Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Благодарности 16 страница

Благодарности 5 страница | Благодарности 6 страница | Благодарности 7 страница | Благодарности 8 страница | Благодарности 9 страница | Благодарности 10 страница | Благодарности 11 страница | Благодарности 12 страница | Благодарности 13 страница | Благодарности 14 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

– Он показал ее мне, прежде чем отослать в журнал. Стыдно сказать, – Элизабет с холодным вызовом встретила взгляд Страйка, – но я тогда посмеялась. Пародия вышла совершенно уморительной, не в бровь, а в глаз. У Оуэна был недюжинный талант литературного имитатора.

– Но в итоге жена Фэнкорта покончила с собой.

– Это, конечно, трагедия, – сказала Элизабет без видимых эмоций, – никто не мог ожидать такого исхода. Но положа руку на сердце: если ты готова лишить себя жизни из-за нелестного отзыва, лучше тебе не браться за перо. Майкл, конечно, вызверился на Оуэна, тем более что тот, узнав о самоубийстве Элспет, струсил и начал отрицать свое авторство. Поразительное малодушие для того, кто всегда любил выставлять себя бесстрашным и необузданным. Майкл стал требовать, чтобы я разорвала контракт с Оуэном. Я отказалась. С тех пор мы не общаемся.

– Скажите, в ту пору Куайн зарабатывал больше Фэнкорта? – поинтересовался Страйк.

– Господи, конечно нет! Я предпочла Оуэна вовсе не из меркантильных соображений.

– А из каких?

– Я же вам сказала! – нетерпеливо бросила она. – И потом, я отстаиваю свободу самовыражения, даже когда она задевает или ущемляет чьи-либо интересы. А кроме всего прочего, Леонора через считаные дни после самоубийства Элспет преждевременно родила близнецов. Роды прошли тяжело: мальчик умер, а Орландо… полагаю, теперь-то вы с ней познакомились?

Страйк кивнул – и тут же вспомнил свой недавний сон про дитя, рожденное Шарлоттой, на которое ему даже не разрешили взглянуть…

– Повреждение мозга, – продолжила Элизабет. – Так что Оуэн в ту пору переживал и свою личную трагедию, но, в отличие от Майкла, был ни в чем… ни в чем не повинен…

Закашлявшись, она поймала на себе слегка удивленный взгляд Страйка и сделала нетерпеливый жест рукой, показывая, что готова все объяснить, как только пройдет приступ. В конце концов, отпив немного воды, она проскрипела:

– Майкл побуждал Элспет к писательству только для того, чтобы она не мешала ему работать. У этой пары не было ничего общего. Майкл женился на ней лишь потому, что болезненно переживал свое скромное происхождение. А она была дочерью графа и возомнила, что, выйдя замуж за Майкла, станет блистать в литературных кругах и проводить все свое время в искрометных интеллектуальных беседах. Она не могла взять в толк, что Майкл должен постоянно работать, а ее удел – одиночество. Эта женщина, – пренебрежительно заключила Элизабет, – отличалась скудоумием. Но ее взбудоражила перспектива стать писательницей. Вы никогда не задумывались, – жестко спросила она, – как много людей мнят себя гениями? Вам даже не представить, какую галиматью мне изо дня в день присылают по почте. В рядовых обстоятельствах роман Элспет, глупый и претенциозный, был бы отвергнут с ходу, но обстоятельства оказались не рядовыми. Подтолкнув жену к созданию этой ахинеи, Майкл так и не решился открыть ей глаза. Он


послал рукопись своему издателю, а тот – чтобы только не обижать Майкла – принял ее к публикации. Но через неделю после выхода книги появилась эта пародия.

– В «Бомбиксе Мори» Куайн дает понять, что на самом-то деле пародию сочинил сам Фэнкорт, – сказал Страйк.

– Да, я тоже заметила… но лично я не стала бы задевать Майкла Фэнкорта, – добавила она с явным подтекстом.

– Что вы имеете в виду?

Последовала короткая пауза; Страйк почти физически ощущал, как Элизабет взвешивает, что можно сказать.

С Майклом, – медленно начала она, – мы познакомились на семинаре по елизаветинской «трагедии мести» {19}. Скажем так: для него это была родная стихия. Он обожает елизаветинцев, у которых что ни страница, то садизм или мстительность… изнасилование, каннибализм, отравленные скелеты в женском платье… Майкл одержим кровавым возмездием.

Элизабет взглянула на Страйка: тот не сводил с нее глаз.

– Что? – только и спросила она.

Когда, интересно, пронеслось у него в голове, подробности убийства Куайна прорвутся в прессу? Плотина уже на пределе, да и Калпеппер не дремлет.

– Неужели Фэнкорт опустился до кровавого возмездия, когда вы предпочли ему Куайна? Опустив взгляд на пиалу с красной жидкостью, Элизабет резко отставила ее от себя.

– Мы с ним были близкими друзьями, очень близкими, но он полностью прекратил общение, когда я отказалась разорвать контракт с Оуэном. Фэнкорт делал все возможное, чтобы опорочить мое агентство в глазах других писателей, распускал слухи, что я бесчестная, беспринципная особа. А ведь он знал, что у меня есть священный принцип, – твердо сказала она. – Написав ту пародию, Оуэн не совершил ничего такого, чего не делал бы Майкл по отношению к своим собратьям по перу. Разумеется, я горько сожалела о последствиях, но это был как раз тот случай, один из немногих, когда я сознавала, что Оуэн морально чист.

– И все же для вас, наверное, это был болезненный выбор, – сказал Страйк. – Как-никак вы познакомились с Фэнкортом даже раньше, чем с Куайном.

– На сегодняшний день мы с ним дольше враждуем, чем когда-то дружили. Довольно расплывчато, заметил про себя Страйк.

– Только не подумайте… Оуэн не всегда… не всегда был насквозь порочным, – беспокойно добавила Элизабет. – Знаете, у него был пунктик и в жизни, и в творчестве: мужское начало. Иногда это служило просто метафорой созидательного гения, но чаще виделось как преграда для художественного самовыражения. В центре сюжета

«Прегрешения Хобарта» стоит Хобарт, носитель как мужского, так и женского начала. Он должен выбирать: стать родителем – или отказаться от литературы; убить свое дитя – или бросить свое детище. Но когда в реальной жизни дело дошло до отцовства… поймите, Орландо не могла стать… никто бы не пожелал себе ребенка, который… у которого… но Оуэн ее любил, и она отвечала ему тем же…

– Что не мешало ему раз за разом уходить из семьи, чтобы развлекаться с любовницей и сорить деньгами в дорогих отелях, – вставил Страйк.

– Да уж, не самый образцовый отец, – сказала Элизабет, – но дочь была ему дорога.

За столом наступило молчание, и Страйк решил не нарушать его. Он не сомневался, что


Элизабет Тассел, соглашаясь на вторую беседу, равно как и прося о первой, преследовала собственные цели, и намеревался выяснить, в чем они заключаются. Поэтому он ел рыбу и выжидал.

– Полицейские спрашивали, – сказала в конце концов Элизабет, когда его тарелка почти полностью опустела, – не шантажировал ли меня Оуэн.

– В самом деле? – спросил Страйк.

В ресторане стоял звон и гвалт; на улице бушевала метель. Страйк отметил все то же явление, о котором он рассказывал Робин: подозреваемый жаждет объясниться повторно, беспокоясь, что с первой попытки не произвел благоприятного впечатления.

– Они установили, что с моего счета на протяжении ряда лет перечислялись значительные суммы на счет Оуэна, – уточнила Элизабет.

Страйк промолчал. Его и в прошлый раз удивило, что она с готовностью оплачивала гостиничные счета Куайна.

– Не знаю, откуда у них такие мысли. За что меня шантажировать? – Она скривила ярко- алые губы. – Моя профессиональная деятельность абсолютно прозрачна. Личной жизни у меня, по сути, нет. Безгрешная старая дева, вы согласны?

Страйк рассудил, что на такой вопрос – вероятно, риторический – невозможно ответить, не оскорбив собеседницу, и промолчал.

– Это началось с рождением Орландо, – сказала Элизабет. – Оуэн потратил все свои средства, Леонора после родов две недели провела в реанимации, а Майкл Фэнкорт трубил направо и налево, что Оуэн – убийца его жены. Оуэн сделался изгоем. Родных ни у него, ни у Леоноры не было. Я по дружбе одолжила ему денег на покупку детского приданого. Потом выдала ему аванс, чтобы он мог приобрести закладную на более просторный дом. Затем, когда стало ясно, что Орландо отстает в развитии, потребовались деньги на психиатров. Я сама не заметила, как из меня сделали семейный банк. Получая гонорары, Оуэн всякий раз с помпой обещал отдать мне все долги, а иногда и возвращал пару тысяч. В глубине души, – продолжила владелица литературного агентства, и ее речь полилась рекой, – Оуэн был большим ребенком, то невыносимым, то очаровательным. Безответственный, импульсивный, эгоистичный, на удивление бессовестный, он все же оставался забавным, восторженным и обаятельным. Было в нем что-то щемящее, странно уязвимое, поэтому людям всегда хотелось подставить ему плечо, невзирая на все его выходки. Это чувствовал Джерри Уолдегрейв. Это чувствовали женщины. Это чувствовала я. Положа руку на сердце я не теряла надежды и даже уверенности, что когда-нибудь он создаст второе «Прегрешение Хобарта». В каждой из его чудовищных, жутких книжек всегда находилось нечто такое, что не позволяло сбросить его со счетов.

Тут подошел официант, чтобы убрать посуду. Элизабет отмахнулась от его участливого вопроса насчет качества супа и заказала кофе. Страйк согласился посмотреть десертное меню.

– Как бы то ни было, Орландо – чудесная девочка, – хрипло выговорила Элизабет. – Орландо просто чудесная.

– Угу… ей показалось, – начал Страйк, не сводя глаз с Элизабет, – что она видела, как вы на днях заходили в кабинет Куайна, пока Леонора была в туалете. – Он мог поручиться, что она не ожидала такого поворота и нисколько ему не обрадовалась. – Она и вправду это видела?

Элизабет сделала маленький глоток воды, помедлила, а затем сказала:


– Никто из тех, кого Оуэн приложил в «Бомбиксе Мори», не упустил бы возможности проверить – а вдруг на поверхности валяются еще какие-нибудь мерзкие измышления?

– И что вы нашли?

– Ничего, – сказала она, – потому что в кабинете все было перевернуто вверх дном. Я сразу поняла, что поиски могут слишком затянуться, а кроме того, если уж совсем честно, – она дерзко вздернула подбородок, – не хотела оставлять отпечатки пальцев. Поэтому я просто вошла – и вышла. Мною двигал… наверное, предосудительный… сиюминутный порыв.

По ощущениям Страйка, она сказала все, что приберегла для этого раза. Он заказал песочный пирог с яблоками и клубникой, а потом перехватил инициативу.

– Со мной ищет встречи Дэниел Чард, – сообщил он. Ее глаза-маслины широко раскрылись от удивления.

– Зачем?

– Не знаю. Если дороги не завалит снегом, завтра поеду к нему в Девон. Но прежде хотелось бы понять, почему в «Бомбиксе Мори» он изображен убийцей белокурого юноши.

– Я не собираюсь давать вам ключ к этому грязному пасквилю. – К Элизабет разом вернулась прежняя агрессивность и подозрительность. – Нет. Не дождетесь.

– А жаль, – сказал Страйк, – потому что уже пошли разговоры.

– Что же получается: дав ход этим бредням, я и так совершила вопиющий промах, а теперь еще должна усугубить его сплетнями?

– Я умею молчать, – заверил ее Страйк, – и не разглашаю своих источников. Но она лишь уничтожила его ледяным, бесстрастным взглядом.

– А что вы можете сказать о Кэтрин Кент?

– В каком смысле?

– Почему в «Бомбиксе Мори» говорится, что ее логово усеяно крысиными черепами? Элизабет молчала.

– Я же знаю, что Кэтрин Кент выведена как Гарпия, – терпеливо объяснил Страйк, – более того, я с ней встречался. Ваш ответ всего лишь сэкономит мое время. Полагаю, вам бы тоже хотелось узнать, кто убил Куайна?

– Господи, какая банальная уловка, – высокомерно процедила она. – Неужели хоть раз кто-нибудь на нее клюнул?

– Угу, – буднично подтвердил он. – И не раз.

Элизабет нахмурилась и внезапно – однако, по его мнению, вполне предсказуемо – заговорила:

– В конце-то концов, у меня нет никаких обязательств перед Кэтрин Кент. Если хотите знать, Оуэн просто-напросто грубо намекнул на род ее деятельности: она работает в лаборатории, где ставят опыты на животных. Крысы, собаки и обезьяны подвергаются там гнусным зверствам. Я услышала об этом на фуршете, куда притащил ее Оуэн. Она из кожи вон лезла, чтобы мне понравиться, – презрительно бросила Элизабет. – Я читала ее тексты. В сравнении с ней Доркус Пенгелли – это Айрис Мердок. Типичный мусор… мусор… – пока она кашляла в салфетку, Страйк воздал должное яблочно-клубничному пирогу, – который плавает в интернете. – У нее слезились глаза. – И что, наверное, еще хуже – она хотела, чтобы я приняла ее сторону в конфликте с неумытыми студентами, которые воюют против таких лабораторий. Страшная личность эта Кэтрин Кент.

– А вы, случайно, не знаете, кто послужил прототипом Эписин, дочки Гарпии? –


спросил Страйк.

– Нет! – отрезала Элизабет.

– А карлица в мешке у Резчика?

– Я не собираюсь больше обсуждать эти мерзости!

– По вашим сведениям, у Куайна была знакомая по имени Пиппа?

– Я с такой не встречалась. Но он вел курсы литературного мастерства, которые привлекали немолодых дамочек, жаждущих самореализации. Кстати, так он подцепил и Кэтрин Кент.

Пригубив кофе, она посмотрела на часы.

– Каково ваше мнение насчет Джо Норта? – спросил Страйк. Она задержала на нем подозрительный взгляд:

– А что?

– Просто интересуюсь, – сказал Страйк.

Он так и не понял, почему она все же решила ответить: возможно, потому, что Норта давно не было в живых, или потому, что у нее сохранились сентиментальные воспоминания, которые она выдала еще при первой встрече в своем захламленном офисе.

– Родился он в Калифорнии, – начала она. – Приехал в Лондон, чтобы отыскать свои английские корни. Джо был геем, по возрасту немного моложе нас с Оуэном и Майклом; он писал очень откровенный роман о жизни в Сан-Франциско. Познакомил нас Майкл. Майкл считал, что Джо – первоклассный прозаик; так оно и было, но работал он медленно. Постоянно уходил в загулы, а ко всему – года два мы об этом не знали – у него нашли ВИЧ, но он не принимал никаких мер. И в какой-то момент болезнь вступила в активную фазу: СПИД. – Элизабет прочистила горло. – Вы же помните, какую истерию раздули вокруг ВИЧ когда впервые о нем стало широко известно.

Страйк привык, что люди дают ему лет на десять больше его возраста. На самом деле об этом вирусе он узнал от матери: она рассказывала (не выбирая выражений даже при детях), что есть такая смертельная болезнь, которая поражает тех, кто трахается и колется с кем попало.

– Джо был совсем плох, и люди, которые заискивали перед ним, пока он оставался перспективным, остроумным, красивым, тут же ушли в кусты, за исключением, надо отдать им должное, – нехотя добавила Элизабет, – Майкла и Оуэна. Эти двое боролись за него до последнего, но Джо умер и оставил после себя неоконченный роман. Майкл тогда болел и не смог прийти на похороны, а Оуэн нес гроб. Джо в благодарность за их заботу оставил им в наследство прекрасный дом, где они прежде кутили и ночами напролет спорили о книгах. Несколько раз я и сама при том присутствовала. Это было… счастливое время, – закончила Элизабет.

– Они и после смерти Норта часто бывали в том доме?

– За Майкла не поручусь, но думаю, он перестал туда приходить после ссоры с Оуэном, которая произошла вскоре после похорон Джо. – Элизабет повела плечами. – А Оуэн и носу туда не показывал: боялся столкнуться с Майклом. Условия завещания оказались довольно своеобразными: насколько я знаю, есть такой термин – «рестриктивное условие». Джо оговорил, что дом должен принадлежать только людям искусства. Майкл все эти годы блокировал его продажу, поскольку Куайны так и не смогли найти покупателя – или покупателей – среди людей искусства. Какое-то время дом арендовал некий скульптор, но что-то у них не срослось. Конечно, Майкл был крайне придирчив к потенциальным


арендаторам, чтобы только не дать Оуэну выкарабкаться из бедности, и даже нанимал юристов для обоснования своих придирок.

– А какова судьба неоконченного романа Норта? – спросил Страйк.

– Ах да, Майкл забросил работу над собственной книгой и закончил роман Джо. Называется он «К вершинам» и опубликован «Гарольдом Уивером». Это уже классика, культовая вещь, постоянно переиздается.

Элизабет опять сверилась с часами.

– Мне пора, – сказала она. – В половине третьего у меня встреча. Будьте любезны, мое пальто, – обратилась она к оказавшемуся поблизости официанту.

– От кого-то я слышал, – Страйк прекрасно помнил, что слышал это от Энстиса, – что вы некоторое время тому назад присматривали за ремонтом в доме на Тэлгарт-роуд. Это так?

– Да, – равнодушно подтвердила она. – Чем только не приходилось заниматься агенту Куайна ради своего подопечного. Нужно было определить порядок работ, нанять мастеров. Я выставила Майклу счет на половину стоимости, и он произвел оплату через своих юристов.

– У вас был ключ от дома?

– Я отдала его бригадиру, – холодно сказала она, – а потом вернула Куайнам.

– Разве вы не заезжали туда принимать работу?

– Конечно заезжала. И не раз. Нужно же было проверить качество.

– Скажите, пожалуйста, в ходе ремонта использовалась соляная кислота?

– Полицейские тоже спрашивали про соляную кислоту, – сказала она. – Откуда такой интерес?

– Я не вправе отвечать.

Она взвилась. Страйк подумал, что Элизабет Тассел не привыкла, чтобы ее вопросы оставались без ответа.

– Могу только повторить то, что сказала полиции: по всей видимости, кислоту оставил в доме Тодд Харкнесс.

– Кто-кто?

– Скульптор, который устроил там мастерскую. Этого арендатора нашел Оуэн, и даже адвокаты Фэнкорта не смогли придраться. Только никто не учел, что Харкнесс работает с ржавым металлом и пользуется едкими веществами. Он успел причинить значительный ущерб, пока его не выдворили. Этим занималась сторона Фэнкорта, которая впоследствии переправила счет нам.

Официант принес ее пальто с прилипшими собачьими шерстинками. Когда Элизабет поднималась из-за стола, Страйк услышал, что она дышит с присвистом. Небрежно махнув рукой, Элизабет Тассел ушла.

Взяв такси до офиса, Страйк смутно вспомнил, что собирался быть с Робин помягче: утром у них вышла какая-то размолвка – он даже не мог сказать из-за чего. Однако, добравшись до приемной, он перепотел от боли в ноге, да еще Робин первой же своей фразой перечеркнула его благие намерения.

– Только что звонили из фирмы по прокату автомобилей. Ни одной машины с автоматической коробкой передач у них сейчас нет, но они могут…

– Мне нужен автомат! – рявкнул он и упал на диван, который отозвался раскатами неприличных звуков, отчего Страйк разозлился еще больше. – На кой черт мне ручка, если я в таком состоянии? Ты хотя бы обзвонила…


– Разумеется, я обзвонила другие фирмы, – сухо сказала Робин. – На завтра автоматов нет. Прогноз погоды отвратительный. Думаю, будет лучше, если ты…

– Я во что бы то ни стало должен встретиться с Чардом, – перебил ее Страйк.

Он бесился не только от боли, но и от страха, что придется отказаться от протеза и опять встать на костыли, подкалывать штанину булавкой и ловить на себе жалостливые взгляды. Он терпеть не мог жесткие пластмассовые стулья в воняющих дезинфекцией коридорах, ненавидел, когда медики вытаскивают на свет его историю болезни и принимаются изучать этот пухлый том, когда бормочут невесть что про корректировку протеза, советуют побольше отдыхать и оберегать культю – как будто это больной ребенок, которого приходится всюду таскать с собой. Во сне он ни разу не видел себя безногим: во сне он всегда был цел и невредим.

Приглашение Чарда свалилось на него нежданным подарком, пренебречь которым было бы непростительно. У Страйка накопилось много вопросов к издателю Куайна. Сам факт такого приглашения не мог не удивлять. Страйку хотелось услышать из первых уст, по какой причине Чард затребовал его в Девон.

– Ты меня слышишь? – спросила Робин.

– Что?

– Я сказала: «…если ты позволишь мне сесть за руль».

– Не позволю! – грубо отрезал Страйк.

– Почему?

– Потому что тебе нужно в Йоркшир.

– Мой поезд отходит от Кингз-Кросс в одиннадцать вечера.

– На дорогах будут заносы.

– А мы выедем пораньше. Ну, – пожала плечами Робин, – или отменяй Чарда. Только прогноз на следующую неделю ничуть не лучше.

Под пристальным взглядом серо-голубых глаз Робин ему было не так-то легко сдвинуться от неблагодарности в другую сторону.

– Ладно, – натянуто выговорил он. – Спасибо.

– Тогда я пошла за машиной, – сказала Робин.

– Ладно, – выдавил Страйк, стиснув зубы.

Оуэн Куайн считал, что женщинам нет места в литературном процессе; у Страйка тоже было тайное предубеждение, но что ему оставалось, если колено молило о пощаде, а машину предлагали только с ручной коробкой передач?


28

 

…Это из всех было самое ужасное и опасное дело, в котором я принимал участие, с тех пор как взял оружие в руки перед лицом врага.

 

Бен Джонсон.

 

Каждый по-своему [20]

 

В пять утра Робин, в теплом шарфе и перчатках, с поблескивающими в волосах снежинками, села в один из первых поездов метро. Через одно плечо она перекинула рюкзачок, а в руке держала дорожную сумку, в которую упаковала траурное платье, черное пальто и туфли, чтобы переодеться для прощания с миссис Канлифф. После поездки в Девон и обратно времени могло остаться в обрез: только-только сдать взятую напрокат машину – и сразу на вокзал.

В почти пустом вагоне Робин со смешанными чувствами раздумывала о запланированных на этот день событиях. Она могла только радоваться, что у Страйка нашлись веские, безотлагательные причины для встречи с Чардом. Но в то же время ее мучили угрызения совести: всецело доверяя суждениям и чутью своего босса, она несказанно раздражала Мэтью.

Мэтью… Ее пальцы в черных перчатках вцепились в ручку стоявшей рядом сумки. Робин опять его обманывала. По натуре правдивая, за те девять лет, что они были с ним вместе, она никогда не подвирала – вплоть до недавнего времени. А порой просто недоговаривала. Например, в среду вечером, когда Мэтью по телефону спросил, что было на работе, она выдала скупую, сильно отредактированную версию, ни словом не обмолвившись, как ездила со Страйком на место убийства Куайна, как обедала в «Альбионе» и уж тем более – как босс тяжело опирался на ее плечо, когда они шли по мостику-переходу.

Но порой дело доходило и до неприкрытой лжи. Только вчера вечером Мэтью спросил (в точности как Страйк), не собирается ли она взять выходной, приехать более ранним поездом.

– Билетов нет, – ответила она, и эта ложь сама собой слетела у нее с языка. – Поезда переполнены. Наверное, из-за снега, да? Никто не рискует садиться за руль. Придется мне ехать ночным.

«А что еще я могла сказать? – спросила Робин у своего отражения в темном окне. – Он бы с катушек сорвался».

На самом деле ей просто хотелось поехать в Девон; хотелось помочь Страйку; хотелось оторваться от компьютера (хотя она и находила тихое удовольствие в решении деловых вопросов) и погрузиться в расследование. Разве это плохо? Мэтью считал, что плохо. Ему представлялось, что для нее куда больше подходит место в отделе кадров рекламного агентства, где оклад почти вдвое выше. Лондон – дорогой город. Мэтью хотел найти жилье получше. А она, как видно, сидела у него на шее…

А Страйк тоже хорош… В ней шевельнулось знакомое негодование: надо бы взять в штат еще одного сотрудника. От постоянных упоминаний о предстоящем расширении


штата у Робин в голове уже сложился образ будущей коллеги: коротко стриженная, строптивая женщина, совсем как та полицейская, что охраняла место преступления на Тэлгарт-роуд. Знающая, подготовленная так, как Робин и не снилось, не обремененная (в полупустом вагоне метро с темными окнами, под лязг и грохот колес Робин впервые сказала себе это в открытую) таким женихом, как Мэтью. Но Мэтью был стержнем ее жизни, устойчивым центром. Она его любила; любила всегда. Он оставался с ней в самую тяжелую пору ее жизни, когда многие другие слиняли бы тут же. Она хотела и планировала выйти за него замуж. Загвоздка была только в том, что у них в последнее время стали возникать серьезные разногласия, каких прежде не бывало – никогда. Все, что касалось ее работы, Страйка, принятого ею решения остаться у него в агентстве, подтачивало их отношения, грозило чем-то худшим…

Взятый напрокат «лендкрузер» остался с вечера на парковке в Чайнатауне – ближайшей к Денмарк-стрит, где парковочных мест вообще не было. Поскальзываясь и оступаясь в своих лучших туфлях на плоской подошве, размахивая дорожной сумкой, Робин спешила сквозь темноту к многоэтажному паркингу с твердым намерением не размышлять больше о Мэтью и не гадать, какие мысли возникли бы у него в голове, узнай он, что его невеста собирается провести шесть часов в автомобиле наедине со Страйком. Она убрала сумку в багажник, села за руль «тойоты», включила навигатор, отрегулировала отопление и прогрела двигатель.

Страйк немного опаздывал, что было ему несвойственно. Чтобы скоротать время, Робин изучала панель управления. Она любила машины, любила вождение. В десятилетнем возрасте, на ферме у дяди, она уже разъезжала на тракторе, если кто-нибудь помогал ей снять его с ручного тормоза. В отличие от Мэтью, она сдала на права с первой попытки, но никогда этим не бравировала.

Уловив в зеркале заднего вида какое-то движение, Робин подняла голову. К машине с трудом продвигался одетый в выходной костюм Страйк: на костылях, с подколотой правой штаниной. У нее внутри что-то оборвалось: не потому, что у него была ампутирована нога – Робин видела его культю и в более суровых обстоятельствах, – а потому, что это был первый случай, когда Страйк при ней решил выйти на люди без протеза.

Она выскочила из машины и тут же об этом пожалела, встретив его хмурый взгляд.

– Какая предусмотрительность: взяла полный привод, – сказал он, давая ей понять, что о ноге лучше не спрашивать.

– Да, учитывая погоду, – ответила Робин.

Он направился к пассажирскому месту, и она сообразила, что помогать не нужно: вокруг него образовалась запретная зона, исключавшая и помощь, и сочувствие, но Робин беспокоилась, что он не сможет сам сесть в машину. Страйк бросил костыли на заднее сиденье, немного постоял, удерживая равновесие, а потом на удивление сильным движением торса плавно скользнул в машину.

Робин торопливо впрыгнула на водительское место, захлопнула дверцу, пристегнулась и задним ходом выехала из паркинга. Упреждающий сигнал Страйка о запрете на оказание помощи воздвиг между ними стену; к сочувствию Робин теперь примешивалась легкая обида: он даже на такую малость не подпускал ее к себе. Разве она когда-нибудь хлопала крыльями, разве навязывала ему свою опеку? Самое большее – принесла парацетамол…

Страйк понимал, что ведет себя неразумно, но от этого раздражался еще сильнее. Проснувшись, он понял, что будет сущим идиотом, если попытается надеть протез, когда


колено раздулось, покраснело и дико болит. По железной лестнице пришлось спускаться на заду, как в детстве. Переходя обледенелую Черинг-Кросс-роуд на костылях, он ловил на себе взгляды ранних пешеходов, рискнувшись выйти в морозную темень. Не хотелось, конечно, возвращаться к такому положению, но никуда не деться: он просто забыл, что жизнь – это не сон, в котором он цел и невредим.

Хорошо еще, с облегчением отметил Страйк, что Робин умеет водить. Его сестра Люси за рулем была рассеянной и суматошной. Шарлотта гоняла на своем «лексусе» так, что причиняла Страйку почти физические мучения: пролетала на красный, сворачивала на улицы с односторонним встречным движением, чудом не задевала мотоциклистов и открытые дверцы припаркованных автомобилей… С того дня, когда на желтой песчаной дороге взорвался их «викинг», Страйк чувствовал себя спокойно только рядом с водителями- профессионалами.

После долгого молчания Робин сказала:

– В рюкзаке кофе.

– Что?

– В рюкзаке термос. Я подумала, что останавливаться нам будет не с руки. И печенье. Дворники прорезали дуги в налипающей на лобовое стекло снежной массе.

– Черт возьми, ты прямо сокровище, – смягчился Страйк.

Он вышел из дому без завтрака: пока повертел в руках бесполезный протез, пока нашел булавку, чтобы подколоть брючину, пока разыскал костыли, пока спустился – сборы заняли вдвое дольше обычного. Робин невольно улыбнулась.

Страйк налил себе кофе и заел его песочным печеньем; по мере того как отступал голод, оценка водительских способностей Робин, севшей за руль незнакомого автомобиля, повышалась.

– А Мэтью на какой машине ездит? – спросил он, когда они на скорости проезжали по виадуку Бостон-Мэнор.

– Ни на какой, – ответила Робин. – В Лондоне мы без машины.

– Да, смысла нет, – сказал Страйк, а сам подумал, что они бы, возможно, и обзавелись машиной, положи он своей секретарше достойную зарплату.

– Итак, о чем ты планируешь расспросить Дэниела Чарда? – поинтересовалась Робин.

– О многом, – ответил он, стряхивая крошки с темного пиджака. – Во-первых: правда ли, что он разругался с Куайном, и если да, то из-за чего. До меня не доходит, почему Куайн – хоть он и был полным охламоном – решил облить грязью человека, от которого зависело его материальное благополучие и который к тому же мог стереть его в порошок. – Страйк пожевал печенье, проглотил, а потом добавил: – Разве что Джерри Уолдегрейв прав и Куайн писал эту книгу в состоянии нервного срыва, обрушиваясь на всех, кого считал виновными в своих мизерных продажах.

Робин, которая накануне закончила «Бомбикса Мори», пока Страйк обедал с Элизабет Тассел, сказала:


Дата добавления: 2015-10-28; просмотров: 35 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Благодарности 15 страница| Благодарности 17 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.027 сек.)