Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Первый день после дня без вранья

Читайте также:
  1. A) первый этап ― этап духовного пробуждения.
  2. A) Под наркозом вправить вывих и последующее скелетное вытяжение
  3. B) ограничиться дренированием брюшной полости,с последующим консервативным лечением;
  4. B. Эпоха Реформации и последующие годы
  5. E) экстренная операция после проведенной предоперационной подготовки
  6. I. После закрытия дверей, двери закрываются, но вновь
  7. I. Последний летописец 1 страница

Первым уроком в этот день был русский. Раиса Ивановна начала с неприятного:

– Хочу сообщить вам, что Мария Ростиславовна совсем разболелась. Давление так и не понизилось… В общем, она в больнице с гипертоническим кризом. Может быть, тот, кто виноват в ее болезни, все же признается? Чистосердечное признание, как известно, смягчает вину… Можно к ней в больницу сходить, извиниться за шалость… Ну… если это, конечно, шалость. Хотелось бы верить, что это сделано не из каких-то принципиальных соображений. Ну… то есть не для того, чтобы специально сорвать урок.

– Получается, что вы, Раиса Ивановна, призываете нас соврать? – как всегда, первым задал вопрос Савченко. – Это потому, что день без вранья закончился, да?

– Почему вдруг соврать? – растерялась учительница.

– Потому что мы же еще вчера уяснили, что никакой шалости не было. Кто-то действовал осознанно и расчетливо. Но лучше об этом Марии Ростиславовне не говорить, не так ли?

– Ну… я думаю, что рассказ о расчетливой подлости не прибавит ей здоровья.

– Тогда получается, что врать все же иногда надо, так?

Раиса Ивановна шумно выдохнула и тяжело опустилась на стул. Она еще размышляла о том, как лучше объяснить своим ученикам то, что она думает по этому вопросу, когда со своего места поднялся Филипп Доронин и сказал:

– Ну ладно… Хватит уже об этом. Надоело. Я доску испортил, сознаюсь.

– Как? – Раиса Ивановна недоуменно вскинула брови. – Ты? Не может быть? Зачем?

– Назло.

– Кому назло? – продолжала недоумевать учительница.

– Как это кому? Само собой, Манюне… то есть Марии Ростиславовне Ковязиной, учительнице английского языка, – четко произнес Фил, глядя на доску.

– Не может быть…

– Почему это не может? Меня вон… Ирина Разуваева видела… Я был в кабинете английского языка на перемене, перед самым уроком, и никому не давал в него войти. А Мария Ростиславовна была занята, читала свои записи, готовилась и на меня даже не смотрела. Да если бы посмотрела, могла и не узнать. На ней очки были те, в которых она только читает и пишет.

– Но… зачем ты это сделал? Почему вдруг назло? За что? Чем Мария Ростиславовна перед тобой провинилась?

– А вот об этом я имею право умолчать. Вы не можете заставить меня рассказать еще и о причинах. У меня могут быть свои счеты с англичанкой. Только в больницу к ней я не пойду. Без моего посещения она скорей поправится. Я так думаю… А теперь делайте что хотите. Если надо пойти к директору – я готов. Хотите родителей вызвать – вызывайте… – И Филипп сел на место, все так же не сводя глаз с доски.

Некоторое время в кабинете русского языка стояла абсолютная тишина. Потом Савченко выронил линейку, которую крутил в руках. Класс дружно вздрогнул. Потом все внимательно следили за тем, как Руслан свою линейку поднимал. Она подниматься не хотела, пару раз выскальзывала из пальцев мальчика. Слежка за схваткой Савченко и его линейки являлась неким занятием, за которым можно было не думать о том, что сказал Доронин. Девятиклассники усердно отводили глаза от Филиппа. В конце концов непослушная линейка была положена Русланом на стол подальше от края, и ученики 9-го «А» опять дружно отвернули головы от Савченко и обратили свои взоры к классной руководительнице. Кому, как не ей, теперь решать, что делать дальше.

Раисе Ивановне тоже очень хотелось бы, чтобы этот вопрос был как-нибудь улажен без ее участия. Она не могла сообразить, что ей сейчас лучше всего предпринять, поэтому решила начать урок. В данной ситуации это, пожалуй, был единственно правильный ход. Разбираться с Дорониным она будет потом, один на один.

– Предлагаю все же начать урок, – сказала она, будто кто-то из девятиклассников мог не согласиться с ее предложением. – Для всех остальных обсуждений и разборок существует классный час. Итак, открываем тетради…

Учительница решила пропустить проверку домашнего задания, поскольку приличная часть времени уже была потеряна, и хотела назвать новую тему урока, но в это время со своего места вскочила Ирочка Разуваева. Ее лицо было неприятно розовым, будто воспаленным, белокурые локоны некрасиво сбились на одну сторону, а заколка в виде бабочки собиралась упасть на пол и стать новым объектом, который поглотит внимание ее одноклассников, после линейки Савченко.

– Это все неправда! – выкрикнула она. – Филипп ни при чем! Он этого не делал!!

– Что ты несешь? – тут же откликнулся Доронин, который тоже покраснел сразу всем лицом и шеей, как часто бывает с рыжеволосыми людьми. – Ты же сама меня видела!!

– Да! Я видела тебя в кабинете, но я знаю, что это сделал не ты!

– Откуда тебе знать? Я же сам выставил тебя из кабинета английского!

– Ну и что! У меня есть доказательства…

– Какие еще доказательства?!

Ирочка стояла возле своего стола, и ее губы, накрашенные бледно-розовой помадой, дрожали.

– Ну что же ты молчишь, Ира? – вынуждена была спросить Раиса Ивановна. – Какие у тебя есть доказательства?

– Я… я не могу их предъявить… – почти прошептала девочка, но во вновь воцарившейся напряженной тишине все ее прекрасно расслышали. – Это подло… подло сдавать человека… И я этого не стану делать… Пусть сам признается…

– Я уже признался, Разуваева! – крикнул ей Доронин. – Что тебе еще надо?!

– Это не он… не он… – все так же шепотом проговорила Ирочка, опустилась на стул и заплакала, закрыв лицо ладонями.

– Вот так номер, – произнес Савченко. – Тут даже дедукция не срабатывает. Что-то я ничего не понимаю…

– Да уж! Там, где любофф, дедукции делать нечего! – насмешливо провозгласил Юра Пятковский.

– Ты так думаешь? – с сомнением произнес Руслан.

– А то! Ты же сам ради этого, с позволения сказать, святого чувства… – Пятковский хихикнул, – …практически спер…

– Э! Ты, полегче! Не все в курсе!

– Ах, да! Ну прости…

– Так! Что-то мне совсем не нравится ваш диалог! – сказала Раиса Ивановна. – Вы еще чего-нибудь не отчебучили? А то я со вчерашним еще не разобралась!

– Что вы, что вы, Раиса Ивановна! – уже с настоящим смехом отозвался Пятковский. – Это мы так… о своем, о девичьем…

– Тогда, молодые люди, сворачивайте свои девичьи разговоры! – в тон ему ответила учительница. – Ты, Ира, пойди-ка умойся, приведи себя в порядок и побыстрей возвращайся. А мы все же начнем урок!

Ирочка вскочила с места и выбежала из класса, закрыв лицо. Когда за ней захлопнулась дверь, Савченко обратился к классной руководительнице:

– Как бы Ирка там не навернулась с закрытыми-то глазами! Сломает еще себе шею на нервной почве… Раиса Ивановна! Может, мне Разуваеву все-таки проконтролировать?

Учительница с обессиленным видом опустилась на стул и сказала:

– Ладно, сходи. Только не пропадайте оба надолго!

– Само собой, – ответил Руслан и вышел за дверь.

Ирочки в коридоре не было. Савченко подошел к двери девичьего туалета и прислушался к шуму льющейся воды.

– Ирка-а-а! – позвал он. – Это я, Руслан! Выходи!

Какое-то время по-прежнему слышен был только плеск воды, потом дверь чуть приоткрылась, и в щели показалось мокрое лицо Разуваевой, перечеркнутое от губ до уха полосой перламутровой розовой помады.

– Что тебе надо? – спросила Ира и вытерла лицо ладонью. Розовая полоса несколько утратила свою яркость, но окончательно не исчезла с девичьей щеки.

– Я поговорить хочу.

– Ну… говори…

– Не здесь же! Того и гляди завуч выскочит, мы чуть ли не напротив ее кабинета находимся.

– А где тогда? – спросила Ирочка. – Урок же…

– Рванем на лестницу, потом на четвертый этаж! Там, около чердака, есть какое-то странное помещение без окон, без дверей. Даже не знаю, для чего оно нужно. Там пацаны иногда курят, когда обежешника в школе нет. Он всегда оттуда гоняет…

– Погоди, я сейчас… – отозвалась Разуваева и опять скрылась за дверью туалета.

Руслан нервно озирался по сторонам, боясь быть отловленным завучем и водворенным обратно на русский, но Ирочка не заставила себя долго ждать. Видимо, она вытерла лицо носовым платком, поскольку оно выглядело почти сухим и довольно чистым, только около одного глаза была слегка размазана тушь для ресниц. Руслану показалось, что легкая небрежность даже несколько украсила кукольную Разуваеву. Он схватил девочку за влажную ладонь и потащил к лестнице. Одноклассникам повезло: по пути на четвертый этаж им не встретились ни завуч, которая вполне могла отправиться с инспекцией в какой-нибудь уголок школы, ни учителя, свободные от уроков, ни самая суровая техничка тетя Таня, которая именно во время занятий мыла коридоры и лестничные пролеты.

Возле двери на чердак, которая была закрыта на смешной старый висячий замок, действительно находилось странное, непонятного назначения углубление в стене, похожее на чулан без дверей. Руслан легонечко подтолкнул в него Иру. Потом на всякий случай посмотрел в лестничный пролет, никого там не обнаружил и прошел вслед за Разуваевой.

– Ну вот что, Ирка, колись давай, чего разнюнилась! Если что-то знаешь про Манюнину доску, скажи. Может, вместе придумаем, что делать, а то, я гляжу, даже наша Раиса в полном ступоре. Наверняка директриса велела ей выявить и обезвредить преступника, а она не знает, как обезвредить, потому что не может сообразить, как выявить.

Ирочка опять всхлипнула, но уже без слез. Покопавшись в кармане нежно-голубых узеньких джинсиков, она вытащила сложенный в несколько раз листок из тетради в полоску и протянула его Савченко. Руслан развернул его и прочел:

– «Ты мне очень нравишься. Я обо всем догадался, но это не изменит моего отношения к тебе».

– Во как! – восхитился Савченко. – И где же тут написано, что Доронин ни при чем?

– Да это же его почерк! – выкрикнула Ирочка, и Руслан вынужден был зажать ей рот рукой.

– Потише! Будешь так орать, нас в два счета обнаружат! – недовольно проговорил он свистящим шепотом, потом убрал руку от лица одноклассницы и решил уточнить: – А ты это точно знаешь?

– Да. – Ирочка кивнула и добавила: – Я все про него знаю. У него буква «д» со смешным крючком, так больше никто не пишет.

– Ну… возможно. Это он тебе написал?

Лицо Разуваевой сморщилось. Она явно снова собиралась заплакать, и Руслан как-то сразу все понял.

– Он нравится тебе, да? А записка написана другой девчонке, так?

Ира опять кивнула, потому что сказать ничего не могла. По щекам все же покатились слезы.

– Тогда мне непонятно, откуда у тебя эта записка, если она предназначена другой?

Ира так шумно высморкалась в кружевной розовый платочек, что Руслан вынужден был опять выскользнуть из убежища и посмотреть в лестничный пролет. Им с Разуваевой все еще везло: на лестнице никого так и не было. Вернувшись к девочке, Савченко повторил свой вопрос в усеченном варианте:

– Откуда у тебя эта записка?

– Понимаешь… уходя из кабинета английского, ты так толкнул один стол, что из него выпала эта записка. За этим столом всегда сидит Филипп.

– Интересно, почему он эту записку не отдал? Зачем такой компромат в столе оставил?

– Я не знаю. Наверное, он просто забыл о ней, когда начались эти штуки с доской… Мы все тогда растерялись.

– Та-а-ак… Интере-э-э-эсненько, – протянул Савченко, – кому же наш Филипок написал сию любовную записочку? Ты не в курсе?

Ирочка вытерла кружевным платочком раскрасневшийся носик и сказала:

– Мне кажется, что Филиппу нравится Соня. Он все время на нее смотрит.

– Что-то я не замечал…

– Тебе незачем. А я… А мне… Словом, я сама на него все время смотрю, а он… А он – на Соню… Но если он так пишет Соне, что обо всем догадался, но не изменил к ней своего отношения, то… – Ирочка замолчала, беспомощно глядя на Руслана.

– Не хочешь же ты сказать, госпожа Разуваева, – начал Савченко, с подозрением поглядывая на одноклассницу, – что доску намазала какой-то дрянью сама Чеботарева? Этого ж не может быть!

– Ничего я точно не знаю, Руслик, кроме того, что Доронину нравится Соня. А в то, что Соня могла… В общем, мне и самой в это не верится…

– Знаешь, Ирка, вообще очень трудно поверить, что это сделал кто-то из наших. Мы же с первого класса вместе учимся, и никто раньше ни в каких подлостях уличен не был. Так только… ерунда всякая… детство в некоторых играло, поэтому….

– Но ведь Фил может и ошибаться, – прервала ход его размышлений Ирочка.

– В смысле? – не понял Руслан.

– Ну, ты же видишь… он пишет, что все знает, но это его не слишком беспокоит…

– Ну и?

– Ну… он же может ошибаться в своих догадках. Нам вот с тобой обоим кажется, что Соня на такое не способна…

– Да-а-а… – озабоченно протянул Руслан. – Пожалуй, придется спросить Чеботареву об этом в лоб… Фил-то вряд ли расколется…

Савченко посмотрел на несчастное личико Ирочки, потом протянул руку к ее голове и легко снял с волос поникшую бабочку. Расстроенная девочка совершенно не замечала, что ажурные пластиковые крылышки то и дело царапают ей висок.

– Слышь, Ирка, а ты никогда не пробовала отцепить свои дурацкие заколочки и ходить без них? – спросил молодой человек. – Вечно у тебя на голове такое наверчено, что диву даешься! Сколько же ты времени по утрам на это тратишь? Наверное, часа за два до начала уроков встаешь, да?

– Нет… как все встаю, – отозвалась Ирочка, посмотрела на свою бабочку и сказала: – Она же красивая…

– Кто? Вот это ядовитое насекомое?

– Почему вдруг ядовитое? Бабочки вовсе не ядовитые! Как будто не знаешь!

– Да я не про бабочек вообще! Я про эту твою дешевку!

– Почему дешевку-то! Она, между прочим, двести рублей стоит! – обиделась за заколку Ирочка.

– Дешевка – потому что уродливая! Посмотри, какой отвратительный розовый цвет!

– Тебе не нравится? – удивилась Разуваева, крутя в руках заколку.

– Кому такое понравится-то? Кстати, может быть, поэтому на тебя Доронин и не смотрит. Он, может, не любит розовых насекомых. И еще ему, возможно, вообще неприятны все эти твои штуковины в волосах… Раз, два… – Савченко принялся считать заколки одноклассницы, – …три, четыре… Четыре! И это, заметь, я не посчитал бабочку! Вот для чего тебе столько: и голубенькая заколочка, и золотая, и облепленная какими-то стекляшками? У тебя что, без них волосы от головы оторвутся?

Ира потерянно молчала, но бабочку крутить в руках перестала и засунула в карман джинсиков, безжалостно смяв ее крылышки, а разошедшийся не на шутку Руслан продолжал ее поучать:

– Да и вообще, Ирка, зачем ты под глупую Барби косишь? Вот посмотри на Чеботареву. У нее ни одной заколочки, ни одной кудряшечки и в голубенькое с розовеньким она не одевается, а Доронину нравится! Сама говоришь! А что, если тебе поменять имидж, а, Разуваева?

– Думаешь, поможет? – с надеждой спросила Ира.

Руслан тяжело вздохнул и сказала:

– Откуда мне знать? Это я так… Прости, что разговорился не в меру. Вот я бы согласился имидж сменить, только все равно не уверен, что Мушка на меня внимание обратит… И потом… не знаю я, что менять… Может, ты подскажешь, Ирка?

Вконец расстроенная Ира отрицательно покачала головой.

– Ничего я не знаю… – сказала она. – Мне казалось, что я хорошо одета и причесана, а ты говоришь, что… В общем, не мне давать тебе советы. Впрочем, если прекратишь врать, Руслик, и подтянешь успеваемость по некоторым предметам, может, Кира заинтересуется тобой.

– Нет, ну вы посмотрите на нее! – возмутился Савченко. – Я, видите ли, не должен врать, а остальные врут еще покруче, и ничего! Им, выходит, можно? Даже в день без вранья?

– Понимаешь… ты уж очень смешно врешь, нелепо: про больную бабушку, про «Скорую помощь». Всем уже и правда противно слушать одно и то же. Получается, что ты вроде глуповат… типа меня…

Савченко смерил одноклассницу удивленным взглядом и сказал:

– Ну ты даешь! Я никогда не слышал, чтобы человек сам признавался в собственной глупости. Ты зачем на себя наговариваешь-то? Не глупее ты остальных!

– Нет, Руслик, я все про себя знаю, – ответила Ирочка. – Математика мне не дается, физика с химией тоже. Даже по русскому с английским только хлипкие трояки… Мне казалось, что я хоть внешне неплохо выгляжу, а ты вон мне сколько всего наговорил…

– А знаешь что, Ирина Батьковна, ты ведь можешь, например, завтра всех поразить!

– Чем?

– А ты приди в школу в обычных черных джинсах. У тебя есть черные джинсы?

– У меня есть темно-синие…

– Тоже годятся! Кофточку какую-нибудь надень… ну… не знаю какую… только не розовую… и не голубую… Бабочек своих выбрось… Вот увидишь, все прямо офигеют! Может, и Доронин свои взгляды пересмотрит!

– Вот это вряд ли…

– Как знать… как знать… Ладно, Ирка, пошли на русский! Раиса, конечно, вставит нам по полной программе за долгое отсутствие, но будем валить на то, что ты никак не могла успокоиться. Согласна?

Ирочка кивнула, и одноклассники поскакали по лестнице вниз, на второй этаж, где находился кабинет их классной руководительницы.

* * *

– Ну и к чему такие жертвы? – спросила Соня Филиппа Доронина, когда они вместе шли из школы домой. – Как ты станешь объясняться, когда тебя к директрисе притащат? Раиса – человек подневольный. Она нас любит, я знаю, но ежели прикажут призвать тебя к ответу, деваться ей будет некуда. И родителей вызовет, если заставят. Похоже, она еще не решила, как действовать, поэтому и тебя пока домой без разборок отпустила. Но все еще впереди, Доронин. Что ты будешь говорить?

Фил искоса смотрел на Соню и удивлялся спокойствию одноклассницы. Ее глаза смотрели строго вперед, под меховой шапочкой белел высокий чистый, не омраченный никакими переживаниями лоб. Доронин подумал, что на самом деле он вовсе не знает, как должен выглядеть омраченный лоб, но ему почему-то хотелось, чтобы на лице девочки отражались хоть какие-то следы беспокойства по поводу происшедшего. Еще ему хотелось, чтобы Соня восхитилась его поступком, чтобы была благодарна, но прекрасная Софья Чеботарева, похоже, оставалась совершенно равнодушной и к нему самому, и к его благородному поступку.

– Придумаю что-нибудь, – ответил он. – Сориентируюсь. Сейчас даже думать об этом не хочу.

– Ну и правильно! Надо решать проблемы по мере их поступления!

Одноклассники немного помолчали, а потом Соня спросила:

– А как ты догадался?

– В классе немного пахло лимоном.

– И что?

– А то, что ты часто достаешь из такой… не знаю, как назвать… ну… из маленькой синей сумочки…

– Из косметички, – подсказала Чеботарева.

– Ну да, из косметички… наверное, это так называется, – согласился Фил. – Так вот… ты часто достаешь тюбик с кремом и мажешь им руки…

– Да, у меня очень сухая кожа, а когда в зданиях включено паровое отопление, она сохнет еще больше. Особенно руки делаются неприятно шершавыми, я их и мажу.

– Ну вот… Я же недалеко от тебя сижу, всегда чувствовал этот легкий лимонный запах. В кабинете английского пахло точно так же. А ты не боишься, что кто-нибудь еще, как говорится, сложит два и два?

– Нет. Никому это не нужно.

– Не скажи! Руслик со своей дедукцией вполне может сообразить. Мне он, знаешь, в этой ситуации даже понравился. Оказалось, что он вовсе не так туп, как мы привыкли считать.

– Руслику до меня нет никакого дела, поэтому он никогда не обращал внимания на то, что я часто мажу руки кремом. И потом, ты же все взял на себя?! Не станешь же ты отказываться?

Чеботарева остановилась и посмотрела Доронину прямо в глаза. Под этим пронзительным взглядом ему стало не по себе, но он вынужден был ответить:

– Конечно, не стану. Это несерьезно, как-то не по-мужски.

– Я так и думала, – ответила Соня и опять пошла вперед. Когда ее снова догнал Филипп, она сказала: – Странно, что ты не задаешь вопрос о том, зачем я это сделала.

– Я и так знаю.

– Да ну? Откуда?

– Я слышал ваш разговор с Манюней. Я в тот день самым первым решил самостоялку по матеше и раньше всех пришел в кабинет английского. От нечего делать я смотрел в окно, стоял у самого учительского стола: на улице две собаки… смешные такие… отбирали друг у друга какую-то тряпку… баловались, как дети… Я вовсе не собирался прятаться, просто меня скрывала штора. Она в кабинете Манюни тяжелая, темно-синяя… Потом пришла ты, а остальных ребят тогда задержала Раиса, которая явилась в кабинет математики, чтобы все записали в дневниках информацию о школьном родительском собрании. Ну вот… Я слышал, как ты умоляла англичанку поставить тебе в полугодии пятак, а она не соглашалась. Манюня говорила, что какого-нибудь слабенького ученика она всегда рада поддержать пятеркой или четверкой, а тебя не будет, потому что ты расслабилась, а надо собраться… то да се… А ты просила… а она ни в какую… Тогда ты сказала про Париж. Я сразу понял, что зря. Вот если бы речь шла о Лондоне, может, Манюня и смилостивилась бы. А Париж ее окончательно разозлил.

– Да, ты прав, она стала мне выговаривать, что непорядочно выпрашивать отметку ради Парижа и все такое… Что у меня, дескать, все вояжи еще впереди, а она не станет поступаться своими принципами ради какого-то Парижа, который вовсе не так хорош, как все думают. В общем, я унижалась перед ней по-всякому, обещала даже на самые дорогие курсы английского записаться, чтобы оправдать пятерку, которую она мне поставит по доброте своей.

– Придумала тоже аргумент! – усмехнулся Фил. – Получалось, что она, Мария Ростиславовна, так плохо учит тебя английскому, что для пятерки тебе просто необходимо на дорогие курсы записываться.

– Я потом это тоже поняла, но тогда… в общем, я говорила и говорила, что в голову приходило, просила, умоляла, а эта Манюня, которая всегда казалась мягкой и доброй, почему-то вдруг уперлась рогом – и все! Я не ожидала от нее такого упрямства…

– И в конце концов тоже разозлилась, – продолжил за Соню Филипп. – Я все вспомнил. Ты даже сказала ей, что она еще пожалеет об этом…

– Да, сказала… что-то вроде этого… – Соня опять остановилась и в очередной раз посмотрела на Доронина таким холодным взглядом, что ему стало совсем не по себе рядом с этой девочкой, ради благополучия которой он решил подставить себя. – Я не могла ей простить, что она лишила меня поездки в Париж просто так, из принципа. Она ведь действительно часто ставит липовые четверки, например, той же Ирке Разуваевой. Это у нее называется – поддержать слабенькую ученицу. А сильную она, видите ли, не станет поддерживать. Разве это справедливо?

Филипп промолчал, поскольку сразу не мог решить, что справедливо, а что нет, но Чеботарева не нуждалась в его ответе. Она продолжила говорить:

– И очень скоро мне представился случай показать Ростиславовне, что ее, милую и трогательную Манюню, тоже кто-то не захочет поддержать на таком важном этапе ее жизни, как открытый урок для повышения категории и, соответственно, зарплаты! Мне плевать на ее доходы, понял? Я хотела, чтобы она, как говорится, на себя костюмчик примерила, чтобы прочувствовала, каково это, когда рушатся твои намечтанные планы!

– Намеченные планы? Вроде так говорят…

– Намечтанные! От слова «мечта»!

Доронину вдруг стало рядом с Соней очень неуютно. Он сначала не мог понять, что именно ему не нравится. Ему казалось, что он уже принял Соню такой, какая она есть. Он ведь на перемене перед этим злосчастным уроком английского написал Чеботаревой в записке, что она ему нравится, а потом, уже когда Манюня выбежала из класса, добавил, что не изменил своего отношения, даже когда все про нее понял. Записку, правда, он потом на нервной почве забыл в столе, но дела это не меняло. В ней не было имен, поэтому Фил не волновался, что нашедший ее поднимет его на смех.

Еще утром Филипп был готов для Чеботаревой на все. Что же случилось теперь? Что не так? А-а-а… Вот что… Теперь уже Фил пристально посмотрел Соне в глаза и сказал:

– Но ведь Манюня ни от кого не пряталась. Она ничего не делала исподтишка, за твоей спиной. Она все то же самое сказала бы тебе при полном классе народу.

– Ну и что? – совершенно искренне удивилась Соня.

– Как это – что?! Тебе твой поступок не кажется подлым?

– Не кажется! Каждый защищает себя как умеет!

– Да, но получается, что Манюня так и не знает, кто и за что ее проучил. Это же неправильно! Преступник ведь должен, понеся наказание, исправлять свои ошибки, а англичанка и дальше принципиально не будет натягивать отметки сильным ученикам и тебе в том числе.

– А мне, Доронин, на это наплевать! Будет она что-то исправлять или не будет – это только ее проблемы! Я на следующий год ухожу в финансово-экономический колледж! Я туда даже с четверкой по английскому поступлю элементарно!

– То есть ты признаваться и не собиралась? Даже если бы я не выступил со своим, как я теперь понимаю, абсолютно ненужным тебе признанием, да?

– Конечно, не собиралась! Зачем? Меня никто даже не подозревает, кроме тебя, дурака! А ты еще себя сам подставил! Ну иди, доноси на меня! – Чеботарева неприятно рассмеялась в лицо однокласснику. – Никто все равно не поверит! Да и как ты будешь выглядеть: то «это я сделал», то вдруг – «я не делал»? Смешно! А я специально поддержала Муху на предмет дня без вранья! Я решила, что это меня тоже подстрахует, и не ошиблась! Ну кому придет в голову, что добропорядочная отличница и правдолюбка Чеботарева пойдет чем-то мазать доску Манюне? Да никому!

– Кстати, когда ты успела? Я же опять первым пришел в кабинет английского! Даже доску вымыть решил, мне она грязной показалась. Потом-то я понял, почему вода с тряпки в шарики скатывалась, а тогда… не догадался, в общем.

– С чего ты взял, что пришел первым? Первой была я. Манюня сидела в отключке, читала свои книжки перед открытым уроком. Я, как и ты, предложила ей помыть доску. Мне кажется, она даже не поняла, о чем я речь веду. Я все сделала быстро, а потом ушла. Вот и все.

Доронин растерянно смотрел на Чеботареву. Ему казалось, что все в мире как-то странно изменилось. Только что он казался себе героем, пожертвовавшим репутацией ради девочки, которая так сильно ему нравилась, что он думал о ней постоянно. И что же теперь получается? Получается, что никой жертвенности, никакого геройства в его поступке нет. Он, Филипп Доронин, не кто иной, как соучастник преступления. А девочка с чистым белоснежным лбом, яркими карими глазами и нежным ртом – настоящий монстр. Может быть, придя домой, она снимает маску, и тогда открывается черное лицо с провалившимся носом и зловонным ртом? Фила передернуло, и он, избегая смотреть на одноклассницу, спросил:

– А что, Чеботарева, мимо Парижа-то ты все же пролетела, как пресловутая фанера?

Соня так расхохоталась, что Доронин, больше не желая ничего о ней знать, сделал, как солдат, разворот кругом на месте и быстрым шагом пошел по направлению к своему дому. Смех Чеботаревой Фил слышал еще долго, он звучал в ушах, даже когда мальчик ехал в лифте. Чтобы заглушить этот смех, дома он сразу включил компьютер, выбрал любимую композицию и врубил звук на полную мощность.

* * *

В то же самое время, когда Доронин разговаривал с Соней, по дороге от здания школы к другому микрорайону, где жили многие учащиеся 9-го «А», шли вместе Федор Кудрявцев и Мушка.

– Ну… я, пожалуй, готов… – не слишком уверенно проговорил Федор.

– К чему? – спросила Кира, хотя точно знала: он хочет рассказать ей о том, что томит и мучает его со вчерашнего ужасного дня без вранья. Но пусть он сам скажет об этом, она ни за что не будет его подталкивать.

И Федор начал:

– Ты тогда спросила, знаю ли я, кто испортил доску Манюне. Так вот… ты была права: я знаю, кто это сделал, и никак не могу сообразить, как мне вести себя с этим человеком, да с остальными тоже… с нашими ребятами, с классной… Может, ты подскажешь…

Мушка молчала. Она чувствовала, что Федора сейчас не стоит прерывать ни ободряющими словами, ни наводящими вопросами. Пусть говорит так, как получается, и только то, что хочет сказать. Если у нее получится, она обязательно поможет ему. Нет, пожалуй, излишне самонадеянно так думать. Она постарается помочь. А Кудрявцев между тем продолжал:

– Я, пожалуй, начну издалека. В прошлом году в отдел, где работает мой отец, пришел новый сотрудник по фамилии Чеботарев. Ты наверняка сразу догадалась, что это отец нашей Сони. В общем, наши родители подружились, начали в гости друг к другу ходить. Нас с Соней обязательно с собой брали. Мы все праздники вместе проводили, за город ездили. Однажды Соня мне призналась, что я ей… ну… нравлюсь, что она давно хотела мне это сказать, но ей было неловко… начать первой… А, дескать, теперь, когда мы дружим семьями, она может мне говорить что угодно, потому что мы все равно все время вместе. Еще она предложила встречаться без родителей. А я… Ну… почему было не согласиться? Соня красивая, умная, хорошая… Во всяком случае, мне так казалось. Но я не испытывал к ней тех чувств, которые она питала ко мне. Понимаешь, Мушка, я никогда не скучал без нее, никогда первым не звонил, никуда не приглашал. Она это делала сама, а я просто соглашался. Скучно с Соней не было, выглядела она всегда хорошо. Где бы мы ни были, на нее всегда все парни оглядывались. Мне это было приятно, не стану скрывать… В классе мы наши отношения особенно не афишировали, Соня сама не хотела. Может быть, она чувствовала, что я недостаточно… прямо не знаю, как сказать… ну… недостаточно в ней заинтересован… не горю, в общем… не Ромео, короче…

В эти зимние каникулы родители собрались отвезти нас в Париж, а потом во Французские Альпы. Виктор Иванович, Сонин отец, поставил ей условие, что она поедет, если окончит полугодие на все пятерки. А Манюня не хочет Соне пятак ставить, даже пересдать ничего не разрешила. Сказала, что, с ее точки зрения, пятерки не могут быть натянутыми. Четвертак, дескать, она еще может авансом поставить или после пересдачи, а пятерку – никогда. Соня просила Марию Ростиславовну, умоляла, унижалась. Теперь Чеботарева, правда, утверждает, что унижалась не из-за Парижа, а из-за того, чтобы со мной поехать, а куда – ей все равно… Я не уверен, что это так, потому что в Париж она все-таки едет, хотя я от поездки отказался. Родители меня уговаривают, а я не хочу. Не поеду! Понимаешь, Кира, я не хочу никуда ехать с Соней! Она мне, мягко говоря, неприятна…

Кудрявцев замолчал, а потом с отчаянием в голосе крикнул:

– Ну что же ты ничего не говоришь, Кира?!

Мушка чуть подрагивающей рукой поправила волосы, выбившиеся из-под вязаной шапочки, и спросила:

– Значит, Соня, отомстила вашей Манюне за унижение, которое ей пришлось испытать?

– Ну… так, наверно…

– А ты не ошибаешься? Чеботарева всегда была такой правильной, справедливой… Трудно поверить, что она могла так поступить…

– В том-то и дело! Она так прямо и сказала мне, что ее никто и никогда не заподозрит! И день без вранья ей в этом тоже здорово помог. Ты его придумала, а она уговорила всех принять в нем участие. Разве может человек, который сам предлагает не врать, совершать подлости? Никому такое даже в голову не придет.

– Но Филу же пришло… – сказала Мушка. – Он не стал бы просто так, ни с того ни с сего признаваться в том, чего не совершал. Значит, он догадался и захотел Соню спасти. Наверно, она ему нравится…

Кудрявцев согласился:

– Да, нравится. Я видел, что он, где бы ни был, всегда поворачивал голову в сторону Сони. Но ей, понимаешь, Мушка, совершенно не интересен Филипп! Она абсолютно равнодушна к тому, что он взял ее вину на себя! Это ее вообще не колышет! А я не знаю, как мне поступить, что сделать! Даже несмотря на то, что не хочу, чтобы Доронин отвечал за чужой проступок, не могу же я пойти к Раисе и заложить Чеботареву! Стучать на кого-то – мерзко… Не могу, тем более на Соню…

– Может быть, она признается сама?

– Нет, не признается. Соня так и сказала, а слов на ветер она не бросает.

– А ради тебя? Если ты скажешь Чеботаревой, что поедешь с ней в Париж, может быть, при таком условии она спасет Фила?

В этот момент одноклассники подошли к подъезду Киры. Они повернулись друг к другу лицом, и Федор тихо спросил:

– А ты… Тебе разве хочется, чтобы я поехал с Соней в Париж?

Мушке в лицо бросилась краска. Кудрявцев спросил именно о том, о чем она только что думала. Пожалуй, она скажет ему правду, несмотря на то, что сегодня самый обыкновенный день и вполне можно слукавить.

– Не хочу, – сказала Кира. – Я не хочу, чтобы ты с ней не только в Париж ехал, но даже в соседний район. – Потом девочка немножко подумала и добавила: – И дело не в Чеботаревой. Я не хочу, чтобы ты куда-то ездил или ходил… с кем-то… кроме… меня…

– Я и сам почему-то теперь не хочу ни с кем, кроме тебя…

Кира смущенно и счастливо улыбнулась, прижала ладони к пылающим щекам и сказала:

– Тогда пошли чай пить?

– С сырниками? – Кудрявцев рассмеялся.

– Ну нет! Сырники мы с папой доели! Зато у нас есть оладьи! И, между прочим, я сама их пекла! Меня мама вчера вечером этому учила! Получилось очень даже ничего! Целая гора! Попробуешь?

– Конечно!

 

– Отличные, кстати, оладьи, – заявил Федор, приканчивая шестой.

– Спасибо! – Мушка обрадовалась его похвале и добавила: – Ты ешь, не стесняйся! Видишь, сколько еще осталось!

Кудрявцев охотно положил себе на тарелку еще две штуки, обильно смазал сметаной и хотел было откусить, но так и застыл с поднятой вилкой. Потом положил ее и очень серьезно сказал:

– Вот мы тут с тобой смеемся, а главный вопрос так еще и не решили.

– Ты имеешь в виду историю с Манюниной доской?

– Да. Я не знаю, как быть… Может быть, поговорить с Филом?

Мушка повозила в сметане своим блинчиком, подумала, а потом ответила:

– Я думаю, не надо. Ты не хочешь закладывать Соню. Он ведь тоже не захочет, если нормальный, порядочный человек. Во всяком случае, мне он всегда таким казался. И потом, как он будет выглядеть и перед Соней, и перед всеми нами, если вдруг откажется от своих слов? Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов, хоть и не очень в этом кузове уютно!

– Но это же полный идиотизм – отвечать за чужую подлость!

– В данном случае, может, и не идиотизм. Может быть, Соня этот самоотверженный поступок оценит… позже… и… у них все получится…

– Не оценит, понимаешь ты?! Не оценит! – Кудрявцев вскочил с табуретки и нервно заходил по кухне. – В том-то все и дело! Для нее поступок Доронина вовсе не самоотверженный, а именно идиотский. Особенно потому, что, как я уже тебе говорил, она абсолютно уверена: ее и без доронинского признания никто не заподозрил бы. Похоже, она была бы не прочь в этом убедиться, а Филипп все испортил!

– Сядь, Федя, пожалуйста, – попросила Мушка. – И так как-то не по себе…

Кудрявцев плюхнулся на табуретку, воскликнув:

– Ну что же делать-то, Кира?!

– Может быть, ничего и не надо делать? – отозвалась она. – Пусть все идет своим чередом? Знаешь, мне мама всегда говорит, что безнаказного зла не бывает. И не обязательно человек получит возмездие сразу. Возможно, только через несколько лет и с той стороны, откуда ответного удара ожидает меньше всего, но обязательно получит! Давай в это верить!

– А Фил?

– А Филу, возможно, надо было через это пройти. Он сам захотел. Соня ведь его ни о чем не просила. Будет у Доронина такой вот жизненный опыт.

– Но ведь ему же у Манюни учиться, когда она поправится! Как это все будет выглядеть?

– Мария Ростиславовна хорошая женщина. Можно будет с ней поговорить…

– О чем?!

– Ну… о том, что Фил не виноват, что взял чужую вину на себя.

– Думаешь, она не захочет знать правду, от кого еще пакостей ждать, с кем надо быть поосторожней? Хотя… Соня собирается после девятого класса уйти в колледж… Но до конца учебного года еще целых две четверти, если не считать, что эта еще не закончилась… В общем, я по-прежнему в полной растерянности. Как быть? Что делать?

Вид у Кудрявцева был такой несчастный, что Мушка встала со своей табуретки, подошла к однокласснику и обняла его сзади за шею, уткнувшись носом в блестящие густые волосы, пахнущие незнакомым мужским шампунем. Она сделала то, о чем мечтала день назад. И Федор не отстранился, он осторожно взял ее руку и поцеловал в ладонь. И больше ничего между ними не было. Кира разомкнула руки и села на свое место. Молодые люди просто смотрели друг на друга с выражением необъяснимого счастья на лицах, и ничего другого им сейчас не хотелось. Вполне достаточно было ощущения единения и нужности друг другу. Потом Кудрявцев сказал:

– Ладно. Пусть будет как будет. Положимся на судьбу. Может, мы и правда не имеем права вмешиваться. Манюня от нашей честности все равно быстрей не поправится, а Фил действительно на все пошел сам, ему и выпутываться. Впредь будет осторожнее… – Федор рассмеялся и добавил: – С девушками! Они бывают очень коварными!

– Я не коварная, – улыбнувшись, сказала Мушка.

– Я знаю. Если бы я был Бетховеном, написал бы пьесу «К Кире…». А поскольку я даже нот не знаю, то приглашаю тебя в это воскресенье к нам на дачу в Белкино. Мы всей семьей едем на лыжах кататься.

Мушкино лицо погасло. Она опустила глаза и сказала:

– Я не поеду. Твоему отцу я явно не понравилась. Он считает, что из-за меня ты отказываешься от поездки во Францию. Зачем мне его раздражать?

– Он должен знать, что в этом вопросе я никогда не стану жить его умом. Я сам имею право выбирать друзей и…

Кира подняла на него глаза. Ей было интересно, что он скажет дальше.

Федор несколько смутился под ее пристальным взглядом, но все же продолжил:

– …и девушек, с которыми мне хорошо. Но, может быть, ты и права. Не стоит нам всем вместе ехать сейчас. Давай покатаемся у нас, в парке за комбинатом стройматериалов! Там отличная лыжня! Мы с ребятами уже давно открыли сезон!

– Давай! – с радостью согласилась Кира.


Дата добавления: 2015-08-13; просмотров: 66 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Й «А» на уроке русского языка| Второй день после дня без вранья

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.048 сек.)