Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Мститесь, братья! 3 страница

Читайте также:
  1. Contents 1 страница
  2. Contents 10 страница
  3. Contents 11 страница
  4. Contents 12 страница
  5. Contents 13 страница
  6. Contents 14 страница
  7. Contents 15 страница

Степан обнял брата за шею и стал с трудом подниматься. Брат помогал ему.

– Во‑от, – говорил он ласково, – вот и подымемся…

– Как же ты пришел‑то ко мне? – все не понимал Степан. – Тебя же повесили. Я же сам видал…

– Будет тебе: повесили, повесили! – рассердился Иван. – Стой вот! Стоишь?

– Стою.

– Смотри… Стой крепче!

– Ты мне скажи чего‑нибудь. А то уйдешь…

Иван засмеялся:

– Держись знай. Не падай… – И ушел.

А Степан остался стоять… Его придерживал под руки Фрол Минаев. Степан долго смотрел ему в глаза. Не верилось, что это Фрол вернулся. Фрол выдержал близкий, замутненный болью взгляд атамана. Даже улыбнулся.

– Живой? Я уж думал, зашиб он тебя.

– А где?.. – хрипловато начал было Степан. И замолчал. Он хотел спросить: «А где брат Иван?» – Ты как здесь?

– Сядь, – велел Фрол. – Посиди – ослабел…

Степан бережно, с помощью Фрола, сел на сырую землю. Фрол сел рядом.

Ослабел атаман, правда. Сознание подплывало; степь перед глазами вдруг вспучивалась и качалась. Тошнило. И звон в ушах опять закипал, и молоточки били в голову так больно, что надо было зажмуриваться.

Фрол вынул из‑за пояса дротик, вырыл у ног ямку, взял сильными пальцами со дна ее горсть земли, посырее, подал Степану:

– На, поприкладывай ко лбу – она холодная, можеть, легче станет.

Степан приложил горсть земли ко лбу… Земля пахла погребом и травой. Молодой зеленой травкой. Степан уткнулся в землю и стал вдыхать целительный запах. И в голове вроде прояснилось. И боль вроде потухла. И даже какая‑то далекая, забытая радость шевельнулась под сердцем – живой, жив. Согрела радость.

– Пахнет, – сказал Степан. – Ишь ты…

Фрол взял тоже горстку земли, понюхал.

– Корешками гнилыми.

– Травкой, – поправил Степан.

Фрол еще понюхал, бросил землю, вытер ладонь об штанину.

– Можеть, травкой, – согласился.

Степан еще раз уткнулся в пахучую холодную землю, глубоко, со стоном вздохнул и повторил не то из упрямства, не то с каким‑то скрытым значением:

– Травкой пахнет, травкой. – Помолчал. – Тебя все на гниль тянет, а пахнет – травкой. Не спорь со мной.

Фрол с удивлением посмотрел на Степана. Ничего не сказал. Подобрал с земли дротик, сунул за пояс, под правую руку.

– Фрол, – заговорил Степан уже в полном сознании, напирая, по обыкновению, на слова, – ты не побоялся вернуться, не побойся сказать прямо: почему отвалил от меня?

– Ты хоть очухайся сперва… Потом уж за дела берись. Небось круги ишо в глазах‑то.

– Я очухался. Не веришь в мою затею?

– А какая твоя затея? Я не знаю…

– Знаешь. Не хитри. Не веришь?

Фрол помолчал.

– В затею твою я верю, – сказал он. – Только затея‑то твоя землей вот пахнет. – Он опять взял горстку земли, помял в пальцах. – Можеть, она и травкой пахнет, но я туда завсегда успею. Торопиться не буду. – Фрол ссыпал землю в ямку. – Еслив можешь меня без злости послушать, послушай…

– Валяй. Не буду злиться.

– Наберись терпения – послушай. Из твоих оглоедов тебе этого никто не скажет.

– Скоро же ты отрекся от нас! – удивился Степан. – Уж и – оглоеды!

– Ну… отрекся не отрекся – мне с вами не по дороге. Вот, слушай. Ты же умный, Степан, как ты башкой своей не можешь понять: не одолеть тебе целый народ, Русь…

– Народ со мной пойдет: не сладко ему на Руси‑то.

– Да не пойдет он с тобой! – Фрол искренне взволновался. – Дура ты сырая!.. Ты оглянись – кто за тобой идет‑то! Рванина – пограбить да погулять, и вся радость. Куда ты с имя? Под Танбовом завязнешь… Худо‑бедно им с царем да с поместником – все же они на земле там сидят…

– Они не сидят на земле. Они на карачках стоят.

– Даже и на карачках, а все потревожить надо – на войну гнать. С какой такой радости мужик на войну побежит? Ты по этим гонисся, какие с тобой? Этим терять нечего, они уж все потеряли. А те… Нет, Степан, не пойдут. Ты им – журавля в небе, а им – синица в руке дороже. За журавля‑то, можеть, голову сложить надо, а синица – в руке, хошь и маленькая. Все же он ее держит. Ведь ты как ему будешь говорить, мужику: «Выпускай синицу, журавля добудем!» Это надо твоим словам уж так верить, так верить… Отцу родному так не верют, как тебе надо верить, чтоб выпустить ту синицу. Откуда они возьмут эту веру? Ведь это ж надо, чтоб они семьи свои побросали, детишек, жен, матерей… И за тобой бы пошли. Не пойдут!

– Так… Все сказал?

– Ну, считай, все. Я могу день говорить – все про то же: не пойдут за тобой.

– А на меня пойдут?

– На тебя пойдут. Поднимут их – пойдут.

– За царя пойдут, а за мной – нет. Чем же им царь дороже?

– Он им не дороже, а… как тебе сказать, не знаю… Не дороже, а привыкли они так, что ли, хрен их знает. Ты им – непонятно кто, атаман, а там – царь. Они с материным молоком всосали: царя надо слушаться. Кто им, когда это им говорили, что надо слушаться – атамана? Это казаки про то знают, а мужик, он знает – царя.

Степан сердито сплюнул.

– Можеть, ты бы и говорил целый день, Фрол… Можеть, я бы тебя и слушал – вроде говоришь человеческие слова, но сам‑то ты, Фрол, подневольная душа. Это ты с молоком всосал – нельзя на царя подняться. Ты ишо на руках у матери сидел, а уж вольным не был. И такие же у тебя мысли, хоть они кажутся верными. Они – верные, но они подневольные. А других ты не знаешь. Чего же я буду выколачивать их из тебя, еслив их нету? На кой черт я гоняюсь‑то за тобой?

– Не знаю, чего ты гоняисся.

– Я других с собой подбиваю – вольных людей. Ты думаешь, их нету на Руси, а я думаю – есть. Вот тут наша с тобой развилка. Хорошо, что честно все сказал: я теперь буду спокойный. Теперь я тебя не трону: нет на тебя зла. И не страшись ты теперь меня… Вы мне – не опасные. Встретисся на бою – зарублю, как собаку. А так – живи. Не пойму я только, Фрол: чем же уж тебе жизнь так мила, что ты ее, как невесту дорогую, берегешь и жалеешь? Поганая ведь такая жизнь! Чего ее беречь, суку, еслив она то и дело раньше смерти от страха обмирает? Чего уж так жалко бросать? С бабой спать сладко? Жрать, что ли, любишь? Чего так вцепился‑то? Не было тебя… И не будет. А народился – и давай трястись: как бы не сгинуть! Тьфу!.. Ну – сгинешь, чего тут изменится‑то?

– Степан, ты молодым богу верил…

– Не верил я ему никогда!

– Врешь! Я видел, как ты в Соловках лбом колотился. Даже я меньше верил…

– Ну, можеть, верил. Ну и что?

– Я не знаю, чем тебе жизнь твоя так опостылела, но грех ведь других‑то на убой манить. О себе только думаешь, а на других тебе… Иди вон в Дон кидайся, еслив жить надоело. На кой же других‑то подбивать? Немудрено голову сломить, Степан, мудрено приставить. Я хоть тоже не шибко верую, но тут уж дурак поймет – грех. Перед людями грех – заведешь и погубишь. Перед людями, не перед богом, перед теми самыми, какие пойдут за тобой…

– Такие, как ты, не пойдут.

– Пойдут – ты умеешь, заманишь. У тебя… чары, как у ведьмы, – ийтить за тобой легко, даже вроде радостно. Я вон насилу вывернулся… отрезвел. Знамо, это все оттого, что самому тебе недорога жизнь. Я понимаю. Это такая сладкая отрава, хуже вина. Я же тоже не бегал ни от татар, ни от турка, ни от шаховых людей… Но там я как‑то… свою корысть, что ли, знал или… Да нет, тоже не то говорю – я не жадный. Но ведь там‑то не боялся я, ты же знаешь…

– Там… Я знаю: там – это как собаки: перегрызлись и разбежались. Там ума большого не надо.

– Но там же тоже убивают. Ты говоришь: я больше всего смерти страшусь…

– Можеть, не страшисся. Только тебе – за рухлядь какую‑нибудь не жалко жизнь отдать, а за волю – жалко, тебе кажется, за волю – это псу под хвост. Вот я и говорю – подневольный ты. По‑другому ты думать не будешь, и зря я тут с тобой время трачу. А мне, еслив ты меня спросишь, всего на свете воля дороже. – Степан прямо посмотрел в глаза Фролу. – Веришь, нет: мне за людей совестно, что они измывательство над собой терпют. То жалко их, а то – прямо избил бы всех в кровь, дураков. Вот. Сгинь с глаз моих, Фрол: опять тебя ненавидеть стал. Сгинь! Раз уж сказал, не трону – не трону. Но – уходи.

Фрол поднялся, пошел к коню.

Степан тоже встал.

– Гады вы ползучие! – крикнул Степан. – Я тебе душу открыл тут… Дурак я! Ехай! Ублажай свою жизнь‑дорогушу! Поганка. – Степана шатнуло от слабости… Он опустил голову, стиснул зубы и стал смотреть вниз, в землю.

Фрол вскочил на коня, крутнулся…

Прикинул, опасаться нечего – конь Степана далеко, сказал спокойно:

– От поганки слышу. Иди к своим любезным свистунам, они ждут не дождутся. На тем свете свидимся, только я туда попозже явлюсь.

Степан посмотрел на есаула… И все‑таки не нашел бы он сейчас в себе желания убить его, даже если бы догнал и совладал безоружный с оружным, – не было желания. Странно, что не было, но так.

Фрол развернулся и поскакал прочь.

Степан пошел к своему молодому коню. Меринок виновато вскинул голову, скосил опасливый глаз, переступил ногами…

– Не бойся, дурашка, – ласково заговорил Степан. – Не бойся.

Почуяв доброе в голосе человека, конь остался стоять. Степан обнял его, поцеловал в лоб, в шею, в глаза, бесконечно добрые, терпеливые.

– Прости меня… Прости, ради Христа. – За что, Степан не знал, только хотелось у кого‑нибудь просить прощения.

Конь дергал головой, стриг ушами.

– Прости!.. – сказал еще Степан.

Потом шли рядом – конь и человек. Голова к голове. Долго шли, медленно шли, точно выходили на берег из мутной, вязкой воды.

Солнце вставало над землей. Молодой светлый день шагал им навстречу, легко раскидывая по степи дорогие зеленые ковры.

 

 

Сразу, как Степан ускакал за Фролом, Кондрат разбудил Ивана Черноярца, и тот, плохо соображая, что к чему, не седлая коня, погнал вслед атаману. С ним увязалось еще десятка два казаков – те и подавно не знали, куда надо, зачем? Успели понять только: где‑то в степи атаман. Один. Однако степь – большая: не нашли атамана. Вернулись.

Встретились недалеко от лагеря.

– Эк вас повскакало! – насмешливо воскликнул Степан. – На одного‑то Фрола?

– Ушел, что ли? – спросил Иван.

– Ушел.

– А чего он приезжал‑то?

– Письмо привез от Петра Дорошенки. Поехали вычтем… поганое письмо.

– Ты… уж читал, что ль? Как знаешь, что поганое?

– Я Петра знаю, не письмо. Петра самого знаю. Да другое Фрол бы и не привез. Он привез как раз такое… поганое… С коня я упал, Ваня, – неожиданно признался Степан. Им овладело какое‑то странное хорошее чувство – легко сделалось на душе, легко, даже смешно было сказать, что – вот, такое дело: упал с коня. – Первый раз в жизни.

В шатре атамана сидел Стырь, вертел в руках письмо гетмана. Он не умел читать. Увидев атамана, поднялся навстречу ему с письмом.

– Слыхал, от Дорошенки… Как он там? К нам не склоняется?

Степан взял письмо, вчитался… Молча изодрал его, бросил на землю. Постоял, глядя вниз, вздохнул со стоном, горько и начал вдруг стегать плетью клочки письма. Стегал и скрипел зубами. Все молчали.

Степан отвел душу, прошел к лежаку, сел. Долго тоже молчал. Легкость враз ушла, точно опять в воду столкнули, в зеленую, вязкую, и он весь ухнул.

– Царем пужает Петро, – сказал он. – Ты хотел знать, Стырь, как там Петро Дорошенко?

– Я. Да всем охота…

– Вот, царем пужает. Зря, мол, поднялись – не надо… страшно, говорит. Не советует. Вот, знай, еслив охота.

– Напужал бабу… – заговорил было Стырь, но атаман сбил его, не дал говорить.

– Ой, храбрый какой!.. – Он прищурил глаза на деда. – Гляньте‑ка на его – царя не боится! А я вот боюсь! Что?

– Ничего. Надо было дома сидеть, раз боисся. – Стырь не хотел видеть, что Степан накипает мутью, не хотел показать, что его страшит гнев атамана, – иногда это помогало остановить грозу.

– Вон как! – воскликнул Степан. – Ну, ну?

– А как же? Кто боится, тот остался да дома посиживает. Фрол вон… не поперся же с нами, потому как рассудил: лучше ее дома дождаться, чем на стороне искать…

Степан уставился на Стыря.

Василий Ус впервые воочию наблюдал «хворь» атамана Разина – начало ее. Ему было интересно. Он слышал об этой странности Стеньки еще раньше.

– Боюсь! – рявкнул Степан. – Вот и говорю: боюсь! Какой ишо выискался!.. Еслив ты не боисся, так и все теперь не боись? И где ты вырос такой! Тебя никогда, что ли, не пужали маленького букой?

– Я б сам кого хошь напужал, – искренне сказал Стырь. – Страшненький был с малолетства, соплями исходил…

– Вот потому и спасенный ты человек от страха. А нас всех бабки глупые запужали с малых лет букой, мы и трясемся всю жизнь. И Петро вон пужает – гляди, мол! Сам, видно, тоже трясется… А царь – радешенек: боятся все! Сиди себе, побалтывай ножками. Ни заботушки… – Степан рывком вскочил с лежака, заходил туда‑сюда по шатру. Широкое лицо его исказилось от боли и злости. – А чего?! Хэх!.. Дай вина, Иван! – почти крикнул. Остановился, ожидая, что будет – одолеет его злость или он одолеет ее. Он хотел одолеть, не хотел никуда убегать, кататься по земле… Он стиснул зубы и ждал. – Иван!.. – с мольбой проговорил он, не разжимая зубов. – За смертью посылать!.. Несут, что ль?

– Несут, несут.

Степан выпил при общем молчании. Сел опять на лежак. Дышал тяжело, смотрел вниз… Ждал. И все ждали. Похоже, он все‑таки переломил себя – не будет по земле кататься. Он поднял голову, нашел глазами Матвея Иванова.

– Ты вот, Матвей, на царя зовешь… А ведь он крутенек, царь‑то. Он вон в Коломенском лет пять назад сразу десять тыщ положил… москалей своих. Да потом ишо две тыщи колесовал и повесил. Малолеткам уши резал…

– Не всем, – встрял Матвей. – Поменьше которым – от двенадцати до четырнадцати годов – только по одному уху срезал. Зачем же напраслину возводишь?

– Ну, на то и милость царская! А ты на царя зовешь…

– Кого я на царя зову?! – воскликнул Матвей.

– Зове‑ешь, не отпирайся. Нас с Родионычем подбиваешь. А война – дело худое, Матвей. Зачем же нас на грех толкаешь? Замордовали? Так царя попросить можно, а не ходить на его с войной. Тоже, додумался! Вот и пойдем просить. Скажем: бояры твои вконец замордовали мужика. Заступись. Хошь поглядеть, как мы просить будем?

– Как это? – не понял умный Матвей.

– А так. Я просить буду, а Стырь вон – царя из себя скорчит. Он умеет. Стырь!.. Валяй на престол, я скоро приду с Дона просить тебя. Всех собери – пускай все глядят.

Стырь, большой охотник до всякого лицедейства, понял все с полуслова. Вышел из шатра.

– Выпьем на дорожку! – распорядился Степан. – Пойдем царя‑батюшку просить. Вольности Дону пойдем просить… какие раньше были.

– С мужика начали, а вольности – Дону пойдем просить, – вставил опять Матвей. – Как же так?

– А вы – поглядите, поприкиньте сперва… Потом уж – охотка не пройдет – сами шлепайте. А мы будем просить, чтоб старшину нашу не покупал, она у нас вся продажная. Курва на курве сидит… Всем хорошо одеться! Все чтоб сияли, как бараньи лбы, – к царю идем! Эх и сходим же!..

Пошли одеваться в дорогие одежды. Противиться бесполезно. И опасно. Да и поглядеть интересно, как будут «просить царя». Черноярец скосоротился было, но промолчал, пошел тоже одеваться.

Стырь тем временем сооружал «престол». На этот раз он восседал на большой чумацкой арбе, устелив ее всю коврами и уставив кувшинами с вином. Весь лагерь собрался смотреть «прошение». Для «казаков с Дона» оставили неширокий проход; перед арбой – просторный круг.

Стырь, все приготовив, стал поглядывать в проход, проявляя суетливость и нетерпение.

– Казаков не видать?

– Нет пока.

– Чего они?.. Чухаются там! Пьют небось, кобели.

Но вот закричали:

– Казаки идут! Казаки идут!..

Стырь сел, скрестил по‑татарски ноги. Подбоченился.

Разин шел впереди своей группы. Был он одет, как и все с ним «просители», – богато, глаза блестели жутковатым веселым блеском.

– С Дону? – вылетел первый с языком Стырь.

– Не прыгай! – велел Степан. – Он же – великий князь всея, всея… У его бабу патриарх благословил в мыленке, он и то важный остался. А ты прыгаешь, как блоха. – Разин положил свой пернач на землю. – Пришли мы к тебе, царь‑батюшка, жалиться на бояр твоих, лиходеев! И просить тебя, оставь вольности Дону! Всегда так было! – Разин говорил громко – всем. – До тебя были вольности! А ты отбираешь!..

– Сиухи хошь? – спросил Стырь. – С дороги‑то…

– Я воли прошу, а не сиухи!

– Какой тебе воли?! – вскинулся Стырь. – А хрен в зубы не надо? Воли он захотел!..

– Как же нам без воли?

– Какой тебе воли надо?

– Не вели мужиков имать да вертать с Дону опять поместникам…

– Хрен! – Стырь все торопился, все суетился и не хотел даже смотреть на казаков.

– Дай сказать‑то! – обозлился Степан. – Да на меня гляди‑то, на меня. Что ты, как коза брянская, все вверх смотришь? На меня!

– Ну.

– Не помыкай нами, еслив хлеб на Дон посылаешь…

– Так.

– Тюрем настроил, курва! Как чуть чего – так в тюрьму!

– Как ты сказал? Курва?

Степан упал на колени.

– Прости, князь великий! Вылетело…

– Срежу язык‑то! Вылетело. Какие ишо жалобы на бояров?

– Пошто на одном месте пригвоздить хочешь мужика? – спросил Матвей Иванов. – Был хоть выход.

– Плетей! – велел Стырь, показав на Матвея.

«Приближенные царя» схватили Матвея и раза три всерьез жогнули плетью.

– Какие жалобы, казак? – повернулся Стырь опять к Степану. Степан все стоял перед ним на карачках, покорно ждал.

– Пошто – как войне быть на Дону или миру – мы не вольны сами решить? Мы хочем решать сами, как нам любо, а как нет.

Стырь молчал; он не знал, как огорошить с войной.

– Нас на войну шлешь!.. – закричал с колен Разин. – Сам затеваешь, а нас шлешь! Куда хочешь, туда и шлешь, мы не смей пикнуть! Мы не слуги тебе! Не стрельцы!.. Курва ты великая, а не князь великий! – Степан поднялся в рост.

– Плетей! – тоже заорал Стырь. И тоже вскочил.

«Приближенные» бросились к Разину…

– Стой! – остановил их Стырь. И полез с арбы. – Я прокачусь на ем. На Дону, говорят, жеребцы славные – спробую.

Степан смиренно опустился опять на четвереньки.

– Седло! – распоряжался Стырь. – А то я ишо свою царскую собью…

На Разина накинули седло. Он молчал. Стырь сел на него.

– Ну‑ка, прокати царя!..

– Куда, великий? Куда, князь всея, всея?..

– За волей… Где она? Я сам не знаю…

Разин громко заржал и поскакал по кругу.

– Э‑эх! – орал Стырь. – За волей казакам поехали! Их‑ха!

Степан опять заржал, да громко, умело.

– Ну, как воля, казак? Узнал волю?

– Нет ишо. – Степан остановился. – Слазь.

– Я ишо хочу…

– Слазь!

Стырь слез.

Степан опять упал на колени.

– Спасибо, царь‑государь, теперь узнали мы до конца твою волю. Спасибо! Спасибо! Спасибо! – Степан трижды стукнулся лбом об землю. – Теперь отпусти нас на Дон – погуляем мы за твою волюшку. Отпускай нас.

– Отпускаю. Меня возьмите с собой на Дон – я тоже погуляю с вами.

– Шиш! Гуляй, братцы! Царь показал, какая будет его воля! Запивай ее, чтоб с души не воротило!..

И загуляли нешуточно. Весь день «запивали волю цареву», усердствовали. Усердствовал и сам атаман. Пил, обнимал Семку Резаного, Матвея Иванова, плакал… Потом свалился и уснул.

– Ну, хоть так, – сказал Иван Черноярец. – Выспится хоть… Бери за руки, за ноги – унесем спать. Кончай гульбу! Федор, Ларька, кто там?.. Вали по рядам, бейте кувшины. Батька велел, мол!

Матвей Иванов, когда Степана раздели и уложили на лежак, остановился над ним, долго всматривался в бледное рябое лицо атамана.

– Вот вам и грозный атаман! Весь вышел. Эх, дите ты, дите… И нагневался, и наигрался, и напился – все сразу.

– Ты, на всякий случай, не лезь‑ка ему под горячую руку, этому дитю, – посоветовал Иван. – А то она у его… скорая: глазом не успеешь моргнуть.

– Может, – согласился Матвей. И пошел из шатра. – Пойтить другого заступника поискать… Тоже где‑нибудь землю бодает.

– Кого это? – спросил Черноярец.

– Василья Родионыча мово.

 

 

К Волге вышли глядя на ночь. (В версте выше Царицына.)

Начали спускать на воду струги и лодки. Удобное место спуска указал бежавший из Царицына посадский человек Степан Дружинкин. Он же советовал атаманам, Разину и Усу:

– Вы теперича так: один кто‑нибудь рекой пусть сплывет, другой – конями, берегом… И потихоньку и окружите город‑то. Утром они проснутся, голубки, а они окруженные, ххэх… – Дружинкин не мог скрыть радости, охватившей его. – Стены, вороты – они, конечно, крепкие. Да надолго ли! Кто их держать‑то шибко будет?..

– Воеводой кто сидит? – спросил Степан. – Андрей?

– Тимофей Тургенев. На своих стрельцов, какие в городе, у его надежа плохая, он сверху других ждет. Да когда они будут‑то! Они пока без признака…

– Много ждет?

– С тыщу, говорят. С Иваном Лопатиным идут. Надо бы, конечно, до их в городок‑то войтить. Ах, славно было бы, Степан ты наш Тимофеич, надежа ты наша!.. Отмстились бы мы тада!..

– Родионыч, поплывешь со стругами, – велел Степан. – Я с конными и с пешими. Шуму никакого не делай. Придешь, станешь, пошли мне сказать.

– Ладно, – сказал Ус. И пошел к месту, где сволакивали на воду струги. Все же тяготило его подначальное положение, не привык он так. Однако – терпел.

Когда стало совсем темно, двинулись без шума к Царицыну водой и сушей.

Утром, проснувшись, царицынцы действительно обнаружили, что они надежно окружены с суши и с воды.

Воевода Тимофей Тургенев и с ним человек десять стрельцов (голова и сотники, да прислуга, да племянник, да несколько человек жильцов) смотрели с городской деревянной стены, как располагается вдоль стен лагерь Разина.

– Сколь так на глаз? – спросил воевода у головы.

– Тыщ с семь, а то и боле.

Воевода вздохнул.

– Неделю не продержимся… Пропали наши головушки!

В городе гудел набат.

Степан, Ус, Федька Шелудяк, Сукнин, Черноярец, Ларька Тимофеев, Фрол Разин, Матвей Иванов – эти внизу тоже оценивали обстановку.

– Ну? – спросил Степан. – Какие думы, атаманы?

– Брать, – сказал Шелудяк, – чего на его любоваться‑то.

– Брать?.. Брать‑то брать, а как?

– Приступом! Навяжем лестниц, дождем ночки – и с Исусом Христом!..

– Исус что, мастак города брать? – спросил Ус.

– А как же! Он наверху – ему все видать, – отрезал занозистый Шелудяк.

– Хватит зубатиться, – оборвал Степан. – Родионыч, Иван, какие думы?

– Подождать пока, – сказал Иван Черноярец. – Надо как‑нибудь в сговор с жильцами войтить.

– Умное слово, – поддержал Матвей Иванов. – Стены стенами, да ведь и их оборонять надобно. А есть ли у их там такая охота? Оборонять‑то. А и есть, так…

Подъехал казак, доложил:

– Царицынцы, пятеро, желают Степана Тимофеича видать.

– Давай их.

Подошли пять человек посадских с Царицына.

– Как же вышли? – спросил Степан.

– А мы до вас ишо… Вчерась днем, вроде рыбачить уплыли, да и остались… Нас Стенька Дружинкин упредил. Поговорить к тебе пришли, атаман.

– Ну, давайте.

Стырь с оравой зубоскалов переругивался с царицынскими стрельцами. Те скучились на стене, подальше от начальных людей, с большим интересом разглядывали разинцев.

– Что, мясники, тоскливо небось торчать там? Хошь, загадку загадаю? – спросил Стырь. – Отгадаешь, будешь умница.

– Загадай, старый, загадай, – откликнулись со стены.

 

Сидит утка на плоту,

Хвалится казаку:

Никто мимо меня не пройдет:

Ни царь, ни царица,

Ни красная девица!

 

– Отгадаешь, свою судьбу узнаешь.

– То, дед, не загадка. Вот я тебе загадаю:

 

Идут лесом,

Поют куролесом,

Несут деревянный пирог

С мясом.

 

– Стрельца несут хоронить! – отгадал Стырь.

Казаки заржали.

Стырь разохотился:

– А вот – отгадай. Отгадаешь, узнаешь мою тайную про тебя думу.

 

Поймал я коровку

В темных лесах;

Повел я коровку

Нимо Лобкова,

Нимо Бровкова,

Нимо Глазкова,

Нимо Носкова,

Нимо Щечкова,

Нимо Ушкова,

Нимо Роткова,

Нимо Губкова,

Нимо Ускова,

Нимо Бородкова,

Нимо Шейкова,

Нимо Грудкова,

Нимо Ручкова,

Нимо Плечикова;

Привел я коровку

На Ноготково,

Тут я коровку‑то

И убил.

Кто будет?

 

– Скажите в городе, – наказывал Степан пятерым царицынцам, – войско, какое сверху ждут, идет, чтоб всех царицынцев изрубить. А я пришел, чтоб отстоять город. Воевода ваш – изменник, он сговорился со стрельцами… Он боится, что вы ко мне шатнетесь, и хочет вас всех истребить, для того и стрельцов ждет; у их тайный уговор, мы от их гонца перехватили с письмом.

Пятеро поклонились.

– Передадим, батюшка, все как есть. И про воеводу скажем.

– Скажите. Пусть дураками не будут. Не меня надо бояться, а воеводу. Чего меня‑то бояться? Я – свой… чего я сделаю?

Пятеро ушли.

Степан позвал Уса:

– Родионыч!..

Ус подошел.

– Останисся здесь. Стой, зря не рыпайся. Я поеду едисан тряхну. За ими должок один есть… И скота пригоню: можа, долго стоять доведется, жрать нечего. Гулять не давай. Не прохлаждайтесь. Караул все время держи. Иван, Федька Шелудяк со мной поедут. А в городе, смотри, чтоб не знали, что я отъехал. Караул держи строго.

– Не долго там.

– Скоро. Они в один перегон отсюда, я знаю где.

Ночью Степан во главе отряда человек в триста, конные, тихо отбыл в направлении большого стойбища едисанских татар. Должок не должок – у атамана с ними дела давние, – а жрать скоро нечего, правда; надо думать об этом.

На другое утро в лагерь к Усу явилась делегация от жителей города. Двое из тех, что вчера были. Всех – девять человек.

– Батька‑атаман, вели выходить из города воду брать. У нас детишки там… Какой запаслись, вышла, а они просют. Скотина ревет голодная, пастись надо выгонять…

– А чего ко мне‑то пришли? – спросил Ус.

– К кому же больше?

– А как вышли?

– Воевода выпустил под залог – у нас там детишки… А выпустил, чтоб с тобой уговориться – по воду ходить. Детишки там, батька‑атаман.

– Скажите воеводе, чтоб отпер город. А заартачится, возьмите да сами замки сбейте. Мы вам худа не сделаем.

– Не велит, поди. Воевода‑то…

– А вы – колом его по башке, он сговорчивый станет. С воеводами только так и надо разговаривать – они тада все враз понимают.

– Мы уж и то кумекаем там… По совести, для того и пришли‑то – разузнать хорошенько, – признался старший. – Вы уж не подведите тада. Мы там слушок пустили: стрельцы‑то, мол, на нас идут, ну – задумались… Вы уж тоже тут не оплошайте…

– Идите и делайте свое дело. Мы свое сделаем.

– Народишко‑то, по правде сказать, к вам приклониться желает. А чего ж Степана Тимофеича не видать? Где он?

– Он на стружках, – ответил Федор Сукнин.

Жители ушли, еще попросив напоследок, что «вы уж тут… это…».

– Всех есаулов ко мне! – распорядился Ус. – Быть наготове. Начинайте шевелиться – вроде готовимся к приступу: пусть они стрельцов своих на стены загонют. Пусть сами тоже суда глядят, а не назад. Двигайте пушки, заряжайтесь… Шевелись, ребятушки! Глядишь, даром городок возьмем!

Задвигался лагерь. Пошли орать бестолково и двигаться и с тревогой смотрели на стену. Таскали туда‑сюда пушки, махали прапорами… И с надеждой смотрели на стену и на въезжие ворота. На стене ладились к бою стрельцы.

Ждал Ус с есаулами: они стояли возле коней, чуть в стороне от угрожающего гвалта. Василий Родионыч то ли вздыхал тихо, то ли тихо матерился, глядя на тяжелые въезжие ворота.

Долго ждали.

Вдруг за воротами возникла возня, послышались крики… Дважды или трижды выстрелили. Потом зазвучали тяжкие лязгающие удары железа по железу – похоже, сбивали кувалдой замки. Шум и крики за стеной усилились; выстрелы – далеко и близко – захлопали чаще. Но кувалда била и била в затворы.

Казаки с воем бросились к воротам. Перед носом у них ворота распахнулись…

Казаки ворвались в город.

Царицынцы встречали казаков, как братьев, обнимались, чмокались, тут же зазывали в гости. Помнили еще то гостеванье казаков, осеннее. Тогда поглянулось – хорошо погуляли, походили по улицам вольно, гордо… Люди это долго помнят.

Казачье войско прогрянуло по главной улице города и растекалось теперь по переулкам… Кое‑где в домах уже вскрикивал и смеялся Праздник.

Ус сидел в приказной избе, распоряжался, перетряхивал судьбы горожан и служивых людей.

Ему доложили:

– Воевода с племянником, прислуга его, трое жильцов да восемь стрельцов заперлись в башне городской стены.

– Стеречь их там дороже глаз, – велел Ус. – Скоро пойдем к им.


Дата добавления: 2015-09-06; просмотров: 70 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: ВОЛЬНЫЕ КАЗАКИ 4 страница | ВОЛЬНЫЕ КАЗАКИ 5 страница | ВОЛЬНЫЕ КАЗАКИ 6 страница | ВОЛЬНЫЕ КАЗАКИ 7 страница | ВОЛЬНЫЕ КАЗАКИ 8 страница | ВОЛЬНЫЕ КАЗАКИ 9 страница | ВОЛЬНЫЕ КАЗАКИ 10 страница | ВОЛЬНЫЕ КАЗАКИ 11 страница | ВОЛЬНЫЕ КАЗАКИ 12 страница | МСТИТЕСЬ, БРАТЬЯ! 1 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
МСТИТЕСЬ, БРАТЬЯ! 2 страница| МСТИТЕСЬ, БРАТЬЯ! 4 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.053 сек.)