Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Глава 20 Скорбь и ненависть

Читайте также:
  1. Время. Скорбь. Смерть.
  2. Горевание (скорбь)
  3. К чему приводят злость и ненависть в отношениях с ребенком?
  4. Как скорбь женщины мешает строить новые отношения?
  5. Любовь и Ненависть
  6. Любовь и ненависть, что питает их

В тот день, пятого апреля, деканы факультетов Думгрота дождались лишь трех участников Соревнований. Среди прошедших руины Харакса были Фреди, Улита и Сергей Капустин. Всем троим удалось обойти стороной ловушки чужих миров, разбросанные в самых разных уголках руин. Возможно, эти трое оказались осторожнее своих незадачливых соперников, но Фреди признавал, что в его случае это было не более чем везение. Повезло, сказал он, просто повезло.

В итоге по оценкам победителями Соревнований были объявлены Фреди и Сергей. Один стал обладателем Золотого Льва, другой — Серебряного Единорога. В Львином зеве в связи с победой Фреди никаких особых торжеств не было. Смерть Гарика стала шоком для всех, не только для златоделов. Четверокурсники-меченосцы все как один утверждали, что лучше куратора у них никогда не было. Фреди, конечно, поздравляли, но как-то сдержанно, не проявляя бурной радости. Один только Берти не скупился на поздравления старшему брату, хотя и совершенно по другому поводу — в связи с окончанием Думгрота. Ведь Фреди был единственным выпускником-меченосцем Старшего Дума, освобожденным от экзаменов, и за недели, оставшиеся до окончания учебного года, для него уже ничего не могло измениться. Берти ходил за Фреди по пятам и донимал его вопросами, чем тот собирается теперь заняться, когда диплом у него уже фактически в руках. Фреди лишь таинственно улыбался в ответ.

Для Милы оставалось загадкой, почему руины Харакса не прошел Лютов. Она помнила, что он вышел из руин вместе с профессором Безродным и знахарями, которые несли носилки с Гариком. Задумываться над этим у нее не было ни сил, ни желания. Она старалась вообще не думать о Лютове. В памяти еще слишком отчетливо стояла картина: Гарик борется за жизнь в глыбе льда, а Лютов, вместо того чтобы прийти на помощь, убегает прочь, оставляя его умирать.

Меченосцы относились к Миле осторожно и чересчур предупредительно. После зимней стычки Гарика и Лютова ни для кого не было секретом, что Гарик и Мила встречаются. Теперь с ней боялись лишний раз заговаривать и смотрели с жалостью, думая, что она этого не замечает. Она замечала. Чтобы не видеть устремленных на нее сочувственных взглядов, Мила старалась меньше времени проводить в Львином зеве. Каждый день она бродила в одиночестве по улицам Троллинбурга. И Белка, и Ромка, казалось, все понимали и не предпринимали никаких попыток ее сопровождать. Друзья делали вид, что ничего не знают о том, как Мила украдкой выскальзывает из Львиного зева, стараясь не попадаться им на глаза. Ей было необходимо побыть одной. Они понимали, и Мила была благодарна им за это.

На третий день после случившегося в руинах Харакса Мила, как и в предыдущие пару дней, вышла после обеда за ворота Львиного зева и, не думая, куда идет, побрела вверх по улице. Она шла без определенной цели, словно прячась от самой себя и от своей боли в лабиринте троллинбургских улочек.



Этот день в Думгроте официально был объявлен днем скорби по Гарику. На уроках, на переменах, во время минуты молчания на поляне перед замком Милу неотрывно преследовало ощущение тягучей пустоты внутри.

Гарика нет. Его больше нет. Мысленно она повторяла эти слова снова и снова, но никак не могла принять это, смириться.

Мила отрешенно шла по городу, не замечая ни прохожих, ни витрины магазинов, ни первой весенней листвы на деревьях. Она пришла в себя, когда обнаружила, что стоит во внутреннем дворике Северных Грифонов. Ноги сами привели ее сюда.

Мила окинула взглядом особняк. Сейчас здесь было неправдоподобно тихо. Дом казался… мертвым. Скорбь словно коснулась и этих стен, и темных стрельчатых окон, и белых грифонов. Скорбь поселилась всюду, где раньше был Гарик, — она заняла его место, заполнила пустоту, образовавшуюся после него.

— Его здесь нет, — прозвучал вдруг сухой, скрипучий голос — то ли безразличный, то ли безжизненный.

Загрузка...

Мила резко повернула голову в ту сторону, откуда донесся голос, и озадаченно нахмурилась. Странно, что она не заметила его сразу. Наверное, она слишком глубоко ушла в себя, потому что его невозможно было не заметить: черную фигуру среди белых.

Он сидел к ней в профиль на высоком бордюре фонтана в окружении белых изваяний — молчаливых и неподвижных грифонов. Его поза была строгой, словно и сам он был изваянием, камнем: ровная спина, прямо глядящие глаза, руки, будто бы вовсе не опирающиеся на трость с небесно-голубым камнем на набалдашнике, а всего лишь безмятежно покоящиеся на ней.

— Его здесь нет, девушка, — повторил Сократ Суховский.

— Я знаю, — машинально отозвалась Мила.

Ей показалось, что прозвучало это совсем тихо, вряд ли хозяин дома ее услышал на таком расстоянии. Наверное, и правда не услышал, потому что никак не отреагировал на ее ответ.

Глядя на строгого и чопорного господина в черном, Мила испытала странное щемящее чувство внутри. Сократ Суховский сидел на бордюре фонтана с таким важным видом, словно находился не во внутреннем дворике собственного особняка, а на великосветском приеме…

Несоответствие — вот что стянуло ее внутренности ноющей болью. Ведь в эту самую минуту в этом самом месте господину Суховскому, главе одной из Верхних Палат Менгира, не перед кем было сидеть в столь церемонной позе. Не перед кем, кроме самого себя.

А ведь он потерял сына, подумала Мила. Да, не родного — приемного. Но какое это имеет значение? Она смотрела на прямую спину уже давно немолодого господина и почему-то была уверена, что стоит только этой спине согнуться под тяжестью скорби — и камень, которым казался Сократ Суховский, рассыплется на мелкую каменную крошку.

Наверное, Гарик был прав, когда говорил ей, что отец любит его, несмотря на всю свою внешнюю строгость.

Чувство стыда отдалось внутри болезненным спазмом. А ведь это ее вина. Это она была виновата в том, что Сократ Суховский потерял сына.

— Простите меня, — тихо прошептала Мила. — Гарика здесь нет… потому что я… все сделала неправильно.

В этот раз господин Суховский услышал обращенные к нему слова, поскольку вскинул глаза и удивленно посмотрел на Милу.

— За что, позвольте узнать, вы просите прощения? — холодно поинтересовался он. — За то, что мой сын пострадал из-за собственного легкомыслия?

Мила поспешно покачала головой.

— Легкомыслия? Нет, он не был…

Глаза Сократа Суховского потемнели от гнева.

— Он был! — категорично воскликнул он, не давая Миле продолжить. — Он был беспечен! Ему не стоило растрачивать себя на пустяки. За это он и поплатился.

Мила нахмурилась и уже открыла рот, чтобы возразить, но господин Суховский не дал ей вставить и слова, как будто не мог остановить накопившегося негодования.

— Ему нужно было отказаться от Соревнований, потому что это пустая трата времени и сил. Гарика и без этих глупых затей ожидало блестящее будущее, — продолжал он; его громкий голос словно рвал воздух на клочки, эхом отскакивая от стен особняка. — По окончании Думгрота я устроил бы его в Верхние Палаты. С его умом и талантами он достиг бы больших высот в правительстве. Но глупому мальчишке нужно было рискнуть всем! — С яростью он ударил тростью о землю. — Безответственный, сумасбродный юнец!

Каждое произнесенное слово Сократа Суховского разрывало грудь Милы. Несправедливость этих обвинений казалась ей очевидной. Она знала, что Гарик не заслужил таких слов. От обиды за него к ее глазам подступили горячие слезы.

— Как вы можете? — яростным шепотом произнесла она, хмуро глядя на приемного отца Гарика. — Он ведь умер! А вы говорите о том, что не имеет уже никакого значения!

Господин Суховский посмотрел на Милу с недоумением, словно не ожидал, что она осмелится возразить ему.

Мила сделала судорожный вдох, сдерживая слезы, готовые прорваться наружу.

— Он всегда верил, что вы любите его, несмотря на вашу черствость, — с упреком в голосе сказала она, не отрывая упрямого, обвинительного взгляда от воскового лица человека напротив. Она уже не шептала, ее голос звенел, но Мила не обращала на это никакого внимания. — Но теперь я вижу, что он ошибался. Вы не любите его и никогда не любили! Даже сейчас, когда он умер, вы только ругаете его — и ничего больше! Он был лучше вас! Лучше меня! Он…

Недоумение на лице Сократа Суховского сменилось растерянностью, маска чопорности словно слетела с него в этот момент, но Мила больше не могла смотреть на него и находиться здесь, в окружении этих стен, где все напоминало ей о Гарике, она тоже не могла. Резко развернувшись, она почти бегом устремилась прочь. Ей казалось, как только она покинет Северных Грифонов, из нее потоком хлынут слезы, но, когда особняк остался позади, Мила обнаружила, что глаза у нее сухие. Наверное, заплачь она, и сразу стало бы легче. Но плакать по-прежнему не получалось.

* * *

На следующий день Мила в очередной раз вместо обеда пошла в Думгротский парк, чтобы побыть в одиночестве. После испытаний в руинах Харакса она еще ни разу не обедала в Дубовом зале. Мила не могла слышать смех, смотреть, как оживленно общаются между собой думгротцы, видеть, что жизнь продолжается… но уже без Гарика. Друзья не навязывали ей свою компанию, наверное, интуитивно чувствуя, что так будет правильно. Но не в этот день.

В парке было безлюдно; обед только начался и время прогулок еще не подошло. Мила присела на одну из скамеек в аллее Тридцати Трех Богатырей. В кронах деревьев, порхая с ветки на ветку и радуясь приходу весны, щебетали птицы. Мила завидовала им — ей эта весна была не в радость.

В этот момент рядом со скамейкой возникли ее друзья — Мила даже не заметила, как они подошли. Белка села с одной стороны, Ромка — с другой.

— Почему не на обеде? — спросила их Мила.

Ромка скривился, будто у него случился приступ тошноты.

— Веришь, вообще нет аппетита.

— Не верю, — негромко сказала Мила.

Ромка промолчал, а Белка вздохнула. Около минуты они просто сидели рядом, потом Ромка повернулся к Миле и решительно спросил:

— Расскажешь? — И пояснил: — Ну… про Многолика.

Мила понимала, что они хотят узнать, как все было там, в руинах Харакса, — узнать от нее, а не из слухов, которые ходили по Думгроту последние несколько дней. Однако, несмотря на это, первым порывом было отрицательно покачать головой. Остановила ее внезапная мысль, что, как бы тяжело ей ни было говорить об этом сейчас, но есть нечто такое, что Ромка имеет право знать.

— Да, ты прав. — Она подняла глаза на друга. — Я должна тебе кое-что рассказать.

Ромка подозрительно нахмурился.

Сначала Мила коротко пересказала, что происходило во время испытания в руинах Харакса, после чего поведала друзьям о встрече с Многоликом в городе из черного камня, о новых силах, которыми одарили его осколки чужих миров, разбросанные по руинам Харакса, и о том, как Многолик устроил их с Милой встречу, внушив Ромке отказаться от Соревнований.

Когда она закончила, Лапшин был мрачнее тучи. Облокотившись о колени, он угрюмо смотрел на сцепленные в замок руки.

— И что теперь будет? — спросила Белка; в ее глазах стояла тревога.

Мила вздохнула.

— Я рассказала о новых способностях Многолика и профессору Безродному, и Велемиру. И о том, как Многолик хочет мою Метку, и о том, что он как-то связан с Некропулосом. Профессор Безродный говорил, нужно отправить в руины Харакса отряд боевых магов — найти Многолика. Велемир согласился, но сказал, сначала нужно принять меры, чтобы защитить жителей Троллинбурга.

— Надеюсь, они что-нибудь придумают, — слабым голосом пробормотала Белка; она была потрясена рассказом Милы. — Это ведь ужасно, когда у тебя в голове чужие мысли.

— Особенно, если ты принимаешь их за свои, — добавил Ромка, задумчиво глядя в одну точку.

— Но… — Белка беспокойно заерзала на скамейке, — если Многолик может внушать свои мысли другим, то… страшно представить, скольких людей в Троллинбурге он может заставить делать все, что ему нужно.

Мила покачала головой.

— Я думаю, — сказала она, — он этого не может. Он внушает мысли, а не подчиняет своей воле. И, мне кажется, ему не под силу внушать сразу многим людям — мы бы это заметили.

— Но у него ведь появились и другие способности, о которых мы даже не знаем, — пробормотала Белка. — Что же будет?!

Мила снова покачала головой — она не могла думать о таких вещах, не сейчас.

— Я не знаю, Белка. Не знаю.

Какое-то время они молчали. Мила слушала непрекращающийся птичий щебет и думала о том, почему ей совсем не страшно. Либо Белка лучше нее осознала угрозу, исходящую теперь от Многолика, либо внутри Милы просто что-то сломалось, отчего страх внезапно стал для нее совершенно чуждым ощущением.

— Выходит, — глухо произнес вдруг Ромка, — я тебя подставил. И Гарик бы не умер, если бы ты не пришла в руины Харакса. Если бы вместо тебя был я.

Мила нахмурилась, поднимая глаза на друга.

— Ты не виноват, Ромка. Многолик ведь внушал тебе. Ты же не мог…

Мила не договорила — слова застряли в горле. Она хотела сказать, что Ромка не мог сопротивляться внушению Многолика — Гарик ведь не смог, когда вошел в фонтан. Произнести это вслух было выше ее сил, язык и губы словно онемели.

— Я должен был сопротивляться, — со злостью сказал Ромка; и злился он не только на Многолика, но и на себя.

— Ромка…

— Должен был!

Лапшин вдруг резко встал со скамьи и, засунув руки в карманы, пошел по аллее в сторону Думгрота. Мила с Белкой тоже поднялись, Мила даже сделала несколько шагов, думая, что нужно догнать его, но потом остановилась.

Она смотрела на ссутулившуюся спину своего друга — Лапшин шел, опустив плечи и глядя себе под ноги, — и понимала, что он сейчас чувствует. Ромка винил себя, потому что знал — поступи он по-другому, и ничего бы этого не было; Гарик был бы жив. Она должна была объяснить ему, что его вины ни в чем нет, но понимала, что сейчас это бесполезно: Ромка слишком зол на себя — он просто не станет ее слушать.

— Я объясню ему, — вслух сказала она. — Потом, когда с ним уже можно будет об этом поговорить.

Белка подошла к Миле и, посмотрев вслед Ромке, лишь тяжело вздохнула.

* * *

На последних уроках Ромки не было. Мила беспокоилась за друга, и это беспокойство странным образом оттесняло ее боль.

Когда профессор Лучезарный отпустил их с последней пары, Мила и Белка вышли из класса последними. Направляясь по коридору к лестнице, они обсуждали, где сейчас может быть Лапшин. Белка предположила, что из Думгротского парка он направился прямиком в Львиный зев — в отсутствии остальных меченосцев собственная комната может быть лучшим местом для того, кто хочет побыть один. Мила молча согласилась. На ходу она заметила, что дверь в кабинет боевой магии, который находился дальше по коридору, открыта настежь. В сознании промелькнуло смутное желание зайти к профессору Безродному, но Мила подавила его — как бы много для нее ни значила поддержка Гурия Безродного, сейчас он помочь ей не сможет.

Выйдя на лестничную площадку, Мила лицом к лицу встретилась с Лютовым. Их взгляды скрестились. Мила не видела его все эти дни после возвращения из руин Харакса, она не знала, чего ждала сейчас. Стыда? Чувства вины? Очевидно, что нет — только не от Лютова. Да и не было на его лице ничего подобного. Он смотрел на нее своими черными глазами невозмутимо, даже с вызовом.

— Почему? — не удержав внезапного порыва, тихо спросила она.

Он едва заметно приподнял левую бровь, делая вид, что не понимает.

— Почему, Лютов? Ты мог ему помочь. — Сквозь зубы Мила спросила каким-то чужим, но все же принадлежащим ей голосом: — Ведь мог?

Лютов смотрел на нее, не отводя взгляда, словно хотел доказать, что даже в этом сильнее ее, что он упрямее ее во сто крат. Почему-то он ответил не сразу, но, когда ответил, его слова были именно тем, что Мила ожидала услышать.

— Мог, — неестественно длинно протянул он это короткое слово.

Губы Милы дрогнули.

— Почему же ты дал ему умереть? Почему даже не попытался… — Она запнулась, чувствуя, что на глаза наплывает горячая волна. Усилием воли Мила сдержала ее, чтобы Лютов не заметил даже намека на ее слезы. Слезы — это слабость. Она не доставит ему такого удовольствия — уличить ее в слабости и посмеяться над этой слабостью. — Гарик не был твоим врагом. Он был для тебя своим — таким же златоделом, как ты. Почему, Лютов? Это месть за то, что он защитил меня?

Его губы лишь на мгновение искривила презрительная ухмылка.

— Помнишь, ты сказала, что я вытащил тебя из провала лишь затем, чтобы можно было продолжать ненавидеть, потому что мне очень нужно тебя ненавидеть?

Мила не ответила, но он и так знал, что она помнит, поэтому продолжал.

— Это правда, — ожесточенно произнес он. — Но этого мало. Я хочу, чтобы ты ненавидела меня так же сильно, как я уже много лет ненавижу тебя. Это ответ.

Мила проглотила подступивший к горлу комок. Что-то душило ее, разъедало внутренности, разрывало все ее существо на части. Она вдруг поняла, что это было.

— Ты своего добился, Лютов, — осипшим голосом еле-слышно прошептала она. — Я ненавижу тебя. Ненавижу так сильно, что даже ты не способен на такую ненависть. И с каждым днем я буду ненавидеть тебя еще сильнее. — Ее голос словно сломался, превратившись в ядовитое шипение, которое причиняло боль даже ее собственным губам: — Я буду ненавидеть тебя, пока ты живешь, Лютов. Запомни — пока ты живешь!

Ей показалось, что на какой-то миг его лицо дрогнуло, но уже в следующую секунду он холодно, без какого-либо выражения, ответил:

— Я запомню.

И, обойдя Милу, прошел мимо нее. Она не стала смотреть ему вслед. Сорвавшись с места, Мила быстро пошла вниз по лестнице, слыша за спиной шаги едва поспевающей за ней подруги.

— Мила, зачем ты так? — тихо спросила на ходу Белка, когда они спустились этажом ниже.

— Ты о чем? — Остановившись, Мила посмотрела на подругу с непониманием.

— Ты ведь это не всерьез? — Сложив брови домиком, Белка нервно теребила ремни рюкзака. — Насчет ненависти.

Мила нахмурилась.

— Почему нет? Я говорила серьезно.

— Но ведь Нил…

— Он уже стал Нилом? — съязвила Мила.

Белка побледнела и потупила глаза.

— Я только хотела сказать… Он ведь спас тебе жизнь, разве это совсем ничего не значит?

Мила медленно подняла взгляд на подругу. Ей показалось, что стало вдруг нечем дышать. Слова Белки в ее понимании были чуть ли не предательством.

— И что из этого? — нахмурившись, хрипло прошептала Мила; ее глаза стали горячими, но она не в состоянии была понять — от гнева или от тягучей боли внутри. — Я теперь должна считать, что моя жизнь стоит жизни Гарика: пусть лучше он, чем я?

— Но я не это имела в виду… — растерянно заморгала Белка.

Мила ледяным взглядом смотрела на подругу. Ее голос ей самой показался каким-то мертвенным, но одновременно в нем явственно слышались стальные нотки:

— Лютов мог не дать ему умереть. Он мог это сделать, сам сказал. По крайней мере, он мог попытаться, он был рядом. Но он просто стоял и смотрел, как Гарик умирает, перед тем, как убежать. Может быть, ему это даже нравилось. Я всегда знала, что он меня ненавидит, но мне, в общем-то, было на это наплевать. Раньше я просто старалась не обращать на него внимания, а теперь… Посмотрим, чья ненависть окажется сильнее — того, что произошло, я ему никогда не забуду. НИКОГДА!

Если у Белки и было что сказать в ответ, то Мила просто не дала ей такой возможности. Повернувшись спиной к застывшей с открытым ртом подруге, она опрометью побежала вниз по лестнице.

* * *

На выходные Мила уехала в Плутиху. После недавнего разговора ей не хотелось видеть Белку. Ромка же не желал видеть вообще никого — он слишком переживал, что не смог воспротивиться внушению Многолика, и по этой причине совершенно замкнулся в себе. В итоге Мила не нашла лучшего выхода, чем сбежать из Троллинбурга. Однако и в Плутихе ей не удалось спрятаться и с головой окунуться в одиночество.

В субботу утром, выгуливая Шалопая, она присела на скамью, стоящую возле дома. Проследив взглядом за своим питомцем, внезапно рванувшим к калитке, Мила увидела направляющегося к дому Гурия Безродного. Он заметил ее лишь после того, как встретившему его Шалопаю высыпал на тропу хорошую горку овсяного печенья. Драконий пес тут же принялся за угощение, а профессор направился прямо к Миле.

— Доброе утро, Мила, — поздоровался он, сев рядом с ней на скамью.

Вместо ответа она кивнула — почему-то ей сейчас было очень сложно произносить именно такие вот, простые, привычные и будничные слова.

— Мила, я… — Подняв глаза на Гурия Безродного, Мила заметила, что он колеблется, словно не может решиться заговорить с ней о чем-то. Сделав глубокий вздох, он все-таки продолжил: — Я вчера случайно услышал твой разговор с Нилом Лютовым. Так уж получилось… Лестничная площадка, где вы стояли, хорошо просматривается с порога моего кабинета, а если в коридоре нет шума, то голоса с лестницы хорошо слышны…

— Вы тоже будете защищать Лютова? — угрюмо спросила Мила, не глядя на профессора. — Скажете: он мне жизнь спас, а я неблагодарная — набросилась на него.

Гурий Безродный помолчал, потом спросил:

— Ты знаешь, что он тогда прибежал за помощью?

Мила резко вскинула на него глаза.

— Что?!

— Да, мы узнали о том, где ты, благодаря ему. Нил не стал проходить руины до конца, конечно, понимая, что окончательно теряет возможность выиграть Соревнования. Он вернулся туда, где были я и Владыка, чтобы позвать на помощь.

Миле показалось, что она ослышалась.

— Зачем? — Ее удивление быстро переросло в недоверие. — В этом не было смысла. Лютов видел, что Гарику эта помощь уже не понадобится — будет слишком поздно.

— Он мог не понимать этого… — начал профессор.

— Прекрасно он это понимал! — резким восклицанием перебила его Мила. — Я это понимала. А он был там и видел все то же, что видела я! Он отлично понимал, что будет поздно! Он мог помочь Гарику сам, если бы не убежал! В тот момент его еще можно было спасти!

Из груди Гурия Безродного вырвался тяжелый вздох.

— Мила, все не так просто, как тебе кажется…

— Я не хочу ничего слышать! Не хочу слушать, как вы его все защищаете!

Мила импульсивно закрыла уши руками и зажмурила глаза. После того как она произнесла имя Гарика, ей вдруг стало тяжело дышать, и она еле сдерживалась, чтобы не зарыдать в голос.

— Не говорите мне, что я чего-то не понимаю, — прошептала Мила. — Я видела его лицо, когда он смотрел на Гарика… там, в каменном городе… Столько ненависти… Вы не видели, с какой ненавистью он на него смотрел. Он нарочно оставил его там умирать. Я не знаю, зачем ему это понадобилось — бежать за помощью…

— Мила, тебе тогда все еще угрожала опасность, не забывай, — вставил профессор. — Там был Многолик.

Она горько прыснула.

— Ну да… Лютову важно было спасти меня во второй раз… Чтобы продолжать ненавидеть… Как же… Он все объяснил. И я его прекрасно поняла. Вот только Лютов не знал, что мне угрожает опасность. Он не видел Многолика.

— Мила…

Она резко встала.

— Почему вы защищаете его? — с гневом и недоумением воззрилась на профессора Мила. — Почему все время оправдываете, неужели вы не видите, какой он?! Он злобный и мстительный! А вы его защищаете! Чем он это заслужил?!

Серо-зеленые глаза Гурия Безродного около минуты не отрывались от лица Милы. Кроме сочувствия в них было что-то еще, чего Мила совсем не понимала.

— Хорошо, Мила. Я больше не стану говорить на эту тему. По крайней мере, не сейчас.

Она еще какое-то время тяжело дышала, потом на миг задержала дыхание, чтобы успокоиться, и кивнула.

Около минуты Мила стояла, неуклюже отводя глаза от профессора. Садиться на скамейку ей уже не хотелось.

— Я… Мне нужно наверх… к себе, — пробормотала, наконец, она и повернулась, взглядом выискивая Шалопая.

— Я приведу его, когда он нагуляется, — произнес профессор; его голос прозвучал виновато.

Мила кивнула и, повернувшись спиной к профессору, ушла в дом.

Поднимаясь по лестнице, она вдруг вспомнила тот день, когда Магический Тетраэдр выбирал шестерых лучших из студентов Думгрота. Перед глазами промелькнули лица Улиты и ее подруг из Белого рога, Гарика и его друзей-златоделов, Фреди и поздравляющих его меченосцев: восторженные, ликующие — в них не было ни тени страха. Никто из присутствующих в тот день на поляне перед Думгротом не боялся за свою жизнь.

Тогда она подумала: либо они настолько беспечны, что просто не верят в опасность, не принимают ее во внимание, либо готовы рискнуть жизнью ради чести называться самыми лучшими. Теперь она точно знала, что подавляющее большинство студентов просто игнорировали предупреждения, не воспринимали их всерьез. Все они — молодые, но уже могущественные, поскольку магия дала им это могущество, — просто не верили, что смерть может иметь к ним хоть какое-нибудь отношение.

Но Гарик был другой. Он тоже не верил в то, что смерть может подойти к нему настолько близко. Но если бы вдруг случилось так, что он бы поверил, даже несмотря на это, он все равно не отступил бы. Он не умел сдаваться. Мила вспомнила, как на улице Ста Личин, когда их время уже вышло, Гарик бросился на поиски артефакта. Он не мог вернуться с пустыми руками. Не мог вернуться, не сделав все, что от него зависело.

Но ведь умер он не потому, что рисковал, — он все сделал правильно и ни разу не ошибся. Он должен был победить…

Мила вспомнила слова Ромки в День Выбора:

«Гарик может проиграть, только если вмешается кто-то, кто будет сильнее его, но в Думгроте таких нет…».

Ромка был прав — в Думгроте не было никого сильнее Гарика. А вот в руинах Харакса такой человек был. Многолик оказался сильнее. Он был сильнее всех, кого когда-либо знала Мила. Лукой Многолик вмешался. И Гарик проиграл, заплатив за поражение своей жизнью.

Мила знала, что никогда не простит этого… Многолику. Лютову. Себе.


Дата добавления: 2015-10-16; просмотров: 57 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Глава 11 Больше, чем друг | Глава 12 Улица Безликих прохожих | Глава 13 Новый год и Рождество | Глава 14 Февральские коллизии | Глава 15 В гостях у Коротышки Барбариса, или тайны Харакса | ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ РАССКАЗАЛ КОРОТЫШКА БАРБАРИС | КОТОРУЮ РАССКАЗАЛ КОРОТЫШКА БАРБАРИС | Глава 16 Месть и предательство | Глава 17 Carpe diem | Глава 18 Осколки чужих миров |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Глава 19 Обитатель Харакса| Глава 21 У безмолвных руин

mybiblioteka.su - 2015-2018 год. (0.041 сек.)