Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Исабель Альенде

Speaking In Tongues Лавка Языков

Исабель Альенде Кларисса

Из книги «Cuentos de Eva Luna»

Перевела Елена Тамазова

Клариса родилась в те времена, когда в городе еще не было электричества. Она увидела по телевизору первого космонавта, парящего над луной и умерла от удивления, когда в город приехал Папа, а ему навстречу вышли переодетые монашками гомосексуалисты. Ее детство прошло среди кустов и папоротников, а дома тогда освещались масляными лампами. В те дни время текло медленно. Клариса так и не привыкла к сегодняшнему бурному темпу, мне всегда казалось, что она так и осталась в том мире, как пожелтевшая фотография из прошлого века. Когда-то у нее наверняка была девичья талия, изящные манеры и чеканный профиль, но когда я с ней познакомилась, она уже была немного чудаковатой старушкой, с приподнятыми плечами, как будто там было два горбика, а ее благородная голова была украшена пятнистым, как голубиное яйцо, жировиком, вокруг которого она собирала свои седые волосы. У Кларисы был озорной и пронизывающий взгляд, способный проникнуть в самые глубины порока и вернуться незамутненным. За свою долгую жизнь она прославилась как святая и после ее смерти многие поместили фотографию этой женщины в свой домашний алтарь рядом с другими почитаемыми святыми, чтобы попросить о помощи в мелких неурядицах, хоть ее чудотворный дар не признан Ватиканом. Да это никогда и не случится, ведь ее деяния были довольно своеобразны: Клариса не излечивала слепых, как Святая Лючия и не находила мужей одиноким девам, как Святой Антоний, зато говорят, она помогала пережить тяжелое похмелье, неприятности, связанные с призывом в армию и нервозность одиночества. Это были скромные и недоказуемые чудеса, но такие же необходимые, как и показательные деяния канонизированных святых.

Я познакомилась с Кларисой еще подростком, когда работала прислугой у Сеньоры или ночной дамочки, как Клариса называла женщин этой профессии. Уже тогда она была почти бестелесной, казалось, она вот-вот взлетит и упорхнет через окно. У нее были руки целительницы и те, кто не мог заплатить врачу или разочаровался в традиционной медицине, становились в очередь, чтобы она облегчила им боль или утешила в горе. Моя хозяйка обычно приглашала Кларису, чтобы та полечила ей спину. Старушка пользовалась моментом, чтобы воззвать к душе Сеньоры, рассчитывая изменить ее жизнь и направить на путь праведный, к чему Сеньора совсем не стремилась, потому что это помешало бы ее теперешнему занятию. Клариса прикладывала к ее спине на 10-15 минут свои теплые ладони, после чего принимала фруктовый сок в оплату за услуги. Сидя друг напротив друга, женщины болтали на кухне о земном и божественном (моя хозяйка больше о земном, а Клариса больше о божественном), ни на секунду при этом не забывая о терпимости и хороших манерах. Потом я ушла от хозяйки и потеряла Кларису из виду, пока, спустя двадцать лет, не повстречала ее снова, и тогда у нас завязалась прочная дружба, которая длится и по сей день, не взирая на всякого рода препятствия вроде ее смерти, которая несколько помешала нормальному общению.



Даже когда из-за возраста она уже не могла передвигаться с прежним миссионерским энтузиазмом, Клариса сохранила потребность помогать ближнему, иногда даже вопреки воле последнего, как, например, в случае с сутенерами с Калье Република, которые не знали куда деваться от стыда, когда им пришлось выслушивать публичную проповедь доброй женщины, стремящейся во что бы то ни стало спасти грешников. Клариса раздавала все свои вещи нуждающимся, обычно все ее имущество сводилось к тому, что на ней было надето и к концу ее жизни уже не было бедняков беднее ее самой. Однако у доброты обнаружился встречный поток и уже было непонятно, кто дает, а кто получает.

Клариса жила в полуразвалившемся трехэтажном доме, где несколько комнат пустовали, а остальные арендовал под склад ликерный завод, так что воздух был пропитан кисловатыми алкогольными парами. Клариса не уезжала из этого дома, доставшегося ей по наследству, потому что он напоминал ей о родителях и потому что сорок лет назад ее муж похоронил себя заживо, запершись в своей комнате в глубине двора. Когда-то он был судьей и с достоинствам выполнял свои обязанности до тех пор, пока не родился его второй сын. Жестоко разочарованный, он перестал сопротивляться судьбе и укрылся, как крот в своей смрадной комнате. Он выходил очень редко и крался по дому, как тень, а открывал дверь только чтобы выставить горшок и забрать еду, которую жена оставляла каждый день упорога. Он общался с помощью записок, выполненных калиграфическим почерком, и стука в дверь: два раза — да и три раза — нет. Сквозь стены было слышно, как он с присвистом кашляет и матерится, как портовый грузчик, правда не понятно на кого.

Загрузка...

— Бедняжка. Хоть бы Господь прибрал его поскорее и тогда он будет петь вместе с ангелами, — вздыхала Клариса без тени иронии. Однако Провидение не послало ей такую благодать, как скорая смерть супруга, потому что он пережил ее и жив до сих пор, хоть он уж, наверное, перевалил за сто лет. Не исключено, конечно, что судья уже умер, а кашель и проклятия гуляют по комнатам, как эхо прошлых дней.

Кларису выдали за судью, потому что он был первый, кто посватался, а родители решили, что это самая удачная партия. Клариса покинула скромный и благополучный отчий дом и постепенно привыкла к жадности и вульгарности своего мужа, не мечтая о лучшей доле. Единственная роскошь из прошлого, о которой она однажды вспомнила с сожалением, был рояль, на котором она с удовольствием играла в детстве. Так мы узнали о ее любви к музыке, и много лет спустя, когда она уже совсем состарилась, мы скинулись и подарили ей скромное пианино. Клариса больше шестидесяти лет не прикасалась к клавиатуре, но она села на табурет и, на память, без малейшей запинки, сыграла ноктюрн Шопена.

Через пару лет после свадьбы, родилась девочка-альбинос, которую, как только та встала на ноги, мать начала водить с собой в церковь. Девочку так потрясла роскошь церемонии, что дома она стаскивала гардины и наряжалась епископом, и вскоре единственное, что ее интересовало, было изображать мессу и распевать гимны на латыни собственного сочинения. Девочка была безнадежно умственно отсталой, все время бормотала что-то нечленораздельное и пускала слюни. К тому же у нее были неконтролируемые приступы ярости, так что девочку приходилось связывать, как бешенное животное, чтобы она не грызла мебель и ни на кого не набрасывалась. С наступлением половой зрелости девочка успокоилась и стала помогать матери по хозяйству. Второй ребенок появился на свет с милым азиатским лицом, начисто лишенным интереса к жизни, и единственное, чему он научился, было кататься на велосипеде, но это умение ему не пригодилось, потому что мать никогда не выпускала его из дома. Он так и провел свою жизнь, крутя педали велосипеда без колес, установленного во дворе на подставке.

Неполноценность детей никак не повлияла на нерушимый оптимизм Кларисы. Она считала их чистыми и непорочными душами и относилась к детям с большой нежностью. Единственной ее заботой было оградить их от земных невзгод, и она часто задавалась вопросом, кто позаботится о несчастных, когда ее не станет. Отец, наоборот, никогда больше не упоминал о своих недоразвитых детях. Они стали предлогом для того, чтобы уйти на дно, отказаться от работы, друзей и даже от свежего воздуха и похоронить себя в своей комнате, где он с терпением средневекового монаха переписывал газеты в гроссбух. Его жена тем временем потратила до последней копейки все свое приданое и наследство и ей пришлось зарабатывать чем придется, чтобы прокормить семью. Собственные невзгоды не сделали ее равнодушной к чужим бедам, и даже в самые сложные времена Клариса не прекращала занятия благотворительностью.

Способность Кларисы понять человеческие слабости была безграничной. Однажды поздно вечером, когда Клариса уже была седовласой старушкой, она шила в своей комнате и вдруг услышала какой-то посторонний шум. Клариса встала, чтобы посмотреть, в чем дело, но так и не смогла выйти, потому что в дверях появился какой-то мужчина и приставил ей нож к горлу.

— Не ори, сука, а то я тебя мигом прирежу, — пригрозил неизвестный.

— Ты ошибся, сынок. Ночные дамочки там, на другой стороне улицы, где музыка.

— Ты чё, издеваешься? Это ограбление!

— Неужели? — улыбнулась Клариса. — И что ты собираешься у меня украсть?

— Садись, я тебя привяжу.

— Ни в коем случае, сынок, я же тебе в матери гожусь, пощади мои седины.

— Садись давай!

— И не кричи, а то разбудишь моего мужа, а у него слабое здоровье. И вообще, убери нож, а то еще поранишь кого-нибудь, — сказала Клариса.

— Но это же ограбление, — промямлил обескураженный разбойник.

— Нет, это не ограбление. Я не позволю тебе взять грех на душу. Я сама дам тебе немного денег. И ты меня не грабишь, а я сама тебе их даю. Понятно? — Клариса взяла кошелек и достала, все, что у нее оставалось до конца недели. — У меня больше нет. Мы не очень богаты, как видишь. Пойдем на кухню, я поставлю чайник.

Мужчина убрал нож и пошел за ней с купюрами в руках. Клариса приготовила две кружки чая, вытащила остатки печенья и пригласила его в гостиную.

— И с чего это тебе в голову пришла идея ограбить бедную старуху?

Домушник ответил, что он наблюдал за ней несколько дней, выяснил, что женщина живет одна и решил, что в таком большом доме можно чем-нибудь поживиться. Это было его первое ограбление, у него четверо детей, он безработный и не может опять вернуться домой с пустыми руками. Клариса убедила мужчину, что он рисковал слишком многим, потому что его не только могут арестовать, но кроме всего, он будет гореть в аду, хотя, по правде сказать, Клариса не думала, что Господь будет так уж строг. Скорее всего его оставят в чистилище, если, конечно, мужчина покается и больше не будет воровать. Старушка сказала, что она может включить его в список тех, за кого она молится и пообещала, что не заявит на него властям. Они расцеловались на прощание. В течение десяти лет, вплоть до ее смерти, Клариса получала от своего грабителя какой-нибудь подарочек на Рождество.

Клариса общалась не только с такой публикой. Она также имела дело с уважаемыми людьми, знатными дамами, богатыми бизнесменами, банкирами и политиками, к которым она приходила, чтобы попросить о помощи ближнему, не задумываясь при этом, как они к этому отнесутся. Однажды она заявилась а кабинет депутата Диего Сьенфуэгоса, известного своими зажигательными выступлениями и тем, что он был одним из немногих честных политиков. Это обстоятельство, однако, не помешало ему стать министром и войти в учебники по истории в качестве идеолога одного мирного договора. Тогда Клариса была еще молода и немного застенчива, но очень мужественна, и эта самоотверженность станет ее отличительной чертой в старости. Она пришла к депутату, чтобы попросить его использовать свое влияния, и достать новый холодильник для ордена Матери Терезы. Депутат был ошарашен и никак не мог понять, почему он должен был помогать своим идеологическим противницам.

— Потому что в столовой у монашек каждый день получают бесплатный обед сотня ребятишек и почти все они дети коммунистов и евангелистов, которые, между, прочим, проголосовали за вас, — кротко ответила Клариса.

Это положило начало искренней дружбе, которая стоила политику многих бессонных ночей и одолжений. Пользуясь той же нерушимой логикой, Клариса выбивала у иезуитов стипендии для детей из семей атеистов, у Женского католического общества — поношенную одежду для проституток своего района, у Института Немецкой культуры — музыкальные инструменты для еврейского хора, у хозяев виноделен — средства на борьбу с алкоголизмом.

Ни муж, погребенный в своей комнате, как в мавзолее, ни изнуряющая повседневная работа не помешали Кларисе забеременеть еще раз. Повитуха предупредила, что она с большой долей вероятности может опять родить дебила, но Клариса стала убеждать ее, что Господь поддерживает равновесие во вселенной и если он создает что-то кривое, то потом обязательно сделает что-нибудь прямое. На каждую добродетель приходится по греху, на каждую радость — несчастье, и если случается что-то плохое, обязательно будет и хорошее, и так, с вращением колеса жизни, из века в век, все события компенсируют друг друга. И ничто не в силах изменить ход маятника, — говорила Клариса.

Клариса спокойно отходила беременность и родила третьего ребенка. Роды прошли дома с помощью повитухи. Женщин развлекали умственно неполноценные дети, безобидные и улыбчивые существа, которые проводили дни в своих играх: одна, одетая епископом и балакая всякую ерунду, а другой — крутя педали неподвижного велосипеда в своем путешествии в никуда. На этот раз весы качнулись как раз, чтобы сохранить гармонию мироздания и родился здоровый мальчик с умными глазами и крепкими руками, и благодарная мать приложила его к груди. Четырнадцать месяцев спустя Клариса родила еще одного мальчика с такими же признаками.

— Эти дети вырастут здоровыми, чтобы помогать мне ухаживать за старшими — решила Клариса, верная своей теории компенсаций.

Так и случилось: мальчики выросли прямые, как сосны и с добрым сердцем.

Кларисе каким-то образом удалось вырастить четверых детей без мужней помощи и не потерять достоинство дамы из общества, когда приходилось просить для себя самой. Немногие знали о ее стесненных обстоятельствах. Клариса боролась с разрушением дома, на стенах которого появилась зеленоватая плесень, с тем же упорством, с каким она ночи напролет шила тряпичные куклы или готовила свадебные торты на продажу. Она прививала младшим детям хорошее расположение духа и щедрость с таким энтузиазмом, что на протяжении многих лет они были всегда рядом с ней и ухаживали за старшими, пока не случилось так, что больные оказались запертыми в туалете и дети безмятежно перешли в мир иной из-за утечки газа.

Кларисе еще не было восьмидесяти, когда приехал Папа, хотя было непросто определить ее настоящий возраст, потому что она из кокетства прибавляла себе несколько лет, просто ради того, чтобы услышать, как хорошо она сохранилась в свои восемьдесят пять. Она была сильна духом, но слаба телом, ходила с трудом и могла заблудиться на улице. У Кларисы не было аппетита и она питалась только цветами и медом. По мере прорастания крыльев, ее дух все больше отдалялся от тела, но приготовления к визиту папы вернули женщине интерес к земным делам. Она отказалась смотреть церемонию по телевизору, потому что не доверяла этому аппарату. Старушка была уверена в том, что даже космонавт, шагающий по лунной поверхности ни что иное как утка, сфабрикованная в Голливуде. Также она не верила в эти истории, где герои любили друг друга или умирали от измены, а через неделю эти же люди появлялись снова и переживали другие судьбы. Клариса хотела видеть Понтифика собственными глазами, а то вдруг по телевизору покажут актера, похожего на папу, так что мне пришлось пойти с ней, чтобы женщина смогла поприветствовать святого отца, когда он будет проезжать по городу. Протолкавшись два часа в толпе верующих и торговцев свечами, майками, расписными сувенирами и пластиковыми фигурками святых, мы, наконец, увидели Святого Отца, который ехал в стеклянном ящике, прекрасный, как белый дельфин в аквариуме. Клариса упала на колени и ее чуть не растоптали фанатики и охрана. И именно в этот момент, когда до папы было рукой подать, из боковой улицы появилась колонна переодетых монашками мужчин с размалеванными лицами и размахивающих плакатами с требованием разрешить аборт, развод и содомию, и чтобы женщины могли стать священниками. Клариса дрожащей рукой полезла в сумочку, достала очки и водрузила на нос, чтобы убедиться, что это не галлюцинация.

— Пойдем, дочка. Я увидела более, чем достаточно, — сказала она побледнев.

Она была настолько подавлена, что я предложила ей купить волос папы, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, но Клариса отказалась, потому что не была уверена в подлинности реликвии. Одна газета социалистического толка подсчитала, что в продаже имеется столько сувениров с волосами Понтифика, что ими можно было бы набить пару матрасов.

— Я слишком стара и уже не понимаю, что происходит в этом мире, дочка. Пойдем лучше домой.

Клариса вернулась совершенно изможденной, в голове у нее все еще стоял звон от колоколов и приветственные вопли толпы. Я отправилась на кухню, чтобы приготовить суп для судьи и ромашковый отвар для Кларисы, чтобы она немножко успокоилась. Между тем женщина, расставила еду на подносе и с очень печальным выражением лица понесла своему мужу обед в последний раз. Она поставила поднос перед закрытой дверью и постучала впервые за сорок лет.

— Сколько можно говорить, чтобы мне не мешали? — заворчал судья.

— Извини, дорогой, я просто хотела предупредить, что скоро умру.

— Когда именно?

— В пятницу.

— Хорошо, — Дверь так и не открылась.

Клариса позвала сыновей, чтобы сообщить им о своей скорой кончине и улеглась в кровать. Она жила в большой и темной комнате, заставленной тяжелой резной мебелью из красного дерева, которая успела развалиться прежде, чем стать антикварной ценностью. На комоде у нее стояла стеклянная урна с восковым младенцем Христом, который был так похож на настоящего ребенка, что казалось его только что искупали.

— Я хочу, чтобы ты забрала себе младенца и берегла его, Эва.

— И не думайте о смерти, не пугайте меня.

— Держи его в тени, иначе на солнце он растает. Ему уже почти сто лет и он еще столько же продержится, если беречь его от жары.

Я поправила ее волосы, похожие на сладкую вату, украсила прическу лентой, и села рядышком, чтобы быть с Клариссой в этот сложный момент, хоть я и не очень понимала, что происходит, потому что женщина не вызывала ни жалости ни тревоги. Создавалось впечатление, что она не на пороге смерти, а просто простудилась.

— Мне, наверное, надо исповедоваться, как ты считаешь, дочка?

— Но какие у вас могут быть грехи?

— Жизнь, слава богу, длинная и возможностей согрешить больше чем достаточно.

— Вы отправитесь прямо на небо, если, конечно, оно существует.

— Конечно существует, но я не совсем уверена, что меня туда пустят. Там у них строго, — пробормотала Клариса. А немного погодя добавила: — Вспоминая мои ошибки, вижу, что есть одна довольно серьезная...

Меня прошиб холодный пот. Я испугалась что, эта старушка с золотым нимбом заявит, что она специально избавилась от неполноценных детей, чтобы помочь свершиться божественному правосудию. Или что она не верит в Бога и занялась добрыми делами только потому что ей выпала такая участь, чтобы скомпенсировать зло, причиненное другими. По большому счету это зло не так важно, потому что все мы не что иное как часть единого нескончаемого процесса. Но признания Кларисы оказались не столь драматичны. Она отвернулась к окну и призналась, покраснев, что отказывалась выполнять свой супружеский долг.

— Что это значит? — не поняла я.

— Ну... Это когда отказываются выполнять плотские желания супруга. Понятно?

— Нет.

— Если жена не подпускает к себе мужа, и ему приходится искать утешения с другой женщиной, то супруга за это несет моральную ответственность.

— А, понятно. Судья прелюбодействует, а грех на вас.

— Нет, наверное, на обоих. Надо проконсультироваться со знающими людьми.

— А муж несет такую же ответственность?

— В каком смысле?

— Ну если бы у вас был другой мужчина, тогда и ваш муж тоже был бы виноват?

— Да как ты могла подумать такое, дочка! — возмутилась Клариса.

— Не волнуйтесь, если вашим самым тяжким грехом было уворачиваться от судьи, я уверена, что Господь только посмеется над этим.

— Что-то я сомневаюсь, что у Всевышнего хватит чувства юмора на такие вещи.

— Сомневаться в совершенстве Создателя — это и есть тяжкий грех, Клариса.

Она выглядела такой бодрой, что трудно было представить себе ее скорую кончину. Но я думаю, что святые, в отличие от простых смертных, умеют умирать без страха, в здравом уме и ясной памяти. Клариса пользовалась таким уважением, что многие уверяли, что видели вокруг ее головы светящийся круг и слышали небесную музыку при ее появлении. Именно поэтому я не удивилась, когда, помогая ей переодеть рубашку, увидела на спине два воспаленных узелка, как будто это проклевывались ангельские крылышки.

Слухи о том, что Клариса умирает, распространились молниеносно. Мне и ее сыновьям пришлось принимать нескончаемый поток людей, которые хотели попросить Кларису, чтобы она там на небе замолвила за них словечко или просто попрощаться. Многие надеялись, что в последний момент произойдет какое-нибудь важное чудо. Вдруг, например, затхлая вонь бутылок в соседней комнате превратится в аромат камелий или вдруг тело Кларисы засверкает искрами утешения. Среди посетителей был один ее друг, тот самый домушник, который так и не изменил курс жизни и превратился в настоящего профессионала. Он сел у кровати умирающей и без тени раскаяния принялся рассказывать о своих похождениях

— У меня все очень хорошо, сеньора. Я теперь занимаюсь только домами из высшего класса. Я граблю богатых, а это не грех. Мне ни разу не пришлось прибегать к насилию, потому что я работаю чисто, как джентльмен, — рассказал он, не скрывая гордости.

— Да, сынок, много же мне придется молиться за тебя.

— Молитесь, дорогая, мне это не повредит.

А еще пришла сокрушенная Сеньора, чтобы попрощаться со своей дорогой подругой. Она принесла венок и сладости для поминок. Моя бывшая хозяйка меня не узнала, а мне вот не составило труда опознать ее, потому что та не очень изменилась. Сеньора выглядела довольно хорошо, несмотря на полноту, парик и экстравагантные пластмассовые туфли с золотыми звездами. В отличие от вора, Сеньора пришла, чтобы доложить, что слова, когда-то сказанные Клариссой, упали на плодородную почву, и сейчас она уже добропорядочная христианка.

— И скажите об этом святому Петру, пусть он меня вычеркнет из черного списка. — попросила женщина.

— Представляю, как все эти добрые люди будут разочарованы, если я, вместо того, чтобы отправиться на небо, окажусь в аду на сковородке...— сказала умирающая, когда я, наконец, смогла запереть дверь, чтобы дать ей немного отдохнуть.

— Если это и произойдет там наверху, здесь об этом никто не узнает.

— Да уж надеюсь.

С самого рассвета пятницы на улице собралась толпа и сыновья Клариссы с огромным трудом сдерживали натиск верующих, желающих получить какую-нибудь реликвию, будь то кусок обоев или то немногое, что было у святой из одежды. Клариса просто таяла на глазах и только сейчас она, похоже, стала принимать собственную смерть всерьез. Около 10 утра у дома остановился синий автомобиль с правительственными номерами. Из задней двери с помощью шофера вышел пожилой мужчина, которого все присутствующие сразу же узнали. Это был дон Диего Сьенфуэгос, который несколько десятков лет посвятил общественной деятельности и стал национальным героем. Сыновья Кларисы вышли навстречу и поддерживали его под руки, пока он с трудом поднимался на второй этаж. Увидев его на пороге, Клариса оживилась, ее щеки разрумянились, а глаза заблестели.

— Пожалуйста, выведи всех из комнаты, нам нужно остаться одним, — шепнула мне Клариса.

Двадцать минут спустя отворилась дверь и дон Диего Сьенфуэгос вышел, еле передвигая ноги, со слезами на глазах и с дрожащими коленями, но зато улыбаясь. Братья, ожидавшие его в коридоре, снова подхватили его под руки, чтобы помочь, и тогда, увидев их вместе, я убедилась в том, о чем догадывалась раньше. У всех троих были одинаковые манеры и профиль, та же неторопливость и уверенность, умные глаза и сильные руки.

Я подождала, пока они спустятся с лестницы и вернулась к своей подруге. Я подошла, чтобы поправить подушки и увидела, что она, как и посетитель, улыбается сквозь слезы.

— Это дон Диего ваш самым тяжкий грех, правда?

— Это не грех, дочка. Я просто должна была помочь Создателю сбалансировать весы судьбы. И видишь, как хорошо все получилось: на двоих недоразвитых у меня родились еще два сына, чтобы о них заботиться.

Клариса безмятежно умерла той же ночью.

— От рака, — заявил врач, увидев припухлости крыльев.

— От святости! — провозгласили верующие, собравшиеся на улице со свечами и цветами.

— От удивлениия, — говорю я, потому что я была с ней, когда приехал папа.

Исабель Альенде

Валимаи Из книги «Рассказы Эвы Луны» (Cuentos de Eva Luna)

Перевела Елена Тамазова

Отец назвал меня Валимаи, что на языке наших северных братьев значит ветер. Теперь я могу сказать тебе мое имя, потому что ты мне стала как дочь, и я разрешаю тебе называть меня по имени, только когда рядом нет чужих. С именами людей и животных надо обращаться очень осторожно, потому что, когда мы их произносим, мы дотрагиваемся прямо до сердца человека и проникаем в его жизненную силу. Так мы приветствуем друг друга, как родственники по крови. Не понимаю я, когда белые с такой легкостью и без опаски называют друг друга по имени. Это не только неуважительно, но может быть еще и опасно. Я заметил, что они болтают, как ни в чем не бывало, не осознавая, что говорить значит быть. Слова и жесты — это мысли человека. Не надо болтать попусту, так я учил своих детей, правда они не всегда меня слушали. Вот раньше к табу и традициям было уважение. Мои деды и прадеды получали от своих предков нужные знания. Для них ничего не менялось. Хорошо обученный человек мог вспомнить все, чему его учили, поэтому он всегда знал, как поступить. Но потом пришли чужие и стали говорить, что наши предки не тому нас учили, и сгонять нас с наших земель. Мы все глубже уходили в джунгли, но они шли по пятам. Могло пройти несколько лет, но они все равно настигали нас, и нам приходилось уничтожать посевы, сажать детей на спину, собирать скот и уходить. Так было с тех пор, как я себя помню: все побросаем и бежим, как крысы, не то что великие воины и боги, которые жили на этой земле в древности. Некоторым юношам бывает любопытно узнать, как живут белые, и вместо того, чтобы уйти вместе с нами подальше в лес, чтобы жить как наши предки, эти идут в другую сторону. Для нас те, которые ушли, как будто умерли, потому что очень мало кто возвращается, а те, что приходят, так изменились, что мы больше не можем считать их родными.

Говорят, что за несколько лет до моего рождения, в нашем племени было мало женщин, и поэтому моему отцу пришлось проделать долгий путь, чтобы найти жену из другого племени. Он шел через лес, следуя указаниям других мужчин, которые уже проделали этот путь раньше с той же целью и вернулись с женщинами из других племен. Мой отец шел очень долго, и когда он уже начал терять надежду найти себе подругу, он вдруг увидел девушку, стоящую у подножия водопада, падающего прямо с неба. Держась на расстоянии, чтобы не спугнуть девушку, мой отец начал говорить с ней, как охотник разговаривает с добычей, чтобы ее успокоить, и он объяснил ей, что ему надо жениться. Она подала ему знак приблизиться и стала его разглядывать. Похоже, мужчина ей понравился, потому что она решила, что пожениться не такая уж плохая идея. Мой отец работал на своего тестя, пока не отработал весь выкуп за невесту. После того, как были выполнены все свадебные обряды, они вдвоем вернулись в наши края.

Я, как и мои браться и сестры, вырос среди деревьев. Мы никогда не видели солнца. Иногда падало какое-нибудь больное дерево, в гуще листвы появлялось отверстие, и к нам заглядывал голубой глаз неба. Родители рассказывали мне сказки, пели песни и учили всему, что должен знать мужчина, чтобы выжить одному без посторонней помощи, только с луком и стрелами. Это была свобода. Мы, дети луны, не можем жить без свободы. Если кого-нибудь из наших запирают в четырех стенах или сажают за решетку, он уходит в себя, становится слепым и глухим, и через несколько дней его дух выходит из груди и улетает навсегда. Иногда человек нашего племени может превратиться в жалкое подобие животного, но чаще всего, мы предпочитаем умереть. Поэтому у наших домов нет стен, только наклонная крыша, защищающая от дождя и ветра. Под этими навесами гамаки висят вплотную друг к другу, потому что нам нравится слышать сны женщин и детей, ощущать дыхание обезьян, собак и попугаев, которые спят рядом с нами. Я жил в сельве и не знал о том, что за горами и реками есть другой мир. Иногда к нам приходили друзья из других племен и пересказывали слухи про Боа Виста и Эль Пантаналь, о чужаках и их обычаях, но нам казалось, что это просто россказни, чтобы нас позабавить. Я стал мужчиной и пришло время, чтобы я нашел себе жену, но я не спешил, потому что мне нравилось ходить в холостяках, нам было весело и мы хорошо проводили время. Правда я не мог все время отдыхать и веселиться, как другие, потому что у меня была большая семья: родные и двоюродные браться и сестры, племянники, другие родственники. Надо было кормить много ртов, было много работы для охотника.

Однажды к нам в деревню пришли белые. Они охотились с порохом, издалека, а для этого не надо ни умения ни храбрости. Они не умели лазать по деревьям, ни ловить рыбу копьем, они едва передвигались в джунглях, задевая ветки своими рюкзаками и оружием и путаясь даже в собственных ногах. В отличие он нас, их одежда не была из воздуха. Они носили мокрые и вонючие вещи, были очень грязные и понятия не имели о чистоплотности, но при этом они считали себя в праве вещать нам о своих знаниях и своих богах. Мы сравнили их с тем, что нам говорили о белых и убедились, что рассказы были правдой. Вскоре мы поняли, что эти не были ни миссионерами, ни солдатами, ни собирателями каучука, а просто сумасшедшими. Они хотели нашу землю и лес, а еще они искали камни. Мы пытались объяснить им, что джунгли нельзя погрузить на спину и унести куда-то, как битую птицу, но они не стали слушать. Они обосновались около нашей деревни. Каждый белый был все равно, что стихийное бедствие, он ломал все, к чему прикасался, оставляя за собой только следы разрушения. Они не давали покоя ни животным, ни людям. Сначала мы выполняли правила приличия и старались им угодить, потому что они были нашими гостями, но они все время были недовольны, им всего было мало. Наконец, устав от этих игр, мы, соблюдая все положенные церемонии, объявили им войну. Они плохие воины, их легко напугать и у них мягкие кости. Они не сопротивлялись, когда мы пришли проломить им головы. Потом мы покинули деревню и пошли на восток, туда где непролазные джунгли. Мы покрывали большие расстояния, передвигаясь по веткам, чтобы нас не выследили друзья белых. Нам говорили, что они очень мстительные и что за каждого убитого, даже если это произошло в честном бою, они могут уничтожить целое племя вместе с детьми. Мы нашли место для деревни. Оно было не очень хорошим, потому что женщинам приходилось идти за чистой водой несколько часов, но мы остались там, потому что надеялись, что нас никто не найдет в этой глуши. Через год после этого я, преследуя пуму, отошел довольно далеко от деревни и оказался недалеко от лагеря белых. Я очень устал и не ел несколько дней, поэтому я не мог мыслить четко. Вместо того, чтобы развернуться и уйти, как только почуял чужаков, я лег отдыхать и солдаты меня схватили. Они ничего не сказали о тех убитых, они вообще ничего мне не сказали, может, потому что они не были знакомы с теми белыми или не знали, что я Валимаи. Меня отправили работать со сборщиками каучука. Там было много мужчин из других племен, на которых надели штаны и заставили работать, не спрашивая, хотят они того или нет. Собирать каучук стоит большого труда, а в этих краях было мало людей, поэтому их пригоняют насильно. Это была жизнь в неволе и я не хочу говорить об этом. Я остался только для того, чтобы посмотреть, не научусь ли я чему-нибудь, но я с самого начала знал, что вернусь к своим. Никто не может долго удерживать воина против его воли.

Мы работали с рассвета до заката. Одни пускали кровь дереву, пока из него по капле не вытечет вся жизнь, другие вываривали собранный сок и скатывали загустевшую массу в шары. Снаружи воздух был пропитан вонью жженой резины, а в общих палатках — людским потом. Там нигде нельзя было дышать полной грудью. Нас кормили кукурузой, бананами и чем-то непонятным из консервных банок, но я не стал даже пробовать, потому что в железке ничего хорошего для человека вырасти не может. В дальнем углу лагеря поставили большую хижину, где были женщины. После того, как я отработал две недели на каучуке, надсмотрщик дал мне кусочек бумаги и отправил меня к ним. Еще он дал мне кружку ликера, но я вылил все на землю, потому что я видел, как эта жидкость лишает людей разума. Я встал в очередь вместе со всеми. Я был последним и, когда подошел мой черед, солнце уже село и пришла ночь с кваканьем лягушек и криками попугаев.

Она были из племени ила. Это люди с мягким сердцем, в этом племени самые ласковые женщины. Некоторые мужчины готовы идти месяцы, чтобы приблизиться к ила. Они приносят им подарки и охотятся для них в надежде получить одну из их женщин. Я узнал ее, несмотря на ее жалкий вид, потому что моя мать тоже была из племени ила. Она лежала нагая на каком-то тряпье, прикованная за щиколотку к земле. Она была сонная, как будто нанюхалась «йопо» из акации. Она пахла, как больная собака и была мокрой от пота всех мужчин, которые были на ней до того, как я вошел. Она была ростом с ребенка и ее косточки гремели, как камни в ручье. Женщины ила удаляют с тела все волосы, даже ресницы. Они украшают уши перьями и цветами, вдевают отполированные палочки в щеки и ноздри, покрывают все тело рисунками. Красная краска делается из дерева оното, фиолетовая — из пальмового дерева, а для черной используют уголь. Но на ней нечего этого уже не было. Я положил свой мачете на землю и поприветствовал ее, как сестру, имитируя пение птиц и шум реки. Она не ответила. Я сильно ударил по ее по грудной клетке, чтобы проверить, отзовется ли ее дух, но эха не было. Ее душа была очень слаба и не могла мне ответить. Я присел на корточки рядом с ней, дал ей немного попить и стал говорить с ней на языке моей матери. Она открыла глаза и долго на меня смотрела. Я все понял.

Прежде всего, я умылся, но я не тратил зря чистую воду: я набрал в рот воды и стал тоненькой струйкой поливать ладони. Я помыл как следует руки и промокнул лицо. То же самое я сделал с ней, чтобы смыть мужской пот. Я снял штаны, которые мне выдал надсмотрщик. На веревке, которая у меня вокруг пояса, я ношу палочки для разжигания огня, несколько наконечников стрел, свернутые листья табака, деревянный нож с крысиным зубом на конце и кожаный мешочек, где у меня было немного кураре. Я намазал кураре на кончик ножа, наклонился и сделал надрез у нее на шее. Жизнь – дар богов. Охотник убивает, чтобы прокормить свою семью, но он старается не есть мясо своей жертвы, а ждет, чтобы его угостил другой охотник. Иногда, к сожалению, случается, что мужчины убивают друг друга на войне, но воин никогда не причинит вреда женщине или ребенку. Она взглянула на меня своими большими глазами, желтыми, как мед, и, как мне показалось, постаралась улыбнуться в знак благодарности. Ради нее я нарушил главный запрет детей луны и мне придется много сделать, чтобы искупить вину и смыть этот позор. Я подставил свое ухо к ее рту, и она прошептала мне свое имя. Я дважды повторил ее имя в уме, чтобы хорошо запомнить, но не произнес его вслух, потому что не надо беспокоить мертвых. Да, она уже была мертва, хотя сердце все еще билось. Вскоре я увидел, что у нее застыли мышцы живота, груди и конечностей, она перестала дышать, тело изменило цвет, она выдохнула и умерла без борьбы, как умирают маленькие существа.

Вдруг я почувствовал, что ее дух вышел через ноздри, вошел в меня и ухватился за мою грудную кость. На меня обрушилась вся тяжесть ее души и мне с трудом удалось встать. Я двигался заторможено, как под водой. Я придал ей позу полного покоя, когда подбородок касается колен, потом связал ее веревками из лоскутов, сделал кучку из остатков соломы и развел огонь своими палочками. Убедившись, что огонь занялся, я медленно вышел из хижины, с большим трудом перелез через ограду, потому что женщина тянула меня к земле, и пошел в лес. Я был уже среди деревьев, когда забили тревогу.

Весь первый день я шел, не останавливаясь ни на секунду. На второй день я сделал лук и стрелы и охотился для нее и для себя. Воин, несущий груз человеческой души, должен голодать десять дней, тогда дух умершего ослабевает и, наконец, покидает человека и уходит туда, где обитают души. Если же не поститься, то дух начинает толстеть и разрастается до тех пор, пока не задушит воина. Я знавал нескольких смельчаков, которые так умерли. Но прежде, чем выполнить обряд, я должен был отнести душу этой женщины ила туда, где самые густые деревья и где нас не найдут. Я ел очень мало, едва достаточно, чтобы не убить ее во второй раз. Каждый кусок отдавал гнилью и каждый глоток воды –горечью, но я заставлял себя есть, чтобы поддержать нас обоих. От новолуния до новолуния я шел все глубже в чащу, неся душу женщины, которая с каждым днем становилась все тяжелее. Мы очень много разговаривали. Язык ила легкий и перекатывается под кронами долгим эхом. Мы общались с помощью пения, когда поешь всем телом, глазами, бедрами, ногами. Я рассказал ей легенды, которые узнал от отца и матери, рассказал ей о своей жизни, а она поведала мне о первой половине своей, когда она была еще веселой девочкой и играла со своими братьями и сестрами, валяясь в глине или лазая по самым высоким веткам. Из вежливости она не упоминала о последних днях, полных горя и унижений. Я поймал белую птицу, выдрал самые красивые перья и сделал ей украшения для ушей. По ночам я разжигал небольшой костер, чтобы ей не было холодно, и чтобы ягуары и змеи не мешали ей спать. Я зашел в реку и осторожно вымыл ее пеплом, смешанным с толчеными цветами, чтобы смыть неприятные воспоминания.

Наконец, мы выбрались к нужному месту, и у нас уже не было повода идти дальше. Джунгли были такими плотными, что мне приходилось прорубать дорогу мачете и даже пускать в ход зубы. Нам приходилось говорить тихо, чтобы не нарушить безмолвия времени. Я нашел место около ручейка, сделал навес из листьев, а из трех длинных полос коры сделал для нее гамак. Я побрил голову ножом и начал поститься.

Пока мы шли вместе, мы так любили друг друга, что ни женщина, ни я не хотели расставаться. Но человек не властен над жизнью, даже своей собственной, и я должен был выполнить свой долг. Я не ел несколько дней, только сделал пару глотков воды. По мере того, как силы покидали меня, она ослабляла свои объятия, и ее дух становился все легче и легче и уже не давил так, как раньше. На шестой день она впервые самостоятельно прошлась по округе, пока я дремал, но она еще не была готова идти дальше одна и вернулась ко мне. Потом она сделала еще несколько вылазок, постепенно увеличивая расстояние. Боль от расставания жгла меня огнем, и мне пришлось собрать все мужество, которому я научился у отца, чтобы не позвать ее вслух по имени. Тогда бы она вернулась ко мне насовсем. На двенадцатый день мне приснилось, что она летает над деревьями, как тукан, и я проснулся с легкостью в теле и слезами на глазах. Она ушла навсегда. Я собрал свое оружие и шел много часов, пока не вышел к реке. Я вошел в воду по пояс и поймал рыбу наточенной палкой. Я проглотил ее целиком, вместе с плавниками и хвостом. Меня сразу же вырвало с кровью, как и должно было быть. Мне больше не было грустно. Я понял, что иногда смерть сильнее любви. Потом я пошел охотиться, чтобы не возвращаться в деревню с пустыми руками.

 

 

http://sovam.com.ua/elektronnaya_biblioteka/asturias_migel/legenda_o_poyuschih_tablichkah.16503

Легенда о поющих табличках (Астуриас Мигель)

Проза (2002)

На деревянных навесах ступенчатых храмов из мглы и света, пирамидами устремленных ввысь; на деревянных навесах, отливающих красноватым цветом там, откуда широкие лестницы ниспадали подобно каменным каскадам; на воротах крепостей из окаменевшего града; на дверях домов, сложенных из стволов деревьев среди вечнозеленых холмов и существовавших всегда, на протяжении всех дней и ночей, – везде появлялись на рассвете, одновременно с рождением новой луны, таблички с начертанными на них символами и знаками, служившие для пения и танцев; их оставляли там еще до зари – никто не видел, как это происходит, – возникавшие из лесов Лунные Шептуны, никогда не открывающие своего лица, не оставляющие никаких следов, стремительные, осторожные, закутанные в легкое покрывало утреннего тумана.

После того как появлялись таблички для пения и танцев, фрагменты узора бесценных слов: гимны богам в храмах, военные песнопения на стенах крепостей, изящные песенки у дверей домов, – Лунные Шептуны растворялись в толпе на рыночной площади, терялись среди играющих в мяч, пропадали в зданиях школ из белой глины; или же скрывались где-нибудь за городом, чтобы спокойно отведать ледяной луны, луны, которая все росла и росла и которую вскоре нельзя было ни вместить, ни охватить взглядом, ибо наступала первая ночь полнолуния.

Той ночью из одного храма мглы и света, первозданной мглы и бликов полнолунного золота; из одной крепости со стенами из окаменевшего града и зубчатыми башнями, желтовато-красными в ярком пламени свечей-сосен; из одного дома среди зеленых холмов должны были раздаться голоса, в которых зазвучит священным гимном кукурузный початок, брызнет кровью сражений воинская речь и рассыплется цветами счастья мадригал, чтобы песнями о маисе, сраженьях и любви увенчать поэтическое состязание в честь лунного месяца.

Если голос раздавался из храма, пирамидой устремленного ввысь, то Лунный Шептун, автор сочинения, которое исполнялось, облачался в праздничные одежды кукурузных полей, чтобы предстать перед жрецами, напоминающими небесные светила, заключенные в геометрические конструкции; он должен был услышать из их уст, помимо традиционных хвалебных речей, как нарекут они его именем Подобный Богам, и принять из их рук, в браслетах из жемчужных маисовых зерен, ожерелье неподвижных бликов, цепь из горного хрусталя, которая украсит его шею переливами сверкающих игл.

Если голос доносился с высоты какой-либо крепости со стенами из окаменевшего града, то Лунный Шептун – сочинитель военного гимна, выбранного той ночью полнолуния для исполнения с дозорной башни, облачался в свет обновленной вселенной, чтобы предстать перед грозными ветрами, воинами в головных уборах из перьев кецаля, услышать, как его, под раскаты барабанной дроби, величают Непревзойденным Творцом Военных Гимнов, и принять из рук их, окрашенных кроваво-красным соком цветов питаайи [1 - Подобное плющу растение семейства кактусовых, с острыми шипами и пурпурными цветами.], копье алмазной ночи…

Но кому предназначена награда за песни, рожденные живыми древесными соками, словами, что скрепляют понятия?…

Ее должен получить Лунный Шептун – посланец радуги, услышавший, как его стихи распевали в одном из домов, сложенных из стволов среди вечнозеленых холмов. Там, среди плодов со спелой, нежной мякотью, раскидистых ветвей чупамьелеса [2 - Дерево семейства ясеневых.], кроваво-красных деревьев какао и птиц в клетках, в табачном дыме и уносящем сны тумане, он станет Повелителем Изменчивых Зеркал, там ему и должны вручить драгоценный Большой Шлейф Скорпиона и пойманную трепещущую голубку с оперением из пены.

Луна, сменяющая луну в долгие месяцы без дождей. Стихотворения, созданные для пения и танцев. Каждый лунный период заключал в себе и тонкий, нежный профиль молодого месяца, и огромный лик луны в первую ночь полнолуния, луны, кажущейся еще более огромной в зеркале неподвижного и бездонного озера, в этом двойном полнолунии воды и неба эхо повторяло имена Лунных Шептунов, и мелодии их песен украшали тишину божественной ночи.

Полнолуние, полночь. Таблички со стихами, нигде не прозвучавшими, служили для зажигания огня Летучих Мышей, превращавшего в мимолетный пепел сочинения, отвергнутые Всесильными невидимыми прорицателями, собравшимися в Молочно-Белой Купальне; и пока в золотом пламени огня исчезали рисунки, загадочные иероглифы, деревянные изображения, Лунные Шептуны, которым в этом поэтическом состязании в честь луны не удалось завоевать ни имени Подобный Богам, ни звания Непревзойденного Творца Военных Гимнов, ни титула Повелителя Изменчивых Зеркал, скрывались в лесах, где принимались сочинять новые песни и рисовать знаки на табличках то звенящей кровью певчих птиц, то бубенчиками водяных пузырьков, то капельками волшебной древесной смолы, комочками цветной глины и пылью камней-магнитов, притягивающих мелодии и мысли; они отдавали предпочтение маисово-желтому цвету в сказаниях о военных подвигах, небесно-голубому и зеленому цвету травы – в любовных песнях: меж землей и небом кров для себя нашла любовь; и лишь по окончании лунного периода возвращались Лунные Шептуны в города, где происходили обряды, возвращались с только что созданными стихами, новыми фрагментами бесконечного Узора бесценных слов, узора более долгого, чем человеческая жизнь, чем жизнь племени, – узора, сотканного Речью отдельных людей и целых племен, кочевых и оседлых, чьи поэты на подошвах ног с татуировкой астрологических знаков разносили повсюду загадочные стихи.

Исчезали народности, послушно следуя предначертаниям созвездий, а поэтические строки оставались в отпечатках стоп стихотворцев на пыльной дороге.

Только семь раз могли участвовать Лунные Шептуны в поэтических лунариях. Только семь раз, ведь семь раз появлялся серебристый коготок ночи, семь раз деревья, озаренные лунным светом, сгорали – роняя не листву, а свои золотые ресницы, – а небесная твердь начинала полыхать яркими вспышками отсветов; семь раз до боли сжимались упругие волны ночи, как сжимаются песчаные бугорки, когда их ласкает море; и если все это не могли почувствовать и передать в своих песнях одержимые луной безумцы – тогда они подвергались позорнейшей из кар, издевательству и осмеянию: побежденные в поэтическом состязании, они становились пленниками, и во время гротескно-шутовского обряда жертвоприношения у них извлекали из груди шоколадную табличку в форме сердца.

Лунный Шептун Утукэль – дождь зеленоватых волос, застывшая маска летучей мыши – в последний раз принимал участие в состязании поющих табличек. Шесть раз подряд в новолуние с гор, поросших бальзамовыми и та-мариндовыми деревьями, спускался Утукэль с пачками свежих листьев, увлажнявших росой строки его стихотворений, написанных кончиком жертвенного острия, но ему так и не удалось заслужить, чтобы Летучие Мыши из Молочно-Белой Купальни – как называли Всесильных невидимых прорицателей Совета – наградили его ожерельем неподвижных бликов, стрелой алмазной ночи или голубкой с оперением из пены. Хотя высшей наградой для Лунных Шептунов, наградой, к которой они больше всего стремились, было просто услышать, как их стихами – священными песнопениями, эпическими и лирическими поэмами об урожае, сражениях и любви – венчают первую ночь полнолуния.

И вот в последний раз спускался Утукэль, чтобы бросить вызов Летучим Мышам. Это было его седьмое новолуние. Маленькие нежные рыбки в водоемах касались его стоп. Он медленно приближался к храмам, к крепостям, к домам, спрятав лицо за печальной маской летучей мыши, под дождем ниспадающих на плечи зеленоватых волос, с ладонями, открытыми горечи рыданий, – так шел он, в отчаянии, предчувствуя окончательное поражение и позор символического жертвоприношения.

«Творить – значит красть», – громко разговаривал сам с собой Утукэль, пытаясь смиренным признанием своего положения жалкого художника, похитителя давно забытых прописных истин, завоевать расположение Всесильных невидимых прорицателей, которые где-то уже объединились в Совет, отбирающий таблички.

«Творить – значит красть, красть то тут, то там, красть отовсюду, где только можно, красть осторожно и с размахом – столько, сколько необходимо для произведения искусства. Произведения же самобытного, о-ри-ги-наль-но-го просто нет, его не существует, – с пылом утверждал Утукэль. (Как-то, наблюдая за игрой в мяч, он слышал, как Летучие Мыши порицали Лунных Шептунов, возомнивших, что они стоят во главе самобытных поэтических школ.) – Произведение искусства не принадлежит его создателю, оно – дар кого-то другого, существующего внутри нас, и как бы мы ни уверяли себя, что то или иное творение – поистине наше, на самом деле оно – лишь отзвук тайного эха, украденного или взятого в долг, и мы гордимся им, пока длится наш век, думая, что оно рождено нами. Вот боги признались, где и когда они похитили, подобно такуасинам [3 - Сумчатое животное, внешне напоминающее лисицу; распространено в Южной Америке.], ту субстанцию, из которой создан человек, но они утаили, откуда появилось все то, из чего сотворен мир».

Утукэль резко распахнул решетки ресниц, превращенных полусном в ловушки из тонкого волоса, борясь со своими веками, толстобрюхими паучихами, и погрузился в бессонницу предчувствий, отдался во власть настойчивых, неотвязных провидческих мыслей, и наконец ему открылась возможность воплощения образа в движении: от символа, заключенного в темницу небытия и вдруг выпущенного на волю, в свободное пространство, до рождения новой поэзии, вобравшей в себя дыхание бабочек, их полет над свернувшимися в кольца гордыми змеями, – поэзии, которая превратится из облака, уснувшего на неподвижной скале, в дождь мифов и созвездий…

– Это ересь! Ересь! – кричали прорицатели из Молочно-Белой Купальни.

– Ересь обманщика!…

Прорицатели не знали, кто он, да и что мог ожидать Утукэль от этого седьмого, а для него последнего, лунного месяца, как не анафемы и огня. Наверное, они сожгут его песни. Его гимн светящимся частицам, фосфоресцирующим в небесном пространстве, – ту табличку, что оставил он в храме Бога Дождя. Его песнь, обращенную к растениям-призракам, деревьям, похожим на скелеты странных воинов, сражающихся с бурей, – табличку, которую оставил он на стене одной из крепостей. Его гимн диковинным животным, создаваемым фантазией гончаров, чтобы отвадить домашнюю скуку, – табличку, которую прикрепил он к двери одного из домов.

Утукэль шел навстречу своему возможному поражению, молясь, чтоб оно не свершилось, – и был изменчив свет его маски летучей мыши и зелен дождь его струящихся волос.

«Я, Утукэль, одинокий Лунный Шептун, завтра подвергнусь осмеянию во время жертвоприношения шоколадного сердца и никогда больше не смогу плести узор бесценных слов – мне придется воспевать лишь пепел да увядшие цветы… Но нет!… Почему именно я?… – восставал Утукэль против своих предчувствий. – Ведь когда я говорю, я творю настоящее, когда замолкаю – возвращаю прошлое, а если шепчу во сне – предсказываю будущее…»

А будущее наступало неотвратимо, будущее становилось песнью, долетавшей из крепости с ритуальным появлением огромной круглой луны, луны из серебряного терпентина [4 - Смола, выступающая на коре хвойных деревьев.], безмолвной, погруженной в спокойствие.

В полусне, невесомый, словно утративший связь с землей, что делало его похожим на луну, Утукэль остановился, опустошенный, вслушиваясь в свой гимн деревьям-воинам, сражающимся с непогодой.

И не только громкие отголоски военной песни, раздававшейся со стен крепости, сложенной из огромных круглых, гладких, как зеркало, блестящих камней; не только оглушительные звуки труб и грохот барабанной дроби заставили его замедлить шаг, но также образы, рожденные его стихами, оживляемые голосами хора в пространстве, – гигантские темные видения на фоне пламенеющих небес… Буря приближалась, расщепляя на куски стволы сейб, оставляя лишь облака дыма над поверженными кроваво-красными деревьями кебрачо, круша стволы кокосовых пальм, листья которых сжимались словно клешни разъяренных скорпионов; она надвигалась, взметая ураганные вихри, при ярких вспышках молний, которые, лишь на мгновение распахнув фосфоресцирующие глаза, уничтожали кедры и гуаякос [5 - Дерево, распространенное в Южной Америке, с очень твердой древесиной.], земляничные и гранатовые деревья, бобовые растения и дикий кустарник, красное дерево, окосоли [6 - Дерево с толстым стволом, раскидистой кроной и крупной листвой, достигающее иногда пятнадцатиметровой высоты.] и эвкалипты. «Утукэль! Утукэль!» – звал сам себя Лунный Шептун, объятый ужасом перед разрушением, вызванным его гимном, слившимся с раскатами грома. Теперь – этой ночью своего триумфа – он должен просить прощения, преклонить колена перед ликом луны, просить прощения за свой волшебный дар, за способность обращать в реальность существующее лишь в воображении, за создание фантастических миров, вытеснявших, уничтожавших действительность. Да, он должен был просить прощения – созвать ящериц-игуан, солнечных существ, сжечь их в лунном доме на белом огне и, натерев свое тело их пеплом, отречься от своих песнопений, от всего им сотворенного и от гимна деревьям, борющимся со стихией природы.

Но это было его седьмое полнолуние: в последний раз он, Лунный Шептун, мог участвовать в конкурсе поющих табличек; как же ему сохранить свою застывшую маску летучей мыши и остаться неузнанным, избежать опасности быть принесенным в жертву во время шутовского обряда извлечения шоколадного сердца?

Откуда, из какой грибницы, песка или дурманящего тумана извлек он знаки и символы, что от соприкосновения с таинственными чарами воздуха превратились в устрашающее видение бури, нарушившей безмятежный покой лунного дома?

Почему Летучие Мыши из Молочной Купальни не выбрали другой его гимн – диковинным животным, созданным фантазией гончаров, чтобы отпугнуть домашнюю скуку? Тогда он стал бы счастливцем, приближенным к богам. Или его молитвенную песнь сверкающим раскаленным частицам, что летают в пространстве подобно Божествам Бриллиантовых Капель? Утукэль закрыл глаза. Крепко сомкнул веки. Все начинало становиться призрачным вокруг. Его преследовала та же мелодия гимна, приближающаяся, нарастающая, словно волна, нарушающая тишину серебристо-мягкой ночи. Его преследовали голоса, воинственные звуки, доносящиеся из огромной крепости. Утукэль закрыл уши, прижав к ушным раковинам, хрящевидным музыкальным ключам, пентаграмму своих пальцев. Все теперь виделось словно отраженным в пространстве зеркал… Полнолуние. Никель. Ртуть. Люди, прогуливающие диких животных: белок с заиндевевшими хвостами, медведей-медолюбов с пахучей шерстью, барсуков с очками цвета мглы вокруг глаз, – или с пылом обсуждающие сплетни о новых поэтических школах, а также гимн деревьям-воинам, получивший награду в сверкающей крепости.

Утукэль продвигался по площади Отражений среди бурлящей толпы. Все приветствовали Лунных Шептунов, готовых принять награды, свидетельствующие об их победах, и высочайшие титулы. Перья, султаны, щиты, пленники – вокруг его одинокой фигуры с ливнем зеленоватых волос и гипсовой маской летучей мыши, которую он снимет, лишь представ перед жрецами и открыв свое имя, чтобы получить в дар копье алмазной ночи.

Утукэль проник в крепость со всех сторон сразу, через каждый сверкающий камень, отразивший его силуэт; и самый молодой из стрелков, с кожей цвета свежих табачных листьев, провел его по внутренним дворикам, влажным от лунной росы, по летящим вверх привольным лестницам, меж холмов золотого песка, вдоль стен, увешанных охотничьими трофеями, к дозорной башне возвышенных надежд.

Оттуда хорошо было наблюдать за игрой в мяч. Блестящие алебастровые фризы вдоль наклонных стен, каменные изображения ягуаров и поделки тех, кто занимался плетением циновок или вышиванием бабочек на тканях.

Появление вождей ознаменовало начало обряда. Прославленный Воин Четырех Знамен – в самом богатом головном уборе из перьев, с многочисленными следами боевых ранений – выступил вперед, чтобы приветствовать Утукэля, поэта, и присвоить ему имя Непревзойденного Творца Военных Гимнов, вручив копье алмазной ночи. Воинственные крики. Дождь стрел, пущенных ввысь рядами воинов, выстроившихся на ступенях лестницы подобно знакам на снискавшей награду табличке. Луноликие барабаны. Дробные удары, тревожащие прах погибших. Золотые черепахи. Ударить по панцирю и разбудить уснувшее время. Отголоски, напоенные горечью морской черепахи.

Только что посвященный в звание, Непревзойденный Творец Военных Гимнов обеими руками прижимал к груди табличку, принесшую ему победу; стоявшие перед ним воины приближались поочередно и, застыв, высвистывали мелодию изображенных на табличке знаков, чтобы оживить ее цвета, символы, ее неугасимый огонь – магию чистой поэзии, воскресающей в их дыхании.

Вдруг неожиданное волнение среди сотен и тысяч воинов, заполнивших площадь, нарушило течение обряда.

Один из вождей, Главный Вождь Сверкающей Крепости, дунул и стер своим дыханием то, что Утукэль, поэт, написал на своей знаменитой табличке, – и праздник стал скорбью, полнолуние – мраком пепла, а песнь – тишиной; и упали в пыль знамена из шкуры тигра, исчезли резные очертания деревьев, поникли пальцы-лепестки цветов, засохли медовые соты, прервался узор бесценных слов; и Крепость Зеркал, внезапно потухших, покинул Утукэль, поэт, с табличкой без единого знака, осужденный нести ее теперь к самой вершине одного из вулканов.

И не только один Утукэль, Лунный Шептун, омываемый дождем зеленоватых волос, с ладонями, открытыми горечи рыданий, но многие и многие поэты обречены опускать в кратер вулкана маленькие белоснежные облака – семена, рождающие цвета, которые солнце похищает у луны, когда гаснет поющая табличка, – так появляется радуга.


Дата добавления: 2015-10-26; просмотров: 151 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Мигель Анхель Астуриас | Have equipped the Knight of Kallamore Kingdom Koldrim’s sword; Reputation will increase by 2500. | The Historic Battle | Weed’s Return | A Symbol of Prosperity that is Morata | Sculpture of a Child | Reunion with Da’in | A special shout out to our compilers, Triwen, Revaline, duelcore and Shervon. Thanks to you guys we have been able to speed up our process. | The Establishment of the Grass Porridge Cult | War Negotiations |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Красный мак стал причиной скандала между Пекином и Лондоном| Хуандо прикованный

mybiblioteka.su - 2015-2020 год. (0.133 сек.)