато официально она считалась крупнейшей в мире. Просто все остальные ее приобретения до поры до времени Кузьма Никитич великодушно доверил на хранение тому же Эрмитажу, Лувру, Прадо, музею Гугенхайма и другим подходящим учреждениям, считавшимся отныне запасниками. Так, во всяком случае, было написано в буклете.

На самом же деле все картины были куплены по дешевке на распродаже конфискованного имущества одного крупного среднеазиатского руководителя. Руководитель до этого срама не дожил: после многочисленных намеков, просьб, постановлений и, наконец, под угрозой огнестрельного оружия он застрелился, нанеся себе при этом тридцать восемь ножевых ранений.

А картины были такие:

"Первый секретарь Коксагызского обкома КПСС распускает свой гарем по случаю начала учебного года";

"Первый секретарь Коксагызского обкома КПСС помогает Л.И.Брежневу при установке Знамени победы над Рейхстагом";

"Первый секретарь Коксагызского обкома КПСС лично проверяет качество денежных знаков, выпускаемых местной обогатительной фабрикой";

"Первый секретарь Коксагызского обкома КПСС в присутствии инструктора республиканского ЦК отказывается от стереотипов в партийной работе".

Тема увенчивалась широкомасштабным полотном, озаглавленным "Победители Коксагызского областного социалистического соревнования расправляются с побежденными".

И все. Из коксагызской тематики выбилось только одно полотно под названием "Подвиг сорока шести львовских студенток-антисемиток". Но писал ее, к сожалению, большой авангардист, и поэтому было неясно, сорок ли шесть девушек изображены на холсте, точно ли во Львове происходит действие, попадает ли это действие под категорию подвига, носит ли оно ярко выраженный антисемитский характер, да и являются ли эти девушки студентками.

Тем не менее Тихон испугался картины, зарыдал и хотел убежать, но дядя Саня быстро отвлек его неокрепшее внимание скульптурной группой "Юноша, овладевающий диалектическим методом познания действительности". Культурную программу на этом пришлось завязать и с тоской вернуться в родную палату.

- Что, соколики, Чехова почитать захотелось? - приветствовал их Шалва Евсеевич Потрошилов. Ни одной строчки Чехова он в жизни не читал, но крепко ненавидел его за пенсне. - А вы знаете, что нынче за Чехова полагается?

- За Чехова? - удивился дядя Саня.

- За Чехова, за Чехова! Тут сейчас политинформация была. Прожил бы ваш Чехов еще лет десять, так в каком бы стане оказался? То-то! Ты, Тихон, его не слушай! Ты по народу поспрошай! Он все знает, народ: откуда что пошло, и где всему начало. Вот сегодня после ужина выходи во двор да послушай. Там сказки сказывают, мифы народов мира излагают в доступной форме. Там, правда, и вредное сказывают, когда санитар ослабит бдительность, но я тебе помогу отличить зерна от плевел!

4. КАК ПОПАЛ В ЗАВЕДЕНИЕ НАРКОМ ПОТРОШИЛОВ

Оговоримся сразу: ни единому слову, произнесенному в пределах Заведения, верить было нельзя. Ни одна анкета, ни одна биография действительности не соответствовали. Потому что все рассматривалось в свете идей кузьмизма-никитизма, а свет этот был ой как переменчив.

Словом, говорили так: там, за кирпичными стенами и неизмеримыми годами и вправду служил Шалва Евсеевич Потрошилов наркомом часовой промышленности. Как-то раз он решил пойти навстречу двадцатилетнему юбилею РККА. И придумал замечательные командирские часы. По задумке в случае войны циферблат на этих часах должен был незамедлительно покраснеть и тем подать сигнал тревоги. Была у Шалвы Евсеевича и другая задумка. Подлецам-командирам в те времена веры не было, они в Испании много чего напортачили. И чтобы они, мерзавцы, не вздумали сдаться в плен в случае чего, в часы вмонтировали специальное устройство. Подымет человек руки, а из часов выскочит ядовитая иголочка и ужалит.

По всей стране в один и тот же день всем командирам РККА вручили такие часы. Но ведь любой человек, даже хотя бы и маршал, ну раз в день руки-то воздвигнет! Один хотел на скрипочке поиграть, другой "солнце" на турнике покрутить, третий на шкаф за коньяком полез... Сколько их в тот день полегло!

Так подвел нарком Потрошилов своего любимого вождя. А вождь решил: лучше прослыть злодеем, чем идиотом. И всех покойных командиров задним числом объявили врагами народа, задним же числом провели заседания трибуналов, а уж родню пришлось пересажать для убедительности и неразглашения.

Тут его и бросили в Заведение... Хотя он еще, бывало, и такое рассказывал:

- Забросили меня как-то в тыл врага, в самый Берлин, в смысле логово. Иду я по Унтер-ден-Линден, выхожу на Адольфгитлерштрассе. На мне полушубок, тулуп, шлем-маска - все новье! Смотрю, навстречу мне нахально идет в запретку фельдмаршал Кейтель - тот самый, который потом капитуляцию подписывал. Я кричу три раза быстро: "Стой! Стой, кто идет! Стой, стрелять буду!" Произвел предупредительный выстрел в голову, он и повалился. Ну, тут набежали, акт составили, гестаповскую охрану по шапке, а мне десять суток отпуска...

Рассказ Шалвы Евсеевича об этих десяти сутках привести невозможно по причине полной неприличности.

5. А ВОТ ЗА ЧТО ДЯДЮ САНЮ ПОСАДИЛИ

Если сильно придираться к этим историям, можно найти в них массу несоответствий и нелепостей. А если не придираться вовсе, то и сойдет за правду, потому что за правду, если вспомнить, и не такое сходило.

Сидел дядя Саня не первый раз. Он сам говорил как-то:

- Сколько я сроков ни мотал, а помиловки ни разу не писывал. Нет, вру. Однажды было. Только очень давно. Теперь эта помиловка называется "Моление Даниила Заточника".

Дяде Сане было в последний раз предъявлено обвинение в передаче врагу важной военной тайны. Я ее вам тоже выдам, раз такое дело. Тайна заключалась вот в чем. Как известно, воинские звания у нас идут таким путем:

лейтенант;

старший лейтенант;

капитан;

майор;

подполковник;

полковник.

А дальше? Не догадываетесь? Дальше идет генерал-майор, а еще дальше... Думаете, генерал-подполковник? Нет, дудки, дальше идет генерал-лейтенант, а уж потом генерал-полковник, а никакого генерал-подполковника не существует ни одного.

Все это, понятно, было задумано с целью дезориентировать противника. А когда противник через несколько лет все-таки допер, что тут нечисто, во всем обвинили дядю Саню, так как он однажды сослепу назвал подполковника лейтенантом - не разглядел, что звезды-то большие.

На самом деле эту великую тайну выдал врагу в свое время известный шпион Лев Пеньковский. И была это, увы, еще не самая главная тайна. Шпиона разоблачили, дядю Саню отправили в Заведение. Подозревали, и не без оснований, что он и впрямь был бессмертный.

6. А ВОТ ОТКУДА КУЗЬМА НИКИТИЧ ПРОИЗОШЕЛ

У нас еще любят поворчать: свободы нет, свободы нет! Да какой вам еще свободы надо, какого рожна? В Заведении выходи в любой коридор, на любой населенный этаж, в любую палату зайди, вниз, во двор спустись - всякий обитатель по первому требованию запросто может рассказать, откуда что взялось и куда есть пошло. Да и так, возле постоять, послушать, тоже полезно, потому что разговоры ведутся возвышенные, конструктивные и в обстановке, максимально приближенной к дружеской. Небось не о прахе земном толкуют, не сравнивают вчерашнюю кирзовую крупу с завтрашней - нет, воспаряют мыслию к истокам, глубинам, светлое имечко Кузьмы Никитича так и порхает из уст в уста, будто райская птичка колибри. Пораскинешь ушами, и ужаснешься, узнав, в каком непотребстве и поганстве прозябало человечество до появления Кузьмы Никитича. Да что человечество! Вселенная-то сама ладом устроиться не могла! Жаль только, что обитатели трактуют этот вопрос всяк по-своему.

Один объяснит, что родился Кузьма Никитич Гегемонов в городе Симбирске в семье небогатого пропойцы. (Кто-нибудь непременно добавит при этом: "сапожника", так как археологи-де нашли на голове Кузьмы Никитича вмятину точно в форме сапожной колодки). Родившись же, совершенно самостоятельно открыл три правила диалектики, а заодно, пожалев отца, и закон всемирного похмеления. Раньше-то все люди наутро головой мучились - не знали, что похмелиться-то надо.

Став подростком, Кузьма Никитич принял живейшее участие в броуновском движении и возглавил его, добившись окончательной победы над демоном второго рода, в результате чего образовалась солидная бездна. Некоторое время Кузьма Никитич лично витал над бездной, но ему это скоро надоело, и он обнародовал два постановления кряду: об отделении света от тьмы и воды от суши. И стало так.

Другой растолкует, что у Кузьмы Никитича только мать была простая женщина, заведующая отделом в магазине "Березка". Однажды, в День работника торговли, тысячи людей совершали обильные воздаяния своим языческим богам Орсу, Минторгу и Госкомцену. Устав от принесения жертв, женщина прилегла отдохнуть тут же, на Пьяной поляне. В верхах разразилась сухая гроза, тут молния взяла ударила прямо в раскинувшуюся торговку. От удара женщина проснулась и почувствовала, что понесла. Кузьма Никитич непосредственно из чрева начал давать ценные указания по вынашиванию себя: требовал то огурцов, то селедки, то простой штукатурки. Благодаря его чуткому руководству удалось резко сократить сроки беременности и решительно поломать составленный невеждами-врачами график. Далее следовало опять-таки витание над бездной и отделение вод.

Третий поведает, что отцом Кузьмы Никитича был не сапожник и не молния, а механизатор совхоза "Зареченский". Во время жаркой уборочной страды он день и ночь не покидал комбайна и вдруг внезапно сморился и заснул. Молодого механизатора увидела Луна и влюбилась в него. Плодом любви и стал как раз Кузьма Никитич - механизатора звали Никита.

А еще можно услышать, что был у Кузьмы Никитича брат-близнец Ариман Никитич, и они с этим братцем стали пластаться еще в материнской утробе по идейным разногласиям, а подросши, тилискались велосипедными цепями, а потом Аримана Никитича по личному заявлению Кузьмы Никитича в двадцать четыре часа выслали в город Мюнхен, но и оттуда он продолжал пакостить родному брату и всем оставшимся в живых людям доброй воли.

А если уж совсем повезет, можно встретить в коридоре старого старика с музыкой - Гармония Баяныча Кардионова. Посулишь ему свою пайку кирзы, он и споет тебе былину, а знает он их великое множество: "Кузьма Никитич едет с отчетом в стольный Киев-град", "Кузьма Никитич и старчище Гераклище", "Кузьма Никитич капитально ремонтирует тягу земную", "Кузьма Никитич трем китам пособляет землю держати", "Бой на Коммунальном мосту" и еще штук восемьдесят пять. Жаль только, что былины, как и мифы, сплошь противоречат друг другу: в одних Гегемонов геройски гибнет в битве за качество, в других продолжает обкладывать данью и матом посрамленные народы. А одна былина даже клеветнически утверждала, что он сидел целых тридцать три года, но это уже полный бред.

А и на самом деле (хотя слова эти - "на самом деле" - в Заведении ничего не значат и могут оказаться все той же брехней), а и на самом-то деле Кузьма Никитич был немал-человек. Каких только титулов не удостоился он при жизни: и центральный преобразователь, и успешный первооткрыватель, и ведущий основоположник, и достойный продолжатель, и верный ученик, и воинствующий материалист, и провозвестник всего прогрессивного, и творец совокупного общественного продукта, и организатор жизни, и начальник всего, и руководитель вроде Володи, и лицо колоссального мирового значения. Как начнут на праздники перечислять с утра, к отбою только и закончат величание. Но главный его титул - неустанный борец со смертью. Идею этой борьбы, говорят, подкинул ему на Савеловском опять-таки вокзале спившийся интеллигент, поклонник философа Федорова. До этого Кузьма Никитич был не больно просвещен, потому как искренне полагал, что гитлеровский фельдмаршал Паулюс, американский летчик-шпион Пауэрс и латышский композитор Паулс - один и тот же человек, только очень хитрый и живучий.

После интеллигентной беседы Кузьма Никитич мигом протрезвел и, не выходя за пределы вокзала, сделал все от него зависящее, чтобы идея овладела массами. Для этого ему пришлось временно стать не только коллективным пропагандистом и коллективным агитатором, но и коллективным организатором. Через некоторое время он явственно почувствовал, что учение его всесильно, потому что оно верно. "И верно, - подумал Кузьма Никитич, - как же я сам-то до этого не додумался?"

Вот как раз после этого Кузьма Никитич со своими многочисленными приверженцами и основал Заведение, в котором можно было не торопясь, со вкусом приступить к искоренению самого понятия смерти... А чтобы она, костлявая и безносая, своим видом не портила обитателям настроения, Гегемонов придумал Стальные ворота.

Ворота эти были высотой метров десять и метровой толщины, одна половина была снабжена острейшим лезвием, другая - пазом для него. Это лезвие, по идее, должно было расчленить насмелившуюся сунуться смерть. Но на деле механики все перепутали, поменяли где-то плюс на минус, и в результате войти-то через Стальные ворота мог любой и всякий, а вот выйти...

Поговаривали, впрочем, о красной кнопке, с помощью которой Кузьма Никитич выпускал отработавших свое каменщиков и транспорты, привозившие кирзовую крупу, но воочию этого никто не видел - приказывали всем принять усиленную дозу успокоительного. Конечно, открывались они для избранных, как же иначе? Ведь и комиссии приезжали, и лекторы из общества "Знание". Женщин вот только, жаль, не было. Медицинский консилиум решил, что организм, лишенный перспективы естественного продолжения рода, невольно станет стремиться к бессмертию, широко используя невскрытые внутренние резервы.

По первости, говорят, водили к Кузьме Никитичу одну лихую бабенку, замаскированную для всех под инструктора по стендовой стрельбе, но потом перестали за ненадобностью. Санитары же и консилиум регулярно ходили в увольнение, но куда - никто не знал. Рядовых же обитателей утешали слухами о том, что где-то в мире существует аналогичное женское Заведение, возглавляемое давней подругой Кузьмы Никитича по имени Виктория Викторовна Перемога. Кузьма Никитич был в свое время вынужден расстаться с ней во имя торжества идей кузьмизма-никитизма, а остальным и Бог велел. К тому же им, остальным, в кирзу добавляли специальное такое лекарство, чтобы человек на этот счет не шибко беспокоился.

7. В БОРЬБЕ СО СМЕРТЬЮ

С легенд что возьмешь? Лишь фольклор, и только. Впрочем, считалось, что именно Кузьма Никитич сумел придать фольклору подлинно народный характер. Это случилось якобы в тот момент, когда он впервые в жизни пожалел покойников, что они умерли, и сложил о своих чувствах псалом на мотив песенки про чибиса:

Плачу и рыдаю,

Егда помышляю

О Людех,

Лежащих во гробех.

Ах, скажите, чьи вы?

Ах, скажите, чьи вы?

За какой

Такой

Сюда попали грех?

Заведения сам Кузьма Никитич не покидал никогда. По этому поводу тоже ходили слухи, но вредительские, особенно среди интеллигенции. То ли он боялся партийной ответственности за создание принципиально нового учения, то ли уходил от ответственности уголовной, потому что прихватил на Савеловском вокзале в тот же раз еще и чужой чемодан с деньгами - иначе на какие бы шиши оборудовали Заведение?

Не один философ Федоров в перевранном изложении забулдыги подвигнул Гегемонова на его борьбу. Он и сам по мере продвижения вверх по служебной лестнице, получая все новые и новые блага и прикрепительные талоны разных цветов, с каждым днем все сильнее и сильнее возмущался мыслью о том, что рано или поздно уравняется в правах со всеми.

Из медицины он выжал все, что мог. Члены консилиума вежливо отмалчивались в ответ на его настойчивые требования дать хотя бы краткосрочный прогноз вечной жизни. "Два века никто не живет..." - пискнул было один старорежимный профессор-недобиток, но был тут же, едва покинув кабинет, добит тогдашним руководителем санитарной службы Нафиком Героевым.

Какой два века! Вечности - и той не хватило бы Кузьме Никитичу для воплощения его бессмертной идеи. Идея-то была бессмертной, он это знал твердо, а вот тело, несмотря на диету и процедуры, потихоньку стало сдавать. В те же времена по всей стране прошел слух, что в городе Кременчуге живет специальный врач-шарлатан. Санитарная служба выкрала шарлатана и привезла в Заведение. Шарлатан поглядел в зубы Кузьме Никитичу и вдруг предложил ему ампутировать органы старения. Он тут же на ушко сообщил пациенту, какие именно. Кузьма Никитич в ужасе схватился за названные органы обеими руками, так что потом с трудом удалось разжать пальцы, а шарлатану велел продолжать творческий поиск в другом направлении. В первую же ночь шарлатан кинулся в побег и был перерезан Стальными воротами. Думается, и к лучшему. А то бы он еще посоветовал Кузьме Никитичу для бессмертия поедать живых младенцев. И ведь поедал бы! И младенцев бы ему доставляли! И некоторые матери за честь бы считали - такое всегда бывает, когда идея вплотную овладевает массами. Отрубленная часть шарлатана долгое время использовалась в качестве наглядной агитации.

И тогда, разочаровавшись в науке, Кузьма Никитич решил уничтожить и самое Время.

Для начала он придумал распространить свое существование в глубины прошлого. Так и возникли легенды о витании над бездной. Но легенды рождались в темном народе. Для научного же обоснования референтам следовало сначала как бы невзначай, а потом все более настойчиво отыскивать имя Кузьмы Никитича в старых книгах и документах.

Первая находка была сделана в списке народников, проходивших по процессу сто девяносто трех, который отныне в исторической науке было велено называть процессом сто девяносто четырех. Историю это мало потревожило.

Потом пушкиновед Рогозулин с необычайной убедительностью доказал, что стихотворение Александра Сергеевича "Для берегов отчизны дальной" посвящено вовсе не ветреной шпионке Амалии Ризнич, но Кузьме Никитичу, оказавшему на поэта в период южной ссылки самое благотворное влияние. Рогозулин подсчитал, что в стихотворении за редким исключением имеются все буквы, входящие в состав имени, отчества и фамилии руководителя - вольнолюбивый бард таким образом зашифровал крамольный адресат.

Академик Фулюганов без особого труда включил Кузьму Никитича в число любимцев Екатерины Второй, причем Гегемонов, по его версии, пытался таким образом склонить императрицу к освобождению крестьян с землею. Кузьма Никитич писал при этом для возлюбленной назидательные оды, намного опередившие по идейно-художественному уровню свое время и потому безвозвратно забытые. И светлейший князь Потемкин-Таврический на самом деле сказал Фонвизину после премьеры "Бригадира": "Умри, Денис, а лучше нашего Кузьмы не напишешь!" От этой гипотезы пострадала библиотека, из которой пришлось изъять десятитомный "Алфавитный список фаворитов Екатерины Второй", поскольку Гегемонов там не значился. Хотя можно было ограничиться, по здравому рассуждению, только вторым томом "Гапоненко - Егулашвили".

Впоследствии тот же академик обнаружил, что государь император Петр Алексеевич, находясь на смертном одре, изрек: "Отдайте все... Кузьме Гегемонову, зане муж сей Россию паче моего возвеличит!", а подлец Меньшиков все переврал по-своему.

Остальным ученым Заведения неволею пришлось участвовать в этой гонке в глубь веков. Оказывается, это Кузьма Никитич на паперти Успенского собора обозвал Бориса Годунова царем Иродом, после чего спокойно отобрал у распустившихся мальчишек положенную ему копеечку, переоделся Иваном Сусаниным, завел в чащу поляков численностью до дивизии, да там и перебил.

В стенгазете восьмого этажа "Памятка патриоту" появилась статья, приписывающая Кузьме Никитичу авторство "Слова о полку Игореве" и сокрушительный разгром половцев в их собственном логове. А другая статья доказывала, что если имена "Рюрик, Трувор и Синеус" записать глаголицей, то и выйдет "Кузьма Никитич Гегемонов", и никаких варягов не призывали навести порядок, а просто призывали к порядку, изрядно при этом поколотив.

Специалисты по западной истории заявили, что Кузьма Никитич, как лицо колоссального мирового значения, принадлежит всему человечеству. Именно он, великий просветитель, навел бестолкового до сей поры Гутенберга на идею книгопечатания, да, строго-то говоря, и Фаустом, конечно же, был Кузьма Никитич! Кто же еще!

Все загадки истории с его помощью объяснялись очень легко. Это он, Кузьма Никитич, переодевшись простой французской пастушкой, изгнал англичан (вот почему пресловутая Жанна д'Арк предпочитала ходить в мужской одежде!). Это Кузьма Никитич позировал для портрета Джоконды, и, взяв из рук старательного, но не слишком глубокого Леонардо кисть, придал своему изображению мучающую потомков улыбку. А Данте, встретившись с Гегемоновым в темном лесу один на один, был настолько потрясен идеями кузьмизма-никитизма, что немедленно написал "Комедию", прославившую обоих в веках.

Правда, тут прокололся один молодой аспирант. Когда во время раскопок в Новой Зеландии был обнаружен череп непримиримого борца с рабовладельческим Римом царя гуннов Аттилы, аспирант заочно сделал скульптурный портрет по методу Герасимова и перед обитателями предстал очень молодой и веселый Кузьма Никитич. Тут референт Друбецкой-заде, как самый умный, сообразил, что череп-то, мягко говоря, в гробу лежит, а Кузьма-то Никитич - вот он! Преступный бюст от страха сам раскололся, а для замятия скандала оборудовали в Красном уголке стенд "Герои Троянской войны", где Гегемонов скромно поместился между Терситом и деревянным конем. У него одного из всей компании были галстук и фамилия. Аспиранта же нашли с глубокой раной в груди. Было объявлено, что он сам пошел на поводу у смерти при преступной попытке вырвать из своего сердца образ Кузьмы Никитича.

Тут и сионист Семен Агрессор вспомнил, что у него соответствующее образование, и обнаружил среди древних свитков апокрифическое "Евангелие от Симеона". На всякий случай он сделал три варианта: Гегемонов как вождь бедноты Христос, Гегемонов как атеист-богоборец Иуда и Гегемонов как народный мститель Варавва.

Профессионалы лезли все дальше и дальше, и вот уже стало ясно, какой такой демон консультировал Сократа и кто на самом деле оросил Данаю золотым дождем. На очереди оставался разве что Ветхий Завет, но тут всех переплюнул сам виновник торжества: как-то, расчувствовавшись, он вполне четко и связно произнес с экрана: "Да я Адамову бабушку еще вот такой соплюхой помню!"

И каждому становилось понятно, что с таким-то историческим багажом у Кузьмы Никитича еще вся жизнь впереди. Переход к бронзовому веку, казалось, произошел не далее как в прошлом квартале, а уж "Указ о вольности дворянства" вышел как будто во вчерашних "Известиях". В таких исторических масштабах существовать Гегемонову было очень сподручно.

Друбецкой-заде придумал еще один хитрый ритуал: каждый год накануне Восьмого марта Кузьма Никитич с помощниками надписывал поздравительную открытку и самолично опускал ее в почтовый ящик при большом скоплении обитателей. Открытка была адресована матери Кузьмы Никитича, будто бы проживавшей в далекой неперспективной и нечерноземной деревне Гаечные Ключи. При этом Кузьма Никитич делал горькое лицо и укоризненно качал головой - дескать, из-за вас, дармоедов неблагодарных, и мать родную навестить некогда! Обитатели, как и предполагалось, думали: а и крепка же гегемоновская порода!

Если с отдаленной историей можно было вытворять все, что угодно, то с новейшей дело обстояло сложнее. Нужно было, с одной стороны, показать ведущую роль Кузьмы Никитича в международном рабочем и национально-освободительном движении, а с другой стороны - сделать это так, чтобы, упаси Бог, не задеть никого из ныне здравствующих руководителей.

Разработали вариант, в котором Кузьма Никитич бежал из туруханской ссылки в Тибет, где и начал сразу же обращать далай- и панчен-лам в кузьмизм-никитизм. Там же он преуспел в поисках снежного человека, выправил ему документы честь по чести и помог с пропиской, правда, лишь в городе Кимры. Тут в Гималаи явился Рерих и со всей семьей стал уговаривать Гегемонова не бросать людей на произвол судьбы. Гегемонов вернулся и даже одно время курировал космическую программу. Именно он сказал Гагарину: "Ну, что, Юра, поехали?", на что космонавт-один ответил историческим: "Ну, поехали!"

В кабинете политического просвещения местные умельцы оборудовали стенд с фотопортретами членов политбюро. Сюда же прикрепили и фотографию Кузьмы Никитича, снарядив ее хитрым устройством: потихоньку-полегоньку она перемещалась с последнего места, норовя достичь крайнего левого в верхнем ряду. А если комиссию черти принесут, нажал кнопку сброса - фотку и сбросит с глаз долой. До отъезда гостей, конечно. Очень хорошо придумали - и Кузьме Никитичу почет, и отцам нашим, милостивцам, не обидно.

8. ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ ЧАСТЬ

Среди ночи Тихон Гренадеров вдруг вспомнил, кто он такой. Но, к сожалению, лишь частично. Правда, и этого хватило, чтобы переполошить соседей:

- Я крутой кент! Я крутой кент!

Дядя Саня и Шалва Евсеевич бросились его успокаивать.

- Сынок, а кто такой - крутой кент?

- А это, дядя Саня, такой чувак не слабый, отпадно прикинутый... По-русски сказать - попсовый кадр... А дальше - опять не помню... Что это значит?

- А это у вас нужно спросить, молодой человек, - сурово сказал нарком Потрошилов. - Он, сопляк, из приблатненных - по фене ботает. На каждой зоне своя феня, эту я не знаю... Наколок у него, правда, нет, но за вещами теперь приглядывать надо...

- Приглядывать, приглядывать, - сказал дядя Саня. - Верить человеку надо, а не приглядывать.

- Вот такие полоротые и прохлопали нашу Родину, - заметил Шалва Евсеевич. - Перегибы... Какие, к черту, перегибы? А если завтра война?

- Дорогой мой нарком, - сказал дядя Саня. - За всю свою более чем долгую жизнь не встречал я большего количества начальствующих дураков, чем на полях сражений. Там нашего Тихона за такие непонятные слова спросонья особисты бы враз ухлопали. Боже мой, думал я, где же они на гражданке-то прятались? В домиках вроде нашего?

- Нужно рапорт писать по команде, - сказал Потрошилов. - Они к нам специально подмоложенных разведчиков подсылают - пересадят им обезьяньи яйца и подсылают... Я сам пять штук таких разоблачил в сортире в сорок восьмом году на станции Арысь... Проверили - точно, обезьяньи. А с виду тоже вот пацаны...

- Пишите, пишите, - ухмыльнулся Синельников. - А кто ему секретные уставы втолковывал? Кто матчасть штык-ножа разгласил? И сами-то вы, Шалва Евсеевич, во сне такое кричите...

Шалва Евсеевич побагровел.

- Либеральничай дале, - только и сказал он. - А вот коли снова младобухарцы дерзнут или там протопопы? Он же нам в спину стрелять будет!

- А Кузьма-то Никитич что нам трактует? - спросил дядя Саня. - А он нам трактует, что молодежи нужно доверять... Или шире продвигать... Или глубже расширять - вы не помните дословно?

- Смелее продвигать, - поправил Потрошилов. - Шире использовать... А, глубже поднимать!

- Или выше расширять, - предположил дядя Саня. - Или шире размахивать? Или глубже использовать?

- Недаром вас, интеллигентов, народ путаниками окрестил, - сказал Потрошилов. - Глубже смелеть, вот как! Выше доверять! Смелее ширеть! Ширше понимать...

Тут на помощь ему пришел сам Кузьма Никитич. Только нерадивый референт позабыл отвязать у него слюнявчик - покупать на Гегемонова новые галстуки никаких фондов не хватало.

- ...С началом нового трудового дня, - сказал руководитель вроде Володи. - ...Навстречу утренней заре... красит нежным светом... есть дело чести, доблести и компетентных органов... слухи о якобы подневольном... честь и слава... оставьте в покое... посажен на кол согласно постановления... махровый туман идеализма... принять на вооружение... ничтоже сумняшеся... носят противозачаточный характер... первого урожая в закрома... оставьте в покое мою шею!

Кузьма Никитич, что молодой, резко развернулся и тяпнул за руку Друбецкого-заде, который пытался слюнявчик, хоть и поздно, отвязать, ибо на слюнявчике было неприличное французское изображение. Подлец оператор запоздало отвел камеру, подлец же звуковик не догадался заглушить страшный крик референта. Кузьме Никитичу, оказывается, прислали из Японии новые зубы четвертого поколения, вот ему и не утерпелось их попробовать.

- Командирский голос! - похвалил референта Потрошилов и добавил в стихах: - Нынче всякий труд в почете, где какой ни есть!

К сожалению, так оно и было. Не идеей единой жив человек. На заре времен было предписано обитателям Заведения шить верхонки, сиречь рабочие рукавицы из брезента. Каждый Новый год откуда-то сверху на собравшуюся во дворе толпу обитателей спускался листок бумаги, украшенный здоровенной печатью. Кроме печати на листке была цифра, чаще всего такая огромная, что даже Кузьма Никитич оторопело вздрагивал, зачеркивал в цифре последний ноль и с неожиданной силой бросал листок обратно вверх. Обитатели при этом становились на колени и умоляюще протягивали руки к голубому квадратику неба. Чаще всего листок возвращался, и это считалось признаком того, что вышние силы с поправкой согласились. У всех вырывался облегченный вздох, все поздравляли друг друга и весело шли в мастерские к своим "зингерам", "веритасам" и "вяткам". Тут выяснялось, что брезент не завезли, есть только веселенький ситчик. Иногда и ситчика не было, а было зато навалом атласа и панбархата. Что делать - шили из панбархата, велюра, кримплена с люрексом.

Однажды Кузьме Никитичу путем тяжелой переписки с верхами удалось добиться, чтобы верхонки принимались не парами, а по весу. Размер рукавичек от этого резко увеличился. Удалось как-то даже провести блестящую экспортную операцию. На этот раз вместо нормальной материи привезли златотканую церковную парчу - остались неликвиды после Тысячелетия крещения Руси. Огромные парчовые верхонки были немедленно на корню закуплены хитрыми японцами. Японцы прорезали в них дырки для головы и для рук и загнали всю партию американским миллионершам в качестве вечерних туалетов. Торчащий сбоку палец придавал туалетам особую пикантность.

Как-то раз материи не привезли вовсе, а привезли зато стальной лист. Для начала загробили несколько швейных машин; потом умельцы придумали клепать верхонки. Делать это толком никто не умел, клепки торчали во все стороны. "А, это как раз и есть ежовые рукавицы!" - догадался дядя Саня.

Были и уникальные заказы. К очередному юбилею пришлось сшить теплую рукавичку огромных размеров. Сшили, куда делись, но остальной план выполнять стало нечем, пустили на шитье собственное постельное белье, добрались и до одеял, всю зиму мерзли. А чудо-рукавичка, по слухам, после юбилея была брошена где попало, в ней поселился целый ряд диких животных, что дало незрелым умам повод сложить сказку "Теремок".

Хуже было, когда кончались нитки. Шитье никто отменять и не думал - чтобы не утратил народишко с таким трудом приобретенные навыки. Так, вхолостую, и дырявили брезент, креп-марокен или что там попадалось. От игольных дырок заготовки махрились и к тому времени, как прибыть ниткам, были уже ни на что не годны. А чтобы не бросил никто строчить, в мастерских поставили специальные механизмы, именуемые ударниками. Только ты замечтаешься, откинешься на неудобном стульчике, ударник как ударит! Ударники были японские, и каждый стоил столько, что запросто новую мастерскую можно было оборудовать.

В нагрузку к ударникам и в благодарность за вечерние парчовые верхонки японцы, перепутав по пути иероглиф, прислали по ошибке электронного дояра. Некоторое время Кузьма Никитич с окружением забавлялись, глядя, как робот гладит невидимый коровий бок, подвигает хромированной ногой невидимый подойник, теребит резиновыми руками невидимые сиськи. Поразвлекались и забыли, и стоял робот в какой-то каптерке, временами самовольно включался и беспокойно шарил вокруг манипуляторами. Так было до тех пор, пока весь административный этаж и два соседних не проснулись от страшного крика. Японская хреновина наповадилась бродить по ночам, наткнулась в коридоре на тогдашнего начальника санитарной службы, производившего скрытую проверку, схватила его стальной хваткой и начала по возможности доить. Собравшиеся вокруг санитары не могли отнять Нафика Героева, охали только и вздыхали, лишь Залубко Павел Янович насмелился пнуть дояра по фотоэлементам. Дояр шарахнул его током и продолжал свои действия, пока не задоил Героева до смерти. Все облегченно вздохнули, потому что даже среди санитаров Нафик Аблязизович слыл садистом. Возглавил службу тут же, над неостывшим телом, более либеральный Павел Янович. На робота натравили парочку земляков-ударников и прикончили где-то в дальнем углу подвала.

...Когда Тихон Гренадеров со старшими товарищами пришел в мастерскую, брезент был налицо, но вот вместо ниток привезли китайское мулине. Пока его распутаешь да на катушку намотаешь! Оставим тружеников за их скучным делом и познакомимся с наиболее выдающимися из обитателей Заведения.

9. ИСТИННО РУССКИЙ ХАРАКТЕР


Дата добавления: 2015-08-03; просмотров: 76 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Во-первых, все сочинения святых отцов.| Медиабюджет

mybiblioteka.su - 2015-2020 год. (0.062 сек.)