Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Глава 12. За два с половиной месяца Сталину удалось восстановить здоровье и работоспособность

 

За два с половиной месяца Сталину удалось восстановить здоровье и работоспособность. И, судя по последовавшим вскоре действиям, в деталях продумать новый курс, определяемый теми трениями, которые возникли в отношениях с Вашингтоном и Лондоном. Сталин подсчитал, что далеко не все еще потеряно и при настойчивом стремлении можно восстановить прежнее единство и согласие вчерашних боевых союзников.

Вернулся в Москву он как нельзя вовремя, 17 декабря, на следующий день после открытия в столице СССР второй сессии СМИД. На ней предстояло вторично обсудить и согласовать условия мирных договоров со странами-сателлитами Германии в годы войны — Италией, Болгарией, Венгрией, Румынией, Финляндией — и установить, в случае успеха переговоров, дату созыва мирной конференции.

Уже сам состав сессии внушал оптимизм. На этот раз в ней участвовали главы внешнеполитических ведомств не пяти стран, как в Лондоне, а только трех, как и предусматривалось в Ялте и Потсдаме. От СССР — Вячеслав Молотов, от США — Джеймс Бирнс, от Великобритании — Эрнст Бевин. Видимо, и сами беседы Сталина с Гарриманом на даче под Сочи, и его предельно твердая позиция, занятая по данному вопросу, подействовали на Трумэна и заставили Белый дом и госдепартамент ослабить давление, пойти на некоторые уступки, пока лишь по процедуре.

Бирнс, поддержанный британским коллегой, продолжал настаивать на праве США вмешиваться во внутренние дела восточноевропейских государств, отказываясь тем самым признать сложившиеся сферы влияния на континенте. Он потребовал реорганизовать правительства Румынии и Болгарии, резко увеличив представительство в них демократических (подразумевалось — не коммунистических) партий, имев-

шихся в этих двух балканских странах. Более того, попытался провести как решение сессии обязательство Бухареста амнистировать всех политических заключенных, арестованных и осужденных после переворота, начиная с 23 августа 1944 г. И допустил тем грубейшую ошибку, дав Молотову возможность нанести ответный весьма тонкий удар в словесной дуэли, позволив тому объяснять прописные истины. Во-первых, в Румынии с осени минувшего года репрессиям подвергались лица, запятнавшие себя сотрудничеством с нацистами, с кликой Антонеску, которого юристы трех великих держав признали военным преступником, и члены фашистской «Железной гвардии». Во-вторых, в Болгарии 18 ноября прошли выборы в парламент, принесшие внушительную победу — более 80 процентов голосов — Отечественному фронту, блоку, включавшему, помимо коммунистов, еще земледельческий народный союз и социал-демократическую партию. Заодно Молотов напомнил, что выборов ни в Италии, ни в других западноевропейских странах пока не было.

Более сложным, так и не приведшим к общему мнению, оказалось обсуждение сроков вывода советских и американских войск из Китая. Однако данное открытое расхождение, столь сильное, что не позволило найти даже компромисс, до некоторой степени удалось компенсировать договоренностями практически по всем остальным пунктам повестки дня.



Результаты десятидневной сессии в целом оказались весьма благоприятными для Советского Союза. Было окончательно достигнуто согласие о процедуре подготовки пяти мирных договоров, определены их незыблемые условия, назначена наконец дата созыва конференции для их детального обсуждения и последующего подписания — не позже 1 мая 1946 г. Для контроля за выполнением Японией акта о капитуляции решили создать Дальневосточную комиссию, призванную заменить собою действовавшую с сентября Кон-

сультативную комиссию, а также Союзный совет. Последний должен был включать главнокомандующего союзными силами на Дальнем Востоке как председателя и четырех членов: от США, СССР, Китая и одного, общего, от Великобритании, Индии, Австралии и Новой Зеландии. Сессия объявила о своем стремлении добиться формирования в Корее Временного демократического правительства, для чего предстояло образовать специальную комиссию из представителей командования советских и американских войск, расквартированных на полуострове. Кроме того, не была оставлена без внимания и идея опеки над Кореей сроком на пять лет со стороны США, СССР, Великобритании и Китая. Наконец, нашли компромиссную форму и для разрешения спора из-за Румынии и Болгарии. Правительству первой «советовали» дать министерские посты национал-царанистской и либеральной партиям — каждой по одному. Второй рекомендовали пополнить Отечественный фронт двумя не вошедшими в него демократическими группами. При выполнении этих простых условий США и Великобритания обязывались незамедлительно признать режимы Бухареста и Софии1.

Загрузка...

Вплоть до закрытия сессии СМИД Сталин всячески воздерживался от каких бы то ни было обсуждений внутриполитических проблем в узком руководстве. Он явно выжидал прояснения ситуации в международных отношениях, чтобы потом безошибочно скорректировать свой собственный вариант курса, еще, наверное, окончательно не решив: ужесточить его или, наоборот, в зависимости от ситуации, смягчить. Сталин просчитывал, что же возможно осуществить в наступающем году, в предстоящем пятилетии из задуманного, столь неотложного и необходимого для страны и народа.

25 декабря сессия СМИД официально завершила свою работу. 28 декабря в соответствии с имевшейся договоренностью средства массовой информации трех

великих держав огласили коммюнике о ее конкретных результатах, подписанное Молотовым, Бирнсом и Бевином. А 29 декабря после многолетнего перерыва состоялось официальное, протокольное заседание ПБ ЦК ВКП(б), практически первое с осени 1940 г. Оно собралось только тогда, когда всем членам узкого руководства уже должно было стать ясно: твердая, даже отчасти жесткая линия Сталина принесла очередной желанный выигрыш, вынудила США и Великобританию все-таки признать Восточную Европу сферой жизненных интересов Советского Союза. Ну а рекомендации правительствам Румынии и Болгарии — всего лишь стремление Вашингтона и Лондона «сохранить лицо», не более того. Следовательно, подобную неуступчивую линию как наиболее плодотворную, результативную следует сохранить и в дальнейшем в международных отношениях, пренебрегая атомным шантажом.

Сталин, как можно предположить, в конце 1945 г. еще пытался не навязывать свою линию возможного поведения, а убеждать в необходимости ее других членов узкого руководства. Он предпочитал доказывать: «умеренно-консервативный» курс — единственно возможный, а «мерой» его должна служить только забота об обороноспособности страны. Сроки создания собственного ядерного оружия, средств его доставки, и ничто иное, определяют период вынужденного ужесточения. Все остальные силы, средства необходимо направить на восстановление промышленности, подъем сельского хозяйства, чтобы к концу следующего года ликвидировать карточную систему, насытить, хотя бы минимально, рынок продуктами питания, товарами широкого потребления, которых население было лишено четыре тяжких военных года, не получило и после победы.

На заседании ПБ, как уже повелось, ограничились обсуждением важнейших вопросов, в основном — поставленных Сталиным после почти трехмесячных

раздумий. И имевшие право голоса — Ворошилов, Жданов, Каганович, Калинин, Микоян, Молотов, Сталин, Хрущев, Берия, Вознесенский, Маленков, Шверник, и «приглашенные» — Булганин, Косыгин, Поскребышев, Шкирятов, Шаталин, Кузнецов дружно одобрили все внесенные предложения: Маленков — предельно рутинные, о кандидатах в депутаты ВС СССР второго созыва; Берия — об отставке с поста наркома внутренних дел «ввиду перегруженности его другой центральной работой», то есть атомным проектом, и замене его С.Н. Кругловым.

Сталиным сделал четыре предложения.

Об образовании новых наркоматов — сельскохозяйственного машиностроения и по производству строительных и дорожных машин; разделении наркомата по строительству топливных предприятий на три, также по строительству, — топливных предприятий, тяжелой промышленности, военных и военно-морских предприятий, а наркомата угольной промышленности на два региональных — западных и восточных районов СССР, что мотивировалось необходимостью улучшить и ускорить работы по восстановлению народного хозяйства. О снятии А.И. Шахурина с должности наркома авиационной промышленности из-за серьезнейшего провала данной отрасли, обнаруженного лишь после победы: отсутствия у советских ВВС бомбардировщиков дальнего действия, аналогичных американским Б-29, пока единственного средства доставки атомных бомб. О необходимости «создать группу работников, примерно в пятьдесят человек, из состава руководящих работников областей и центральных учреждений для подготовки их в качестве крупных политработников в области внешних сношений», или, говоря нормальным языком, об обучении будущих дипломатов для службы в посольствах СССР, число которых за два года увеличилось вдвое.

Еще одно предложение Сталина, прошедшее как составная часть последнего, фиксировало сложивший-

ся незадолго перед тем, в сентябре, баланс сил в узком руководстве и означало признание очередного компромисса в борьбе за власть, хотя и фигурировало всего лишь как необходимость создать «комиссию по внешним делам ПБ». Не только ее состав, но и порядок перечисления вошедших в нее лиц подчеркивал равенство двух группировок: «Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков, Жданов»2. И означал, ко всему прочему, отказ Сталина впредь единолично заниматься вопросами международных отношений, вырабатывать для них линию поведения и действий. До некоторой степени такое вынужденное признание статус-кво подтверждала и замена главы НКВД Берия Кругловым, человеком, как было хорошо всем известно, наиболее близким к Маленкову, а потому и сохраняющим столь важное в равной степени и для экономики, и для внутренней безопасности ведомство под контролем вроде бы уже не существующего «триумвирата».

О том же говорили и менее значимые, но лишь на первый взгляд, кадровые перемещения: слияние наркоматов обороны и Военно-Морского Флота в один, вооруженных сил, со Сталиным — наркомом и Булганиным — его заместителем по общим вопросам; замена в целиком зависящем лишь от Сталина, напрямую подчиненном только ему НКГБ первого заместителя наркома Б.З. Кобулова, известного своей зависимостью от Берия, на С.И. Огольцова, до того занимавшего пост наркома госбезопасности Казахстана. Вместо Круглова на пост главы НКВД Украины назначили B.C. Рясного, что позволяло Лаврентию Павловичу сохранить определенное влияние на данный наркомат. Такой же, по сути, рокировкой оказалась и замена Шахурина первым заместителем наркома боеприпасов М.В. Хруничевым, утвержденная уже 30 декабря3.

И все же Сталину так и не удалось достичь главной цели. Внося четвертое предложение — о восста-

новлении регулярных заседаний ПБ, раз в две недели по вторникам в 20—21 час4, он, скорее всего, надеялся сломать существовавший, неудобный для него механизм принятия решений, свести до минимума роль узкого руководства, где не имел большинства и которое далеко не случайно назвали на этот раз всего лишь «комиссией». Он стремился вернуть былую значимость более широкому по составу — тринадцать человек, уставному ПБ, органу, где в его поддержку обязательно проголосовало бы более половины членов.

Хотя вопрос и был единодушно одобрен, практическое выполнение этого постановления каким-то образом узкому руководству удалось затормозить. Следующее заседание высшего партийного органа состоялось через три недели, а очередное — с еще большим опозданием, лишь через полтора месяца, да и то в связи с необходимостью формально подготовить сессию ВС СССР и пленум ЦК ВКП(б).

Столь стабильная, несмотря ни на что, ситуация в Кремле, отсутствие сколько-нибудь значимых перемен в системе управления покоились не только на равновесии политических сил, но и на все еще сохранявшемся состоянии эйфории — состоянии, порожденном победой над Германией и признанием СССР одной из трех великих держав, которым дано теперь право устанавливать мировой порядок на новых основаниях, успехом московской сессии СМИД. Проникнутое оптимистическим духом «Обращение ЦК ВКП(б) ко всем избирателям» по случаю предстоящих выборов в ВС СССР, утвержденное ПБ 1 февраля 1946 г., наметило как основные задачи прежде всего скорейшее восстановление народного хозяйства, а только затем «поддержание обороноспособности», необходимость «закрепить завоеванную победу», «твердо отстаивать интересы Советского Союза», что следовало понимать как усиление влияния в странах Восточной Европы. Лишь в конце обращения, и довольно двусмысленно, содержался призыв «совместно с демократическими

силами других стран бороться за укрепление сотрудничества миролюбивых держав»5. А это можно было воспринимать как угодно — и как желание продолжать сотрудничество с союзниками по антигитлеровской коалиции, и как признание раскола мира на два лагеря. Ведь выступая 6 ноября 1945 г., Молотов под «миролюбивыми державами» имел в виду лишь страны Восточной Европы...

Все изменилось, и решительно, спустя три дня, когда в Москву поступило сообщение, перечеркнувшее прежние планы и расчеты. Известнейший американский политический обозреватель Дрю Пирсон, по сути выражавший мнение администрации президента, вдруг поведал о событии, происшедшем еще 5 сентября минувшего года, о котором заинтересованные стороны прежде хранили молчание. Пирсон сообщил, что шифровальщик посольства СССР в Канаде Игорь Гузенко «избрал свободу», попросту говоря, сбежал, изменив родине. А заодно и предал ее — раскрыл состав советской разведывательной группы, охотившейся в США, Великобритании и Канаде за секретами производства атомной бомбы. Сенсационная информация положила начало шпиономании на Западе, а вместе с нею и антисоветской истерии.

Казалось бы, у Сталина появилось веское основание принять «оргмеры» по отношению к одному из членов узкого руководства, ведь последний, 13-й пункт постановления ГКО от 20 августа 1945 г., о создании Специального комитета гласил: «Поручить тов. Берия принять меры к организации закордонной разведывательной работы по получению более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах, возложив на него руководство всей разведывательной работой в этой области, проводимой органами разведки (НКГБ, РУКА и др.)»6. Однако Сталин пренебрег прекрасной возможностью, не использовал ее для измене-

ния состава узкого руководства. Он поступил по-иному, счел более необходимым и своевременным ответить на прямой вызов Запада, открыто провозгласив ужесточение своего курса. 9 февраля на встрече с избирателями Сталин уже не говорил даже туманно о продолжении сотрудничества со вчерашними союзниками, зато намекнул: советские ученые непременно создадут ядерное оружие7. Но такое заявление, чего тогда никто не мог предположить, привело к непоправимому.

Поверенный в делах Соединенных Штатов в Москве Джордж Ф. Кеннан направил 22 февраля в Вашингтон документ, вошедший в историю как «длинная телеграмма», — аналитическую записку, игравшую решающую роль в американо-советских отношениях последующих четырех десятилетий. В ней по долгу службы он высказал свое представление о «послевоенном советском мировоззрении», а заодно предложил госдепартаменту собственный вариант практических выводов для определения политики США.

Кеннан исходил из того, что «СССР по-прежнему находится в антагонистическом «капиталистическом окружении», с которым в долгосрочном плане не может быть постоянного мирного сосуществования». Произвольно сочетая реальные факты и собственные домыслы, он приписал Кремлю следующие фундаментальные позиции: «Внутренняя политика посвящена укреплению любым способом мощи и престижа Советского государства: ...интенсивная военная индустриализация; максимальное развитие вооруженных сил, выставление напоказ, с тем чтобы поразить посторонних; постоянная засекреченность внутренних вопросов, рассчитанная на то, чтобы скрыть слабые стороны и информацию от оппонентов. Во всех случаях, когда это считается своевременным и многообещающим, предпринимаются усилия в целях расширения официальных границ советской мощи. На данный момент эти усилия ограничи-

ваются некоторыми соседними точками, которые считаются имеющими непосредственное стратегическое значение, такими, как Северный Иран, Турция, возможно Борнхольм*...

Москва рассматривает ООН не как механизм постоянного и устойчивого мирового сообщества, основанного на взаимных интересах и целях всех стран, а как арену, обеспечивающую возможность достижения вышеуказанных целей... В международных экономических вопросах советская политика будет фактически определяться стремлением Советского Союза и соседних районов в целом, доминируемых Советским Союзом, к автаркии...»

Далее Кеннан весьма пессимистически предполагал, что Москва попытается использовать все возможное для «подрыва общего политического и стратегического потенциала крупнейших западных держав... ослабления мощи и влияния западных держав в отношении колониальных отсталых или зависимых народов». Не исключил автор «длинной телеграммы» и иного, более страшного: «В случаях, когда отдельные правительства стоят на пути достижения советских целей, будет оказываться давление с тем, чтобы их сместить... В других странах коммунисты будут, как правило, стремиться к уничтожению всех форм личной независимости: экономической, политической или моральной... Будет делаться все возможное, чтобы столкнуть западные державы друг с другом...» Вывод: «Мы имеем здесь дело с политической силой, фанатично приверженной мнению, что с США не может быть достигнут постоянный модус вивенди, что является желательным и необходимым подрывать внутреннюю гармонию нашего общества, разрушать наш традиционный образ жизни, ликвидировать международное

* Борнхольм — остров в юго-западной части Балтики, территория Дании; занят частями Красной Армии 9 мая 1945 г.. эвакуированными к 5 апреля 1946 г.

влияние нашего государства с тем, чтобы обеспечить безопасность Советской власти».

Не довольствуясь чисто профессиональными, не выходящими за рамки дипломатии прогнозами, Кеннан высказал и историко-политическую оценку СССР, дал предвидение его будущего и исходящие отсюда рекомендации. Безапелляционно утверждал:

«В сравнении с западным миром в целом Советы все еще остаются значительно более слабой силой. Следовательно, их успех будет зависеть от реального уровня сплоченности, твердости и энергичности, которого сможет достичь западный мир. В наших силах влиять на этот фактор.

Успех советской системы, как формы внутренней власти, еще окончательно не доказан. Ей надо еще продемонстрировать, что она может выдержать важнейшее испытание последовательной передачей власти от одного лица или группы лиц другой. Первая такая передача произошла в связи со смертью Ленина, и ее последствия потрясали советское государство в течение 15 лет. Вторая передача состоится после смерти Сталина или его ухода в отставку. Но даже это не будет последним испытанием. В связи с недавней территориальной экспансией советская внутренняя система будет и сейчас испытывать ряд дополнительных напряжений, которые в свое время легли тяжким бременем на царизм. Здесь мы убеждены, что никогда со времен гражданской войны русский народ в своей массе эмоционально не был более далек от доктрин коммунистической партии, нежели сейчас. Партия в России стала сейчас величайшим и, на данный момент, чрезвычайно успешным аппаратом диктаторской власти, однако она перестала быть источником эмоционального вдохновения. Таким образом, не следует считать доказанными внутреннюю прочность и эффективность движения»8.

Телеграмма Кеннана вместе с оценками Объединенного разведывательного комитета и Комитета на-

чальников штабов США утвердила президента Трумэна во мнении, что ближайшей целью Советского Союза является не укрепление своей национальной безопасности, не укрепление политического влияния в странах, прилегающих к его границам, и прежде всего в Восточной Европе, а захват новых территорий. Не исключено — и всей Европы вплоть до Атлантики. А вместе с тем и других регионов мира, где у США имелись свои стратегические интересы. Возможно, Маньчжурии, откуда все еще не были выведены части Красной Армии и которую постепенно занимали коммунистические силы — о том с начала года генерал Джордж Маршалл, личный посланник президента в Китае, с беспокойством сообщал Трумэну. Или, может быть, захват Ирана, давно привлекавшего США своими колоссальными запасами нефти, на долю которых теперь настойчиво притязал и Советский Союз.

Должно было повлиять на позицию президента Соединенных Штатов и то, что он, в отличие от Кеннана, не был знаком с содержанием речи Сталина, произнесенной на встрече с избирателями, не знал, что глава правительства СССР, отвечая на риторический, самому себе заданный вопрос — каковы же основные итоги войны, ответил далеко не так, как интерпретировалось в «длинной телеграмме». Сталин в свойственной ему дидактической манере назвал, четко выделив, три таких итога: победили «наш советский общественный строй», «наш советский государственный строй», «наша Красная Армия». Коммунистической же партии отвел подчиненную, чисто хозяйственную роль. Не желая даже вспоминать о ГКО, Сталин заявил: партия обеспечила «материальную возможность победы». Говоря же о планах восстановления экономики, он снова связал их разработку с ВКП(б).

Трумэн, разумеется, об этом не знал. Ему приходилось довольствоваться лишь той информацией, которую предоставляли другие, и потому он вскоре солидаризировался с Черчиллем, еще с 1943 г. вынашивав-

шим идею создания Западного союза как противовеса мощи СССР в Европе. Идея эта начала обретать новые формы. 5 марта экс-премьер Великобритании выступил в Вестминстерском колледже небольшого миссурийского городка Фултон в присутствии, а следовательно, при пока молчаливом одобрении Трумэна. Со всей страстной убедительностью профессионального оратора он обрушился на внешнюю политику Москвы; как бы следуя сценарию, предложенному Кеннаном, обвинил СССР в экспансионизме, в уже совершенном захвате всей Восточной Европы, над которой опустился «железный занавес». И потому Черчилль, опять же в полном соответствии с рекомендациями американского дипломата, призвал англо-саксонские страны объединиться, используя имевшуюся монополию на ядерное оружие, незамедлительно дать отпор агрессивным замыслам Советского Союза.

Сталину вновь пришлось вступить в полемику, только на этот раз — открытую. 13 марта он дал интервью газете «Правда», расценив в нем выступление Черчилля как «опасный акт, рассчитанный на то, чтобы сеять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество». Не довольствуясь столь резким выпадом, Сталин добавил: «Установка г. Черчилля есть установка на войну, призыв к войне с СССР». Категорически отвергнув обвинения в экспансионизме, он в который раз повторил, обращаясь прежде всего к лидерам Запада, то, о чем неустанно твердил с декабря 1941 г.: «Советский Союз, желая обезопасить себя на будущее время, старается добиться того, чтобы в этих странах (восточноевропейских. — Ю. Ж.) существовали правительства, лояльно относящиеся к Советскому Союзу»9.

Неделю спустя, воспользовавшись просьбой корреспондента Ассошиэйтед Пресс ответить на его вопросы, Сталин фактически отверг еще одно обвинение Кеннана в адрес СССР. Он дал следующее понимание Кремлем роли и значимости ООН: «Она является

серьезным инструментом мира и международной безопасности. Сила этой международной организации состоит в том, что она базируется на принципе равноправия государств, а не на принципе господства одних над другими». А заодно Сталин высказал и свое видение всей международной ситуация: «Я думаю, что "нынешнее опасение войны" вызывается действиями некоторых политических групп, занятых пропагандой новой войны и сеющих, таким образом, семена раздора и неуверенности»10.

Но, обращаясь к международным проблемам, к конкретным заявлениях западных лидеров, Сталин ни разу не осудил политику официальных Вашингтона и Лондона. Делал он это вполне сознательно, ибо все еще надеялся на лучшее — на сохранение в обозримом будущем прежних отношений с США и Великобританией. Сталин даже уклонился от комментариев в связи с по меньшей мере странным и неожиданным выступлением исполнявшего обязанности госсекретаря Дина Раска на одной из пресс-конференций, 22 января. На ней тот, сугубо должностное лицо, позволил себе заявить: Курильские острова являются всего лишь зоной временной оккупации Советского Союза и об их передаче под постоянную юрисдикцию Москвы речь, мол, никогда не шла. Опровергать столь противоречащее договоренностям мнение государственного департамента США пришлось советским средствам массовой информации. Почти сразу же, 27 января — сообщением ТАСС, а две недели спустя — в газете «Известия», публикацией Ялтинского соглашения глав трех великих держав, связанного с судьбою дальневосточного региона11.

Резко, чуть ли не катастрофически ухудшившаяся ситуация в мире, грозившая если и не действительно войной со вчерашними боевыми союзниками, то практически полным разрывом дружественных отношений с ними, означала полный провал внешнеполитической стратегии Сталина, ошибочность избран-

ного им курса. Она требовала либо серьезнейшей переоценки сделанного, корректировки избранной ранее линии поведения, либо нового витка ужесточения. Сталин, как продемонстрировали события на вершине власти, избрал второе — пошел на очередной дворцовый переворот и поспешил избавиться от понимавших происшедшее соратников-соперников, прежде всего от Молотова и Маленкова.

Первый послевоенный пленум ЦК ВКП(б) собрался 18 марта. Он рассмотрел только два вопроса: дежурный — «о сессии Верховного Совета Союза ССР», то есть о формировании его Президиума и Совнаркома, который решено было переименовать в Совет Министров (СМ), и экстраординарный — «организационный», подразумевавший серьезнейшие кадровые перестановки.

Сначала достоянием гласности в сознательно искаженном виде стала информация по первому вопросу. Сессия ВС СССР 19 марта, как от нее и требовалось, без обсуждения приняла отставку старого правительства и утвердила состав нового. Для всех его огласили в следующем порядке: председатель — Сталин, его заместители — Молотов, Берия, Андреев, Микоян, Косыгин, Вознесенский, Ворошилов, Каганович12. Иными словами, все те же члены ГКО и ОБ СНК, только без Булганина, Маленкова и Шверника (последнего тогда же избрали председателем ПВС СССР вместо ушедшего в отставку из-за серьезного ухудшения здоровья Калинина), но зато с возвращенным из политического небытия Ворошиловым.

Реальная же власть, подлинное руководство высших исполнительных органов оказались скрытыми ото всех. В соответствии с решением ПБ, утвердившим строго секретное постановление СМ СССР от 20 марта, «вместо существующих двух оперативных бюро Совнаркома Союза ССР» было образовано единое бюро Совета Министров (БСМ), включившее всех за-

местителеи председателя СМ. Однако главой БСМ оказался не названный вторым на сессии и в газетных публикациях Молотов, а Берия, заместителями — Вознесенский и Косыгин13.

Неделей позже, 28 марта, окончательно распределили обязанности между всеми заместителями главы правительства. Самым существенным здесь оказалось то, что Берия, в дополнение к должности фактического премьера и руководителя атомного проекта, поручили еще «наблюдение за работой» МВД, МГБ и Министерства госконтроля. Столь огромные полномочия и сделали Лаврентия Павловича — ожидать этого следовало после событий, связанных с «делом Гузенко», — вторым человеком в государственных структурах. По сути, ему, и только ему, была дана возможность официально контролировать деятельность всего бюрократического аппарата страны, решать судьбы не только рядовых граждан, но и тех, кто находился с ним на «одном уровне». Положение Молотова резко понизилось. Его функции, как и в мае 1941 г., ограничились лишь руководством МИДом14, но, как следовало из факта существования Комиссии по внешней политике ПБ, под постоянным и неусыпным контролем последней. Маленкова же просто лишили того государственного поста зампреда СНК СССР, который он занимал последние три года.

Такие же серьезнейшие перемены затронули и партийные структуры, высшие органы партии — Секретариат, ОБ и ПБ. Официальное сообщение о пленуме, опубликованное газетами и переданное по радио 20 марта, зафиксировало якобы лишь рутинные перестановки: пополнение состава членов ПБ Берия и Маленковым, кандидатов в члены ПБ — Булганиным и Косыгиным. Менее существенные изменения — в ОБ: замена в Секретариате умершего почти год назад главного идеолога военной поры Щербакова и «аграрника» Андреева первыми секретарями Ленинградской

и Московской парторганизаций А.А. Кузнецовым и Г.М. Поповым15.

Общедоступная информация, как всегда, скрыла и причины перемен, и конкретные обязанности новых секретарей, определенные к тому же лишь месяц спустя, 13 апреля, на четвертом по счету послевоенном протокольном заседании ПБ. В тот день коренная реконструкция аппарата ЦК, начатая еще на XVIII съезде партии, наконец завершилась упразднением последних производственно-отраслевых отделов — сельскохозяйственного и транспортного. Теперь деятельность Секретариата ограничилась теми вопросами, которые решили оставить за партией: подбором и расстановкой кадров, пропагандой и агитацией, проверкой работы местных парторганизаций, а также связями с зарубежными компартиями, а точнее — мягким воздействием на них. Новым задачам соответствовала и новая структура партаппарата. Она включала два управления — кадров, пропаганды и агитации, два отдела — оргинструкторский и внешней политики. Почти полностью их руководство было обновлено, а сами они иначе распределены между секретарями — для контроля за ними.

Маленков утратил свою особую роль, определявшуюся тем, что он, как и Сталин, совмещал высшие должности и в партийных, и в государственных структурах. Если до Пленума он являлся вторым секретарем и одновременно членом ГКО, а затем зампредом одного из ОБ СНК, то теперь Маленков не только не входил в состав БСМ, но и лишился поста главы УК. Отныне в его обязанности входили лишь «вопросы руководства работой ЦК компартий союзных республик, подготовка вопросов к Оргбюро и председательствование на заседаниях последнего».

На ключевом партийном посту оказался новичок в Москве Алексей Александрович Кузнецов (в кулуарах обычно его называли «Кузнецов ленинградский»). Именно к нему перешло «руководство Управлением

кадров ЦК ВКП(б)», ведение «работой в области распределения кадров в партийных, советских и хозяйственных организациях; подготовка вопросов к Секретариату ЦК ВКП(б) и председательствование на заседаниях последнего; вопросы руководства работой обкомов партии областей, входящих в РСФСР». Вместе с тем Кузнецов стал и начальником УК.

Жданову на этот раз удалось подтвердить свои позиции, которые он занял сразу после возвращения в столицу в начале 1945 г. Ему совершенно официально передали «руководство Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и работой партийных и советских организаций в области пропаганды и агитации (печать, издательства, кино, радио, ТАСС, искусство, устная пропаганда и агитация); руководство отделом внешней политики». Но в отличие от Кузнецова Жданова не назначили начальником УПиА, оставили этот пост за Г.Ф. Александровым. Скорее всего, с согласия и по желанию самого Жданова.

Единственный из четырех секретарей, Г.М. Попов, не получил никаких «определенных обязанностей по ЦК». Подобное исключение традиционно объяснялось большой занятостью «по руководству Московской партийной организацией и Моссоветом».16

Сохранившие самостоятельность отделы были поручены новым в аппарате ЦК людям, только что переведенным на работу в Москву. Отдел внешней политики вместо Георгия Димитрова, уехавшего на родину, в Болгарию, в ноябре возглавившего правительство этой страны, — М.А. Суслову, отозванному из Вильнюса. Оргинструкторский — Н.С. Патоличеву, более семи лет возглавлявшему сначала Ярославский, а затем Челябинский обком и горком.

Подобные перемены, неожиданное для всех и на редкость скоропалительное возвышение Кузнецова, не только молодого, но и мало кому известного функционера, всего год проработавшего первым секретарем Ленинградского обкома и горкома, объяснялось про-

сто. Сталин перестал скрывать от ближайшего окружения озабоченность надвигавшейся старостью и ухудшившимся состоянием здоровья. Вместе с тем он стремился сделать все, чтобы его курс был продолжен и без него. Сталин дал понять всем: своим преемником на посту первого секретаря видит не Маленкова и даже не верного Жданова, а Кузнецова, потому и наделяет его столь огромными полномочиями, предоставляет возможность проявить себя, подтвердить правильность выбора.

Но на том ураган, обрушившийся на вершину власти, не стих, а продолжал бушевать с той же силой, все больше и больше угрожая тем, кто совсем недавно был уверен в стабильности своего положения. В конце апреля был арестован бывший нарком авиапромышленности, поначалу пониженный до должности зампреда СМ РСФСР, А.И. Шахурин, а вместе с ним командующий ВВС А.А. Новиков и два заведующих отделами УК, занимавшихся кадровыми вопросами авиа- и моторостроения. Этот инцидент дал основание на очередном заседании узкого руководства, 4 мая, формально дискредитировать Маленкова и вывести его из Секретариата17. Но все же весьма возможное для тех лет и подобных случаев снятие Маленкова со всех остальных постов не последовало, более того, его оставили и в составе ПБ и ОБ.

В тот же день было принято еще одно важное решение, на этот раз направленное против Берия. Без каких-либо мотивов и объяснений В.Н. Меркулова, работавшего под началом Лаврентия Павловича с начала 20-х годов, сместили с должности министра госбезопасности, которую он занимал два с половиной года. Его преемником стал B.C. Абакумов18, начальник Главного управления контрразведки «СМЕРШ», с апреля 1943 г. структурной части НКО, а потому подчиненный по службе непосредственно Сталину, потерявший все былые связи с прежним начальником по НКВД. Подобная мера весьма серьезно ослабила позиции Бе-

рия и в то же время дала преимущества новому начальнику УК Кузнецову.

Возникшая неустойчивость в узком руководстве мгновенно привела к очередному всплеску борьбы за лидерство, принявшему форму закулисных интриг.

Опираясь на решение ПБ от 13 апреля о недостатках в идеологической работе, Жданов и его старый протеже, верный сторонник Г.Ф. Александров, попытались максимально выгодно для себя использовать ситуацию неопределенности. Они обвинили основную массу руководителей обкомов и крайкомов в вопиющем непрофессионализме, политической неграмотности, а ряд республиканских ЦК, и прежде всего Украины, даже в потворстве буржуазному национализму. Данные, свидетельствовавшие об этом, были оглашены на совещании в УПиА, а также в обстоятельных записках19, которые благодаря целенаправленной поддержке Жданова вскоре начали принимать форму важных по значению постановлений ЦК. И затрагивали они не столько идеологические, сколько кадровые вопросы.

Первым и решающим в данной серии явилось принятое 8 июля постановление «О росте партии и о мерах по усилению партийно-организационной и партийно-политической работы с вновь вступившими в ВКП(б)». Именно оно и могло в случае необходимости, послужить основанием для осуществления дальнейших кардинальных мер, и прежде всего — запланированных на ближайшее будущее экзаменов, проверки теоретических знаний у всех без исключения членов партии. Мотивировалось такое предложение тем, что 67,2 процента коммунистов, включая работников обкомов и крайкомов, не имели даже среднего образования. Вместе с тем предусматривалось и сокращение приема в партию служащих, которые на 1 января 1946 г. составили уже 47,6 процента, то есть чуть ли не половину от общей численности ВКП(б)20.

В развитие этого постановления 2 августа было принято еще одно — «О подготовке и переподготовке

руководящих партийных и советских работников». В нем содержалось требование обязательного обучения всех партийных функционеров, в зависимости от занимаемой должности и имевшегося образования — двух- или трехлетнего21. Для выполнения этой задачи были созданы Высшая партийная школа, Академия общественных наук, а также восстановлена Военно-политическая академия.

Такой подход к решению кадровых вопросов неизбежно должен был сделать уже УПиА, а не УК ключевым в аппарате ЦК. Вместе с тем выявленные факты, хотя и не включенные в текст постановлений, по сути, продолжали старую, начатую еще до войны линию Маленкова и ставили под сомнение компетентность А.А. Кузнецова, так и не обратившего ни малейшего внимания на столь угрожающее явление.

Одновременно Жданов и Александров сделали еще один, весьма характерный для «аппаратных игр» ход, призванный обезопасить их от возможной критики со стороны. Они подготовили весной и провели через ПБ и ОБ во второй половине 1946 г. ряд весьма острых постановлений по идеологическим вопросам: о недостатках в работе газет «Правда», «Известия», «Труд», Радиокомитета, Министерства кинематографии, Объединенного государственного издательства (ОГИЗ), в литературно-художественной критике. Но в этих документах, внешне предельно самокритичных, они сумели поставить акцент на все тот же вопрос подбора и расстановки кадров.

Такие действия резко усилили позицию Жданова. 2 августа последовало решение ПБ, согласно которому уже именно на него, а не на Кузнецова возлагалось председательствование на заседаниях ОБ и руководство работой Секретариата22. Иными словами, Жданов был признан вторым лицом в партии и вновь, как это уже было до войны, стал вместе со Сталиным подписывать совместные постановления СМ СССР и ЦК ВКП(б).

Тем же решением ПБ функции Маленкова по руководству ЦК компартий союзных республик, утраченные им еще 4 мая, возложили на введенного в Секретариат Н.С. Патоличева, чей отдел был повышен в статусе и преобразован в Управление по проверке партийных органов23. Сам же Маленков в тот день был возвращен из трехмесячной опалы, его утвердили заместителем председателя СМ СССР, членом БСМ, отвечающим за деятельность министерств промышленности средств связи, электропромышленности, связи24, тем самым вернув его на вершину власти, но серьезно сузив полномочия, ограничив их только сферой государственных, экономических структур управления.

И все же все эти назначения, перераспределения обязанностей так и не привели к хотя бы слабому, пусть неустойчивому, но равновесию сил в узком руководстве. Напротив, его продолжали раздирать непримиримые противоречия, порожденные ущемлением былых прав Молотова, Берия, Маленкова, но в еще большей степени — неуемными амбициями Кузнецова, не желавшего смириться со столь быстрым проигрышем позиций Жданову. Невольно внес свою лепту в неутихавшие интриги и Сталин.

Поздней весной 1946 г. Иосиф Виссарионович мог подвести некоторый итог результатов своего внешнеполитического курса, соотнести число побед и поражений.

Да, демаркирована новая западная граница. Удалось добиться от Вашингтона и Лондона окончательного признания стран Восточной Европы, включая и Польшу, сферой жизненных интересов, зоной национальной безопасности Советского Союза. На том все успехи и ограничивались. Неудач оказалось гораздо больше.

Под жесточайшим прессингом — Иран 9 января поставил перед Советом Безопасности вопрос о вмешательстве СССР в его внутренние дела, из-за реше-

ния третьей, лондонской сессии СМИД 2 марта, после вручения Кеннаном ноты США 6 марта — части Красной Армии из Ирана все же пришлось срочно эвакуировать к 9 мая. Причем не было ни малейшей уверенности в том, что автономные режимы Южного Азербайджана и Северного Курдистана сумеют выстоять без столь необходимой им прямой поддержки. Правда, небывало длительный, продолжавшийся с 12 февраля по 3 марта визит тегеранского премьера Кавам эс-Салтане, казалось, привел к достижению главной цели Москвы — к появлению на свет проекта договора о создании смешанного Ирано-советского общества по разведке и эксплуатации нефтяных месторождений. Однако рассматривать и утверждать его меджлис только в конце октября, лишь после того, как ни одного советского солдата на иранской территории не останется.

Столь же удручающее положение приходилось констатировать и в остальных, имеющих стратегическое значение для СССР регионах вдоль южных его границ. Турция, как и прежде, не торопилась соглашаться возбуждать вопрос о пересмотре режима навигации в Черноморских проливах, не реагировала на попытки оказать на нее моральное давление ни со стороны Москвы, ни тем более Тбилиси и Еревана. Пришлось прекратить открытую помощь Восточно-Туркестанской республике, признав верховенство власти в Синьцзяне за центральным правительством, за Чан Кайши. Оставили советские воинские части и Маньчжурию — к 3 мая, успев все же помочь двум армиям Мао Цзэдуна установить там, включая такие важные центры, как Харбин, Чанчунь, Шэньян (Мукден), свой абсолютный контроль. Но американские войска и флот тем не менее оставались в Китае, демонстрируя свою доминирующую роль во всем Северо-Тихоокеанском бассейне.

Усугубляло неудачи на международной арене еще и то, что расчеты отменить к концу 1946 г. карточную

систему не оправдались. Страшная, небывалая засуха, обрушившаяся на огромные районы страны, те самые, по которым во время войны дважды прошел безжалостный каток боевых действий, — на Молдавию, Украину, Северный Кавказ, Поволжье, привели не просто к неурожаю — к голоду, о котором приходилось молчать, дабы не давать повода Западу заговорить о слабости советской системы, не позволить США предложить свою экономическую помощь, оказывая тем самым своеобразное политическое давление на СССР. Из-за только что развернувшихся работ по созданию атомной бомбы — лишь в мае 1946 г. был организован отечественный центр ядерного оружия, город, вскоре названный «Арзамас-16», — потребовавших гораздо больше сил и средств, нежели поначалу предполагали, нечего было и думать о подъеме жизненного уровня населения. Словом, пришлось отказаться от всех прокламированных в феврале планов.

Пытаясь любым способом, даже явно иррациональным, компенсировать столь вопиющий провал своего курса прежде всего в глазах населения СССР, Сталин на заседании ПБ 13 апреля попытался сделать козлом отпущения все то, что называлось сферой идеологии, — печать, издательства, литературно-художественные журналы, ССП, театры, даже музеи. Он выступил с большой речью о «признании работы в области идеологии как работы, имеющей серьезные недостатки и серьезные провалы». Не ограничившись общими рассуждениями, Сталин привел конкретные примеры: отметил, что «даже сама "Правда"» не высказывается ни по одному вопросу внешней политики»; как негативное явление оценил творчество режиссера Александра Таирова, руководителя Московского камерного театра; разбирая произведения, опубликованные в «толстых» журналах, самым худшим из них назвал «Новый мир», счел ошибкой появление в «Звезде» повести Григория Ягдфельда «Дорога времени». Не забывая ни на минуту об усиливавшейся словесной

дуэли с Вашингтоном и Лондоном, Сталин высказал необычное предложение: «Нельзя ли иметь в Ленинграде орган "оппозиции", чтобы критиковать союзников и своих».

Но, что бы ни затрагивал Сталин в своем выступлении, почти все сводил к отсутствию настоящей критики. «Никакой критики у нас нет, — заметил он, говоря о литературе, — и те критики, которые существуют, являются критиками на попечении у тех писателей, которых они обслуживают, рептилиями по дружбе. Задача их заключается в том, чтобы хвалить кого-либо, а всех остальных ругать». Как панацею он предложил критику «объективную, независимую от писателей». А «маховиком, который должен завертеть все это дело, должно явиться Управление пропаганды». Сталин дал последнему на подготовку необходимых мероприятий три месяца25.

Точно в назначенный срок, 15 июля, УПиА утвердило на Секретариате план своей предстоящей работы. Среди прочего — подготовка для внесения «на рассмотрение ЦК» постановлений об улучшении содержания литературно-художественных журналов, о репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению, о производстве художественных кинофильмов в 1946—1947 годах, а также об организации собственного издания. Последнее оказалось сделать проще всего. Уже 26 июля ОБ утвердило документ, в соответствии с которым и начала выходить вскоре ставшая одиозной газета «Культура и жизнь» — орган УПиА, тот самый, который, по замыслу Сталина, предназначался для «критики союзников и своих». Разумеется, не в политическом, а лишь идеологическом плане26.

Затем началась работа над еще тремя постановлениями, которым, чего никто не мог и предположить, предстояло сыграть трагическую роль в судьбе Михаила Зощенко и Анны Ахматовой. Готовя очередные документы, сотрудники управления, Александров и Жданов отнюдь не жаждали крови, не стремились

кого-либо из прозаиков, поэтов, драматургов, театральных и кинорежиссеров обречь на заклание, сделать ритуальной жертвой. Нужды в том не было никакой, да и вся вот уже шестилетняя практика Александрова, хорошо понимавшего Жданова, знавшего его стиль и методы работы, исключала подобное решение. Стремились оба к иному: доказать, что без руководства и контроля со стороны УПиА деятели литературы и искусства неизбежно будут допускать серьезнейшие просчеты, и не только идеологические, но и чисто профессиональные, художественные.

Именно таким духом и были проникнуты первые варианты проектов двух постановлений — «О неудовлетворительном состоянии журналов "Звезда" и "Ленинград"», «О состоянии репертуара драматических театров» и сопровождавшие их «записки». Строго следуя указаниям Сталина, авторы проектов внесли лишь одну поправку: худшим объявили не московский «Новый мир», а ленинградскую «Звезду». Да еще решили, что требуемое сокращение числа литературно-художественных изданий проще всего осуществить за счет ликвидации самого «тонкого» из них, распространявшегося только в городе на Неве, — «Ленинграда».

В обеих записках приводились десятки негативных примеров. Просто низкого художественного уровня — произведения Г. Гора, Г. Ягдфельда, А. Штейна, В. Кнехта, Л. Малюгина, Л. Борисова, С. Спасского, М. Слонимского, И. Сельвинского, С. Варшавского и Б. Реста, Д. Острова; «упадочности, ущербности» — стихи А. Ахматовой, И. Садофьева, М. Комиссаровой; «порочности, неразумности» — М. Зощенко (но о нем пока всего три фразы!); «пустоты, безыдейности» — пьесы В. Масса и М. Червинского, братьев Тур и Л. Шейнина, Н. Погодина, других. В проекте о репертуаре осуждались среднеазиатские и закавказские театры за чрезмерное увлечение исторической тематикой, ложное возвеличивание местных национальных героев далекого прошлого: российские — за засилье на

их сценах крайне слабых и к тому же являющихся «образцами буржуазной салонной драмы» пьес американских, английских, французских авторов.

Не довольствуясь таким узким подходом, «записка» о репертуаре значительно расширяла круг виновных, не ограничивая его лишь драматургами и театрами. В ней отмечалась: «По вине Комитета по делам искусств в театрах наблюдается стремление ставить сомнительные пьесы западных драматургов. Эти спектакли пришлось запретить уже после того, как театры их поставили, затратив на постановку огромные средства». И далее: «Совершенно справедливо указывают некоторые драматурги (Крон, Погодин) на то, что количество инстанций и людей, участвующих в приеме пьес и их апробации, чрезвычайно велико. В Комитете по делам искусств, реперткоме, республиканском управлении искусств, в литературных отделах театров, в военных и общественных организациях находятся в общей сложности десятки людей, имеющих право «задерживать» пьесы и вносить поправки в них. Многие из этих контролеров слишком прямо, непосредственно и упрощенно понимают роль театрального искусства в системе пропагандистской, агитационной работы и толкают драматургов на путь поверхностного отражения злободневной действительности»27.

Казалось, с утверждением всех проектов постановлений проблем не должно возникнуть, но буквально за 48 часов до начала заседания ОБ, назначенного на 9 августа, где и намечалось рассмотреть три документа УПиА, Жданов получил некое указание от «секретариата» (от кого — всех, Сталина, Кузнецова, Патоличева, Попова? или только от Сталина? но тогда почему не было ссылки прямо на него?). Его обязали срочно заменить план производства кинофильмов на зубодробительную критику только что созданной Л. Луковым второй серии картины «Большая жизнь», осудить ее так, чтобы появилось достаточно убедительное основание для запрещения выпуска фильма

на экраны страны28. На самом же заседании ОБ при обсуждении первого пункта повестки дня — состояния журналов «Звезда» и «Ленинград» — без какого-либо внешнего повода разыгралась драма, породившая бытующую поныне легенду о «ждановских постановлениях».

Все началось с того, что ответчики — представлявший «Звезду» В. Саянов, редактор «Ленинграда» Б. Лихарев и ответственный секретарь ленинградского отделения ССП А. Прокофьев не пожелали принять обычные в таких случаях правила игры. Они отказались, как это было положено, лишь каяться, признавая любые, самые надуманные обвинения, обещать сделать все, чтобы исправить их и больше не повторять, дружно не соглашались, ко всему прочему, с закрытием любого из двух литературных журналов, издававшихся в их городе. Возможно, они понадеялись на сочувствие, поддержку «земляков» — Жданова и Кузнецова, может быть, решили, что те просто не дадут их в обиду, защитят от нападок УПиА. Но, как бы то ни было, именно такое поведение критикуемых, странное и необычное для данного форума, изменило ход заседания, придало ему почти с самого начала характер не доброжелательного обмена мнениями, а острой, даже злой, переходящей на личности перепалки. И в ней незаметно изменилась и суть дискуссии, и предмет обсуждения.

Совершенно случайно всплыл вопрос о принадлежности журналов. Почему это они вдруг перестали являться органами ССП и оказались в подчинении ленинградского отделения последнего? Да еще обнаружилось, что о происшедшем знал Ленинградский горком. Он же, как выяснилось, санкционировал, притом совсем недавно — 26 июня, и пересмотр редколлегии «Звезды», введение в ее состав не раз уже поминавшегося на заседании ОБ отнюдь не положительно Зощенко. Оправдываясь, первый секретарь ЛГК и ЛОК П.С. Попков, не представляя последствий своих слов,

заявил: «Я давал по этому поводу справку т. Кузнецову». А вынужденный ответить на вопрос Маленкова: «Зачем Зощенко утвердили?» — малодушно свалил вину на второго секретаря Я.Ф. Капустина.

Так обозначился, незаметно для большинства участников заседания, совершенно новый аспект проблемы — чисто политический, напрямую связанный с деятельностью секретаря ЦК А.А. Кузнецова. У его противников-соперников, Жданова и Маленкова, появилась пока еще весьма зыбкая возможность возложить именно на него ответственность за обнаруженные недостатки. Ведь не кто иной, как он, курировал работу всех обкомов РСФСР, в том числе и ленинградского. Ну а если серьезных просчетов окажется больше, чем полагали сотрудники УПиА, если эти просчеты будут выглядеть более серьезными, то и вина Кузнецова соответственно возрастет. Однако сделать это было не так просто, и потому ОБ принятие решения отложило, поручило специально образованной комиссии в обычном для таких случаев составе — А.А. Жданов (созыв), А.А. Кузнецов, Н.С. Патоличев, Г.М. Попов, Г.М. Маленков, Г.Ф. Александров, П.О. Попков, В.М. Саянов, Б.М. Лихарев, А.А. Прокофьев, Н.С. Тихонов (первый секретарь правления ССП), И.М. Широков (зав. Отделом пропаганды ЛГК) и В.В. Вишневский, ленинградский писатель, резко критиковавший работу журналов, — «на основе обмена мнениями на заседании Оргбюро разработать проект постановления ЦК ВКП(б) о коренном улучшении журнала «Звезда».

Обсуждение следующего вопроса — второй серии кинокартины «Большая жизнь», проходило более спокойно: режиссер Л. Луков и автор сценария П. Нилин не перечили докладчику. Как и ожидали от них, они полностью признали свои ошибки, покаялись, выразили готовность незамедлительно доработать картину с учетом всех до единого высказанных замечаний. Потому-то и подводить итог для ОБ стало проще. Его постановление гласило: «1. Выпуск на экран фильма

«Большая жизнь» (вторая серия) запретить. Поручить Секретариату ЦК ВКП(б), на основе состоявшегося обмена мнениями, разработать проект постановления ЦК ВКП(б), излагающий мотивы запрещения фильма.3 Поручить художественному совету Министерства кинематографии представить свои соображения о возможности исправления кинофильма «Большая жизнь».

Ну а к концу дня, когда перешли к третьему вопросу, о репертуаре драматических театров, страсти уже окончательно улеглись, и проект постановления, подготовленный загодя в УПиА, практически был утвержден29.

За кулисами же ОБ волнение не улеглось, даже усилилось, ибо с журналом «Звезда» невольно оказалась связанной и судьба Кузнецова. Происходило то, что вскоре круто изменило ход событий.

На следующий день, 10 августа, Кузнецову от министра госбезопасности B.C. Абакумова поступила «Справка на писателя Зощенко Михаила Михайловича», составленная в тот же день и, судя по правилам делопроизводства, присущим ЦК, явно явившаяся результатом непременного запроса Кузнецова. В ней, уже в четвертом абзаце, содержалась политическая оценка: «На протяжении ряда лет Зощенко характеризуется как писатель с антисоветскими взглядами, критикующий политику партии в области литературы и искусства». Но — любопытнейшая деталь! — в справке МГБ не было ни слова о постановлении ЦК от 2 декабря 1943 г., в котором Зощенко осуждался за повесть «Перед восходом солнца»30. Отсутствовало упоминание о столь важном факте и еще в одном документе, также посвященном Зощенко, не имеющем ни адреса, ни подписи, написанном в стиле, свойственном лишь сотрудникам МВД или МГБ. В нем «прослеживались связи» писателя-сатирика, отмечалось, что наиболее близки с ним Саянов, Прокофьев. Слонимский, Каверин и Никитин, указывалось, что

именно говорит Михаил Михайлович «в беседах среди своего близкого окружения», констатировалось со ссылкой на Малую советскую энциклопедию, что «хорошие взаимоотношения между Зощенко, Слонимским и Кавериным относятся еще к 1926 г., к периоду существования созданной этими лицами группы "Серапионовы братья", представляющей собою идеологически и политически вредную оппозицию в писательской среде»31.

Пока нельзя с полной уверенностью сказать, насколько основополагающими стали эти документы при подготовке окончательного варианта постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград». Но можно утверждать: они далеко не случайно оказались в досье Управления пропаганды, посвященном ленинградским журналам. И, несомненно, существует прямая связь между полученной 10 августа Кузнецовым справкой (а может быть, и другими аналогичными материалами слежки), пересланной им в УПиА, и тем, что 12 августа у Сталина состоялась беседа со Ждановым и Кузнецовым. Жданову пришлось занести в записную книжку важное указание:

«Раздраконить. Смену произвести активн. сотрудн. Еголина поставить. Хулиганскую речь(выделено мною. — Ю. Ж.32. После этого Александров смог наконец подготовить тот вариант текста постановления, который и оказался, в конце концов, утвержденным. Правда, на тот день, 12 августа, он содержал не тринадцать, а двенадцать пунктов. В том числе: «4. Утвердить главным редактором журнала «Звезда» тов. Еголина А.М. с сохранением за ним должности заместителя начальника Управления пропаганды ЦК ВКП(б)...6 Отменить решение Ленинградского горкома от 26 июня с. г. о редколлегии журнала «Звезда», как политически ошибочное. Объявить выговор второму секретарю горкома тов. Капустину Я.Ф. за принятие этого решения.7 Снять с работы секретаря по пропаганде и заведующего отделом пропаганды и аги-

тации Ленинградского горкома тов. Широкова И.М., отозвав его в распоряжение ЦК ВКП(б)».

К сожалению, происшедшее пока можно истолковать лишь предположительно. Скорее всего, Кузнецову удалось оправдаться перед Сталиным, доказать, навязав именно такой взгляд на всю проблему, что в писательской среде Ленинграда давно уже, с тех времен, когда первым секретарем там еще был Жданов, зрели «нездоровые настроения», а подпитывали их прежде всего Зощенко с его «антисоветскими взглядами» да Ахматова с ее «упадочничеством». А потому если и искать виновного, то им должен стать не кто иной, как Жданов. Весьма возможно, Сталин не захотел делать ответственным за выявленные неполадки Жданова, дискредитировать его по столь, в общем, ничтожному поводу, но все же согласился в принципе с Кузнецовым и поручил исправление сложившегося положения своему старому, испытанному другу и соратнику. Только этим и можно объяснить появление, но уже 14 августа, последнего, 13-го пункта постановления — «командировать т. Жданова в Ленинград для разъяснения настоящего постановления ЦК ВКП(б)»33. Каким же должно было стать «разъяснение», Жданов хорошо знал — «хулиганская речь». Уже 15 августа ему предстояло выполнить неблагодарную миссию, роль обскуранта, гонителя интеллигенции, сделать то, на что, весьма вероятно, хотели обречь Кузнецова.

Нанести прямой удар по Кузнецову противникам так и не удалось. Схватка закончилась в его пользу, а испить чашу страданий пришлось Зощенко и Ахматовой, Капустину и Широкову, оказавшимся пешками в чужой большой игре. Именно так зародилось страшное «ленинградское дело», которое было раскручено через два с половиной года.

Новые постановления ЦК по идеологическим вопросам, в отличие от прошлой практики, были опубликованы. А творческие организации, средства массовой информации, устная пропаганда тут же сде-

лали их, и довольно надолго, основным предметом своего внимания. Тем самым настойчиво вытеснили из массового сознания более значимые для страны, крайне злободневные задачи — внешнеполитические и экономические, решение которых все отдалялось и отдалялось.

 


Дата добавления: 2015-07-10; просмотров: 113 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Глава 1 4 страница | Глава 2 | Глава 3 | Глава 4 | Глава 5 | Глава 6 | Глава 7 | Глава 8 | Глава 9 | Глава 10 |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Глава 11| Глава 13

mybiblioteka.su - 2015-2019 год. (0.043 сек.)