Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

РАССКАЗЫ 4 страница

РАССКАЗЫ 1 страница | РАССКАЗЫ 2 страница | Глава 1 | Глава 2 | Глава 3 | Глава 4 | Глава 5 | Глава 6 | Глава 7 | Глава 8 |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

Услышав как хлопнула входная дверь, выбил из- под ног ведро, и повис, задергался…

Майор Войтюк смотрел, ничего не понимая. Только что видел, как матрос Лень высовывался из-за двери, и вдруг он уже в петле, сучит ногами и смотрит выпученными глазами. Подбежал, выхватил из кармана перочинный нож, отпилил кое-как веревку, принял на руки. Тот был без сознания, но дышал. Командир потянул за уголок выглядывавшего конверта, открыл, прочел. Вызвал подмогу, доложил наверх.

Его страшно ругали, проводили расследование, дознание. В итоге, влепили строгий выговор, и объявили о неполном служебном соответствии. Войтюк пил три дня, потом, с необычайной яростью, начал гонять всю роту. Матерился страшно, угрожал…

А Леня комиссовали по психическому расстройству, только в военном билете сделали небольшую отметку. Он сейчас был дома, и наверняка зажигал со своей подругой.

Алексей кивнул Хмельнюку, и чтобы не здороваться за руку, ушел по касательной, в аптеку. Был у него друг, Витёк. С одного города, имеющие несколько общих знакомых, бывавшие на одних и тех же дискотеках, познакомились, однако, только на сборном пункте, подружились. Повезло, вместе попали в одну часть, в одну роту. Виктор был помешан на гирях. На гражданке занимался штангой, имел разряд, выступал на соревнованиях. Попросил Леху зайти в аптеку, купить какой-то оротат.

В части быстренько нашел общий язык с громилой–мичманом Старовойтовым, дядьке огромных размеров. Витек рассказал ему о применении каких-то запрещенных препаратов, и мрачный мичман сразу проникся к нему доверием.

Он был начальником физподготовки учебного отряда, сам сделал себе тренажерный зал, и они целыми днями качались, готовясь на чемпионат по гирям. Мичман отобрал со всей части крепких ребят, и тренировал их, договорившись с командиром части, и освободив от работ и нарядов. Выбил для спортсменов дополнительное питание, в виде двадцати ящиков овсяного печенья, принес из санчасти огромные железные банки с витаминами, и после тяжелых, изматывающих, тренировок, выдавал. Они принимали, запивая компотом с бромом.

Как-то раз друг рассказал мичману о каких-то чудо-ампулах. Тот загорелся, достал, начал ставить уколы. Через десять недель, набрав килограмм двадцать, живого веса, стал выглядеть настолько устрашающе, что сам особист части, капитан третьего ранга Израилович, пугался, и сдавая нормативы по физподготовке, клянчил у мичмана снисхождения. Тот угрожающе сдвигал брови, и заставлял тщедушного офицера подтягиваться на турнике.

 

Мороз крепчал. Потрескивали деревья, печально раскачиваясь над высоким забором. Луна куда-то подевалась, чернота ночи утопила все вокруг. Показалось, кто-то крадется, подбирается к складу, пытается проникнуть, просочиться…

- Кто тут? – Алексей сжал заиндевевший автомат. – Стой, кто идет? – затвор не поддавался.

Тихо кругом, нет никого. Вышла луна, осветила. Леха успокоился. Стал прохаживаться, тер жесткой рукавицей отмерзающий нос, приплясывал вприсядку, грелся.

И вдруг, негромко, но очень отчетливо, что-то треснуло, раскололось внутри склада. И сразу же над крышей повалили густые клубы. Маркс испугался, но не потерял самообладания. Подскочил к будке, нажал кнопку тревожного вызова. Через полминуты появился разводящий, все понял, увидел сам. Смылся. Еще через полминуты примчался начальник караула – лейтенант Оглы.

– В чем дело? – Алексей доложил обстановку.

Лейтенант рванул звонить дежурному по части. Пасюта прилетел через минуту, встревоженный не на шутку, с расстегнутой кобурой. Может думал, что диверсанты напали на объект. Подбежал к запертой, опломбированной двери склада. Осмотрел внимательно, осветив фонарем, убедился, что все нормально, и никто через дверь на объект не проник. К тому же, не сработала сигнализация, а это значит, что скорее всего в складе никого не было. Видно загорелась электропроводка.

– Вот черти! – Пасюта вспомнил, как неделю назад, в часть привезли партию списанных торпед. Как раз в его дежурство. Удивило, что за разгрузочными работами наблюдали, командир части капитан первого ранга Уразов, вместе с особистом Израиловичем. Были еще какие-то незнакомые старшие офицеры.

Обычно работами по разгрузке и сортировке, руководил начальник склада – старший мичман Ананидзе – суровый грузин, очень небольшого роста, серьезный и злой. В части над ним подсмеивались, предлагали сменить фамилию, Но он только злобился, и обещал всех перерезать.

Потом, какие-то люди в штатском, судя по всему электромонтеры, чинили проводку и проверяли сигнализацию. Все это было в присутствии начальства, и беспокоиться было не о чем.

Дежурный обежал склад, не нашел никаких подозрительных следов, и пулей бросился к телефону, докладывать наверх. Командира Уразова чуть удар не хватил. Он был у любовницы, которая одновременно являлась главным бухгалтером части, и занималась финансовыми махинациями. Он запрыгал, стоя в одном исподнем, пытаясь вникнуть в суть происшедшего. Срывающимся, тонким голосом, закричал в трубку, чтобы не предпринимали никаких действий без его личного указания. Это приказ.

Бросился звонить командующему флотом, тот сразу доложил министру обороны. Министр несколько минут пробыл в оцепенении, не зная как сообщить Генеральному секретарю. Все понимали - от катастрофы отделяют считанные минуты.

Но самый главный смысл был в том, что на этот склад, под видом старых, списанных торпед, доставили две новейшие, экспериментальные, межконтинентальные, баллистические ракеты «Булава». Они были разработаны в одном секретнейшем, закрытом, Ленинградском НИИ. Новые ракеты обладали огромной мощностью, ядерные боеголовки разделялись, и могли поражать несколько стратегических целей, и к тому же были недосягаемы для радаров. Дальность полета увеличили вдвое, а прицельная точность равнялась нескольким метрам.

Приняв такие ракеты на вооружение, больше половины морально устаревшего ядерного оружия, можно было, наравне с американцами, спокойно утилизировать, якобы разоружаться. Но у них не было «Булавы», и СССР несмотря, ни на что, оказывался в выигрыше. Такова была диспозиция. Все держалось в страшном секрете. В Кронштадт, специально для этого пришел, вроде бы на ремонт, большой противолодочный корабль «Удалой». Встал в сухой док. На него должны были погрузить ракеты, и, выйдя к полигону на Новой земле, произвести пуск. Ждали только приказа. Задерживались из-за каких-то формальностей.

И вот пожар. Вскрывать склад можно было только с личного разрешения министра обороны, никто не должен был знать о секретном грузе. С другой стороны, если сдетонирует от высокой температуры, весь боезапас, от острова, и уж тем более от ракет, не останется вообще ничего. Министр соображал с трудом. Он был глубоко пьющий человек, и уже принял на грудь. Никому бы и в голову не могло прийти, что через несколько лет он окажется путчистом.

– Ах, как все некстати! – позвонил в Кремль.

Помощник через минуту дал трубку Генеральному секретарю. Он долго слушал бессвязный лепет министра, страшно рассвирепел, рявкнул, доложите, мол, спокойно, по порядку.

– Докладываю. В 01.15 старший матрос Маркс Алексей Карлович, 1968 года рождения …

Генсек взорвался.

– Какой еще Маркс? Какой, к черту Карлович? Вы что, все с ума посходили? У меня переговоры в Рейкъявике, мы разоружаемся…

А матрос Маркс, стоял в это время на посту, и ждал чудовищной силы взрыва. Мысленно представлял, как его разорвет на мельчайшие атомы, вспоминал мать, сестру, любимой девушки у него еще не было тогда. Погибать не хотелось. Ну почему именно я? Утешало лишь то, что вместе с ним взлетит на воздух еще тысяч семьдесят человек.

 

Стоял один, с отмороженным носом, смотрел на поднимающиеся столбы дыма, и все ждал, вот еще немного, еще чуть-чуть, и рванет… Одинокая фигурка в нелепом тулупе, сжимающая бесполезный автомат. Что он мог сделать?

Между тем, Пасюта не находил себе места, метался по КПП, ожидая звонка от командира части. Кажется, будто прошла целая вечность. Он был решительный человек, все порывался с дежурным взводом, хотя бы с огнетушителями, ворваться на объект, и попытаться своими силами остановить пожар. Но приказ Уразова сковывал все его действия. Он понимал, что важна каждая секунда. Дежурный взвод, вооруженный топорами, ломами, уже стоял на улице в ожидании…

Прошло еще три минуты, еще пять… Набрал номер командира.

– Ждите!

– Разрешите…

– Ждать! Это приказ!

Да сколько же можно, ведь не успеем. Пасюта рванул на улицу.

– За мной! – топая, понеслись по скрипучему снегу. Температура на улице опустилась ниже минус 40. Все пожарные гидранты перемерзли и были бесполезны. Бежали с ломами, лопатами наперевес, закинув за спину порошковые огнетушители.

Над складом клубилось все сильнее. Часовой Маркс шатнулся, освободил путь несущейся ораве. Подлетели к двери.

– Ломай!

Забили, застучали, задолбили ломами, с криками, с глухим уханьем…

Страх подгонял придавал нечеловеческую силу, скинули шинели, мороза никто не чувствовал, все вспотели, взмокли, и били, били, били… Дверь сорвалась с петель, охнула падая. Рванули в проем, понеслись в кромешной тьме, выкрикивая страшные проклятия. И вдруг… Остановились, стали, вертя во все стороны головой. Все утопали в горячем, влажном пару. Прорвало трубу теплоцентрали, идущую через склад. Почему-то никому не пришло в голову, что дымом-то не пахнет, и языков пламени не видать в щелях склада…

Пасюту судил суд офицерской чести, и военно-морской трибунал. Суд, сослуживцы, его оправдали. А трибунал за невыполнение приказа, понизил в звании до старшего лейтенанта, и предписал убыть на остров Русский для прохождения дальнейшей службы. Это распоряжение шло с самого верха, и ничто не могло помочь бывшему капитану второго ранга.

А весь караул быстренько раскидали по флотам, подальше от Кронштадта. Маркса разжаловали до матроса, сняли с него лычку. Потому что, надо было разобраться в обстановке…

Сослали беднягу за Полярный круг, в Гремиху. До самого дембеля, более двух лет, прозябал Леха на рембазе, чинил подводные лодки. Его ни разу больше не отпустили в увольнение, а в личном деле поставили загадочную отметку…

На следующий день после происшествия, американское «Радио Свободы» сообщила, что в Кронштадте был пожар на складе боеприпасов, и чудом удалось спасти новейшие, экспериментальные, ядерные ракеты «Булава», секретное оружие Советского военно-морского флота.

Леха почему-то сразу подумал о старшем лейтенанте, замполите Задираке…

А страна разоружалась…

Октябрь 2011г.

Красная грива

 

Село «Красная грива» стояло на крутом берегу небольшой, но полноводной речки, весной выходящей из берегов, и мутными водами обнимающей близкие заливные луга. После половодья возникало такое обилие густых, сводящих с ума ароматами, трав, что пройдя ранним росным утром, босиком омыв по колена гудящие ноги, явственно ощущался прилив жизненных сил. Невыразимая гамма расцветающей флоры, накрывала целиком, пробираясь в глубины существа, и двигаясь вперед, ощущалась заметная разница живых запахов. Они висели над полем, как бы слоями, и если пригнуться ближе к земле, свежесть была иной, более насыщенной, терпкой, нестерпимой. Выпрямившись же во весь рост, чувствовалась вся тонкая палитра распускающегося изобилия.

Летом речка мелела, обозначались бродные места. На луга гнали пастись скотину. Деревенское стадо было небольшое, но коровы давали самый лучший удой в районе. Сельский пастух Ивашка, на рассвете, начиная с края деревни, гнал скотину. Подходил к каждому двору, гудел в сопелку, висящую на груди, щелкал бичом, и коровы, вливаясь в общее стадо, важно и неторопливо, шествовали, перебирая копытами, и гордо неся свои крупные рогатые головы.

Никто не помнил, откуда появился Ивашка. Поговаривали, будто бежал он вместе со всеми, из недалекой Чернобыльской зоны. Со дня катастрофы прошло чуть больше года, и много еще людей мыкалось в надежде обрести где-либо кров.

На вид было ему лет тридцать. Невысокий, тщедушный, он походил больше на не выросшего подростка. Фамилии своей он не помнил, был совсем неразговорчив, больше погруженный в свои какие-то, думы. Длинные, свалявшиеся волосы, тонкие черты лица. Все это увенчивалось негустой кучерявой бородкой неопределенного цвета. Внешний вид был бы совсем уж захолустный, если бы не поражали светлые глаза. Какая-то детская чистота, открытость, наивность, читались в них, настолько они были ясными, что сразу становилось понятно – этот юродивый явно не от мира сего… Впрочем выражался он вполне трезво, не пил, не курил, не ругался, был добр и неприхотлив. Как-то очень быстро, сельчане привыкли к нему.

Темным поздним вечером, стукнул в ставень стоящей на отшибе избы, где жила старая, одинокая бабка Агафья, попросился переночевать, да и остался.

Старики рассказывали, что в молодости, была она девой невообразимой красоты. Даже оккупанты не смели приблизиться к ней, любовались издали. Она отдала свое сердце молодому красавцу Яшке, командиру бандеровского отряда повстанцев. Любовь была страстной, долгой, горячей, пока не поймали Яшку, не распяли меж двух плакучих берез, и не всадили весь автоматный рожок, все тридцать три пули. Агафью за связь с врагом народа сослали на двадцать лет в лагеря. Вернулась она, отмотав десятку, реабилитированная, но скрюченная, сгорбленная какой-то неведомой болезнью.

Поселилась в старом родительском доме, и каждый вечер ходила в лес, к месту гибели возлюбленного. Сидела, долго бурча что-то под нос, и с заходом солнца возвращалась домой, собирая по дороге лечебные цветы и травы. Все считали ее ведьмой, но охотно лечились, рассчитываясь, кто деньгами, кто провизией. Был у нее огород, несколько поросят, птица. Жила потихоньку, много ли бабке надо?

Во дворе гремел цепью страшный, огромный черный кобель. В глазах было столько животной ярости, что путник, проходивший мимо, и неосторожно заглянувший в них, застывал на месте, превращаясь в соляной столб. Ни одна собака в деревне не могла приблизиться к нему, настолько сильны были флюиды этого зверюги. Предполагали, что бабка посадила на цепь самого черта. Звала его – Патрик.

Ивашка задержался, помогал по хозяйству, латал прогнившую крышу, копал огород. Он невероятным образом подружился с Патриком, тот ходил за ним везде. Может, следил…

Бабка, однако, постояльцем была довольна, темными вечерами они жгли лучину, и о чем-то тихо беседовали.

 

У соседки, Ильиничны, заболела корова. Три дня ревела, на четвертый пала наземь, и только стонала. Народ собрался, советовали пристрелить. Послали за Агафьей, что скажет? Может можно все-таки спасти, больно уж телушка хорошая, да и на сносях еще…

Бабка пришла с Ванькой (она так его стала называть), долго гладила корову, качала головой, сутулила плечи. Вздыхала. Подошел Ивашка, нагнулся, начал что-то шептать, разговаривать с животным, трогать раздувшиеся бока. И вдруг, сунул руку куда-то под основание хвоста, потянул, и вытащил огромную, зазубренную, ржавую иглу. Народ охнул. Корова, издав долгий, протяжный стон, забила, засучила ногами, затихла.

– Будет жить - сказал, показывая всем иглу, и долго глядя в глаза Фаддея Фаддеевича, церковного старосты, пожилого мужика, с недобрым, тяжелым лицом. Тот стушевался, спрятал за спину морщинистые руки, отвел взгляд…

Вечером к бабуле заглянул председатель. Дальше ограды Патрик его не пустил, и он вызвал Ваньку за забор. Долго о чем-то говорили, впрочем, говорил в основном председатель. Интересовался прошлым, сказал, что старый пастух сгорел от самогона, пасти некому, пасут по очереди, а люди на пересчет. Пацанам стадо не доверишь, а вот он, Ивашка, мог бы и согласиться, хотя бы до уборочной…

Ваня согласился, и на следующее утро, прихватив с собой пса, вышел на работу. Платили, кто продуктами, кто деньгами. Относили все это Агафье. Та убирала провизию в погреб, а деньги складывала в шкатулку и прятала за иконку с горящей перед ней лампадой. Она никогда не была такой богатой как сейчас, и души не чаяла в Ивашке.

А тот целыми днями пас стадо в густых лугах, ему хорошо было в одиночестве. Животные его слушались, да и Патрик здорово помогал, вмиг осаживал зарвавшегося быка-производителя, не пускал разбредающихся молодых телок, пытающихся ускакать в близкий лесок. Охранял.

 

Вскоре случилось событие. В сельской церквушке, стоящей на пригорке, чудом уцелевшей в лихие годы, несколько скособоченной, но опрятной, с покосившимся крестом, вдруг, замироточили иконы.

Сказочное благоухание заполнило все вокруг. Лики помолодели, налились яркостью красок, а драгоценное миро все стекало и стекало, появляясь из ниоткуда.

Отец Герасим, приходской священник, чуть с ума не сошел от радости. Бегал в исступлении, подставлял сосуды, чтобы ни одна капля волшебного нектара не коснулась земли, собирал жидкость в бутылки. Староста, Фаддей Фаддеевич, приспособил корытце, и прихожане макали туда заскорузлыми пальцами, крестились, омывали лицо, лоб. Радовались…

Через девять дней произошло и вовсе уж, удивительное. Ранним, чистым утром, восходящее солнце озарило церковный крест. Он засиял, засверкал, заблистал белизной, загорелся огненным вихрем, и вдруг, на кресте, появилась Она… Богородица…

Стояла спокойно, мирно, одной рукой прижимая младенца, а другой будто указывая куда-то вдаль. Вся была в облаке из огня, ярчайший свет исходил во всем великолепии, умаляя солнечный свет. Многие видели это, но многие ничего не замечали, как ни старались вглядываться. Люди заволновались, поражаясь случившемуся. Из района приехало начальство, журналисты. Снимали, фотографировали. Вызвали вертолет, он много раз облетал купол, вел съемку.

Началось паломничество. Тысячами люди приезжали смотреть, спали на земле в палатках. Одни видели, другие нет. Те, кто видел, считали себя отмеченными благодатью. Остальные терялись, падали ниц, молились истово…

А Матерь Божья, все стояла осиянная величием славы, в пламенном ореоле благочестия. Казалось, Она хочет что-то сказать людям, донести какую-то весть, подать знак грешному миру, предостеречь от чего-то. Ночью, превращаясь в горящую звезду, с рассветом опять принимала видимый облик.

Село кипело, бурлило от нашествия пилигримов. Появился кортеж машин митрополита, самого владыки Иеронима. Оттуда вышел весь митрополичий притч, в сверкающих, золоченых, парадных ризах. Вмиг узрели Деву Непорочную, плюхнулись в густую пыль, стали сотворять молебен. Организовали крестный ход, возблагодарили Создателя и Невесту Его.

Иероним задержался на неопределенное время. Ему отвели лучшие покои в доме старосты, и он беспрерывно совершал молитвенные службы в храме, прерываясь лишь на недолгий сон. Отец Герасим выпросил у него позволения, за малую цену, продавать накопившееся миро всем страждующим, а средства пустить на капитальный ремонт церкви. Митрополит согласился, обрадовав, что храм теперь отмечен особой благодатью, и что, конечно же, ремонт нужен. Обещал со временем помочь материалами и рабочей силой.

Отец Герасим, словно лет двадцать сбросил, помолодел лицом, летал, будто на крыльях, успевал везде, спал мало. Фаддей Фаддеевич, собрал со всего села пузырьки от лекарств, и особой, освященной ложкой разливал драгоценное миро. Продавали его тут же, в церковной лавке, и очередь не кончалась. Люди шли и шли. Свечи закончились очень быстро, посылали грузовик в город, чтобы закупить полтонны новых. Церковная касса быстро пополнялась. Сколько денег прилипало к рукам старосты, сколько утаивал отец Герасим, никто не знал, да и не до этого было. Все гадали, рядили – к чему бы сие знамение?

На сороковой день исчезла Дева Серебра. Все опять потускнело вокруг, но иконы мироточили… Митрополит проводил последнюю ночную службу. Церковь была полна молящихся, люди в безумной радости клали земные поклоны, пели псалмы. Особо ретивые, пали ниц пред ликами святых старцев, замерли в благочестивой неподвижности…

В открытых настежь дверях, показался Ивашка. В какой-то замызганной мешковине, грязных дырявых штанах, со своей пастушьей дудкой на груди, в одетых на босу ногу не то лаптях, не то сандалиях, вид имел очень уж непотребный. Да и запах домашней скотины принес с собой…

Словно легкий ветерок пронесся в храме, иные свечи сами собой потухли, задымились… Иероним обернулся, увидел босяка, сдвинул сурово густые, седые брови, но не сбился, продолжая литургию. Бабки зашикали, зашипели:

– Куда прешься, Ирод? В святое место в таком виде… Изыди, окаянный!..

Откуда ни возьмись, появился староста, взял крепко за руку, вытолкал насильно за порог. Швырнул пастушка наземь в густую пыль. Крикнул злобно:

– Чтобы и духа твоего здесь не было!

И осекся… На него неугасимой злобой смотрели из темноты два немигающих огонька. Патрик прыгнул стремительно, но Фаддеичу сильно повезло – лишь ворот, да полрубахи остались в зубах зверя, а на шее багровела ссадина от яростных клыков… Юркнул зайцем за дверь, закрылся на засов, начал креститься, благодарить…

Ивашка поднялся, отряхнулся, глянул на пустой крест, поманил пса. И они неспешно побрели восвояси…

На следующий день, после обеда, к бабке Агафье заглянула Марина Геннадьевна, врач сельского медпункта. Статная, сорокачетырехлетняя женщина, удивительно обаятельная и добросердечная. Она стала вдовой несколько лет назад. Муж – агроном, еще совсем юной привез ее сюда. Они и познакомились где-то там, в своих институтах. Жили душа в душу, любили… Их очень уважали в селе, хвалили, брали пример, завидовали…

Но после тяжелой, неизлечимой болезни, муж скончался, и оставил Марину одну. Детей у них так и не было. Она долго, очень сильно переживала, не хотела жить, скорбела… Но все же успокоилась, оправилась, ободрилась. Казалось, нашла что-то для себя, для своей тонкой души. Стала чаще посещать церковь, много читала, думала…

Вот и вчера она была там, все видела и слышала. Принесла Ивашке кое-какие вещи, оставшиеся от мужа, велела бабке передать, чтобы зашел к ней вечером, подшить, подогнать остальное.

После вечерней зорьки, Ванька появился во дворе. Марина подоила корову, шла с полным ведром молока, увидела, остановилась. Он подошел, и вдруг, опустился на колени, приник лицом к пахнущей парной свежестью руке…

- Благодарен Вам. Вы… Вы… милосердная…

Она зарделась, заволновалась, забеспокоилась чего-то. Разозлилась.

– Ну-ка, поднимись. Ишь ты, и манерам обучен… Откуда ты взялся, такой кавалер? – спросила с иронией.

Тот выпрямился, стоял какой-то подавленный, молчал.

– Помоги вон ведро донести – он взял, потащил в дом.

Марина смотрела на его субтильное тельце, и острая волна неизведанной материнской нежности, поднималась к горлу. Глаза быстро промокли. Утерлась подолом, пошла вослед.

Ивашка опустил ведро на скамью, сел рядом, уставившись в пол. Она зашла в куть, загремела там тазами, ведрами, выволокла какое-то огромное цинковое корыто, поставила посреди горницы.

– Ну-ка снимай свою хламиду, хоть помою тебя, пока вода горячая еще.

Ванька не двигался, притаился…

- Снимай, снимай, я не смотрю – вышла за водой.

Он сидел в этом корыте сжавшись, но как то не испытывая стыда. Марина мылила его косматую гриву, омывала чистой водой. Грубой вихоткой терла тощую спину с выступающими ребрами.

–Чего же худой такой, аль не кормит бабка? – ей было жаль его, у нее мог быть такой же сын…

- Кормит… – Ивашка преображался на глазах. Она взяла ножницы, остригла, подровняла, непокорные волосы. После, сидел на лавке, умиротворенный, чистый. Косил глазом в экран работающего телевизора, слушал.

Марина вынесла грязную воду, прибралась, поставила чай. Сели за стол. Пили чай с ватрушками, молчали. Не было неловкости, неудобства.

– Что же привело тебя в наши края? – она смотрела в его детские, светлые глаза, понимая, что человек он необычный, ненормальный какой-то…

- Я пришел учиться – он говорил серьезно, не поднимая головы, глухим, сжатым голосом.

- Чему же здесь можно научиться? - Марина очень удивилась ответу, заинтересовалась…

- Я пришел учиться Красоте – голос звучал ровно, явственно, убежденно, сильно.

–Красоте? – она не поверила, смотрела на него испуганным, жалостливым каким-то, взглядом, ничего не понимая. – Что же такое Красота?

Ванька начал говорить. С какой-то внутренней силой, твердо, очень необычно, неожиданно.

–В сущности своей это проявление Божественной благодати, исходящей для спасения мятущихся душ. Она многогранна и непосредственна. Бывает не всегда видима, но несомненно, незримо осязаема и чувственна. Иногда, вдруг, раскрывается таким восхитительным цветущим бутоном, таким сияющим узором, такой ослепительной радугой, что тает лед, сходит копоть, разламывается поросшая плесенью неверия короста, омывается Душа слезами благодарения.

Видеть Прекрасное – это Дар, он дан всем при рождении. Но в силу различных обстоятельств, а главное по духовной лени, многие лишают себя счастья созерцания плодов Божественного творения. Но берегись просвещенный! Вместе с прозрением, входит и дар видения Дурного, искаженного злобой. И здесь кроется громадное искушение для просветленного. Ибо видя Красоту, приходит соблазн борьбы с Преломленным, желание видеть во всем Гармонию, и помочь другим обрести это качество. И здесь впадаем мы во грех Гордыни, уподобляемся фарисеям, и теряемся в Прельщении. Необходимо терпение и смирение, скромность.

Только развившие в себе эти добродетели, могут в полной мере чувствовать Благодать, и не прельщаться. Верить, молить Создателя, взалкать в поисках Истины. И откроется тогда маленькое окно в мир познания Добра и Зла.

Он умолк, поник головой… Марина смотрела на него влажными, зачарованными глазами. Она мало что поняла из этих загадочных мыслей, высказанных столь витиевато. Молчала, пытаясь осознать услышанное, до сих пор не веря, что этот пастушонок может выражаться столь образно.

– Давай-ка я тебе одежду подошью – встала, достала стопку постиранного мужского белья. Встань, примерь, я посмотрю… - она делала защипы булавками в нужных местах. Села за старенькую швейную машинку, закрутила ручку, задумалась…

- Вот ты говоришь Гордыня. Отец Герасим тоже постоянно пугает всех этим словом, а объяснить, что это такое, не может.

- Гордыня? Это - мать греха. Ибо сказано – победи гордыню и станешь Богом. Бог создал нас по образу своему и подобию, и дал нам все шансы, прежде всего вольный выбор. Никому еще не удавалось победить Гордыню, и не удастся никогда. Только Сын Божий смог, указал людям тропу. Но кто в силах повторить Крестный путь Спасителя? Никто, потому хотя бы, что лежит на нас первородный грех. Да и ни к чему это, ведь Учитель должен быть один, иначе это будет искушением для учеников. Учиться, вот для чего присланы мы на Землю. Быть достойными своего Учителя, верить в него, стараться не огорчать, и развиваться, идти вперед, сквозь тернии и пустоту, шагать, ползти, пусть медленно, незаметно глазу, но двигаться по пути Познания. Во Вселенной нет ни одного статического состояния, все там двигается, живет, развивается, сталкивается, взрывается, крутится.

Так и наши души. Раз созданные, они уже не могут остановиться ни на миг, совершая хаотичное на первый взгляд, но на самом деле упорядоченное движение к своему совершенству. Ведь пройдя земной путь, душа укрепляется, набирает силу, запасает колоссальную энергию, и после оставления бренного тела, с невероятной скоростью прошивает воздушное пространство, огненным лучом прожигая плотность атмосфер, и устремляется ярчайшей светящейся частицей, к своему Создателю. Некоторые застревают ненадолго, замедляют разгон, но никогда, никогда скорость не гасится до нуля. И очистившись, воссияв ослепительным блеском чистоты, продолжают движение до полного воссоединения со своим Творцом.

- Да что же это? Откуда он все это берет? – Марина была шокирована. Поистине юродивый – она строчила, не замечая, что шов получается кривым… В голове все путалось, гудело. – Как он слова - то такие находит?.. Она молчала, а машинка все стрекотала и стрекотала.

– Удивил ты меня Ваня. На, забирай вещи, и не ходи больше в грязном, приноси мне, я постираю…

Ивашка поблагодарив, ушел. Марина потушила свет, лежала, глядя в потолок, думала об удивительных речах, пыталась осознать, понять таинственный смысл.

 

А время шло. Ванька по-прежнему пас деревенское стадо, бабка Агафья собирала лечебные травы, готовила снадобья, знахарствовала потихоньку. Марина Геннадьевна, теперь часто бывала у нее. Готовила, пекла, стирала, а по вечерам, бывало, задерживалась. Втроем вели неспешные беседы, ища ответы, пытаясь приблизиться к Недоступному…

После отъезда митрополита, иконы перестали мироточить. Герасим ничего не понимал, староста злился. Касса почти не пополнялась. Вредные, все знающие, богомольные старухи, сразу связали это с приходом в храм нечестивого Ивашки. Нашептали батюшке, поделились мыслями с Фаддеем Фаддеевичем, которого очень боялись и уважали.

Как-то ветреной ночью, к дому Агафьи, осторожно кралась длинная тень, сжимающая в руках двустволку. Патрик учуял, высунул голову. Староста вскинул ружье, прицелился… Оба ствола были заряжены жаканами, патронами на медведя, невероятной убойности. Собака смотрела не мигая, гипнотизируя взглядом. Фаддеич перекрестился, нажал курок… Щелк. Осечка. Еще раз. Щелк… Опять осечка.

–Да что же это за наваждение? Дъявол, не иначе… - перезарядил ружье. Патрик глухо рычал, глядел пронзая лазерным лучом.

–Ба–бах!.. Мимо. Второй раз, ба-бах!..– пуля срикошетила от столба, с визгом ушла ввысь…


Дата добавления: 2015-09-05; просмотров: 63 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
РАССКАЗЫ 3 страница| РАССКАЗЫ 5 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.024 сек.)