Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Организация АДД 8 страница

Пламенному вождю пролетариата. 1927 г. 9 страница | Пламенному вождю пролетариата. 1927 г. 10 страница | Пламенному вождю пролетариата. 1927 г. 11 страница | Приказ №0078/42 | Организация АДД 1 страница | Организация АДД 2 страница | Организация АДД 3 страница | Организация АДД 4 страница | Организация АДД 5 страница | Организация АДД 6 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

 

Мне кажется, что по характеру Жуко» в чем-то был очень близок Сталину — твердостью, решительностью, жестокостью, смелостью, волей. Конечно, характеры их различались. Если в славянском [297] характере заложены инертность и одновременно противодействие ей, то в восточном — интрига и ее расследование. С точки зрения русского человека, естественное для восточного характера коварство и желание столкнуть друг с другом тех, с кем приходится работать, кажется чудовищным, хотя иные русские ныне и в этом преуспели.

 

В. М. Молотов рассказывал:

 

— Мы с Жуковым практически в одно и то же время выполнили одну и ту же задачу, отодвигая войну: я подписал Пакт о ненападении с Германией, а Жуков на Дальнем Востоке дал отпор японским самураям.

 

Как появился Жуков на Халхин-Голе? Сталин сказал наркому Обороны С. К. Тимошенко:

 

— Мне нужен такой командир, чтоб он не просто разгромил японцев, а свирепо порвал их на куски, чтоб у них вообще отпала охота идти на Север. Пусть устремятся в Океанию!

 

Таким командиром стал комкор Жуков.

 

Сталкивать Жукова со Сталиным начали еще при жизни Жукова, и вот как -ответил на это сам Георгий Константинович в 1970 году в журнале «Коммунист»:

 

«Мне выпала сомнительная честь стать объектом упражнений бойкого пера господина Солсбери, и он с легкостью необыкновенной сталкивает Жукова со Сталиным и другими советскими маршалами, с подчиненными и т.д., лишь бы обосновать свою концепцию решающей роли «сильной личности».

 

Жуков не боялся «брать на себя», и Голованов мне рассказывал, как удалось многих военных и невоенных вытащить из ГУЛАГа, убедив Сталина в их невиновности. Жуков один из немногих, кому должны быть благодарны эти люди.

 

Вспоминаю, как сам Жуков говорил о Сталине:

 

— К моему сожалению, мои личные отношения со Сталиным не сложились. Но он уважал мою военную голову, а я ценил его государственный разум.

 

И, подумав, добавил: [298]

 

— Сталин меня снимал, понижал, но не унижал. Попробуй меня кто-нибудь при нем обидь — Сталин за меня голову оторвет! — И показал рукой, как бы это сделал Сталин.

 

Думается, Сталин не просто уважал и ценил Жукова. Верховный Главнокомандующий понимал, что Жуков для народа во многом будет олицетворять Победу, и способствовал укреплению его авторитета.

 

Капитуляцию принимал — Жуков.

 

Парад Победы принимал — Жуков.

 

Два ордена «Победа» — Жуков.

 

Три Золотые Звезды Героя у единственного из полководцев — Жуков.

 

Заместитель Верховного Главнокомандующего — Жуков.

 

Известно, как в одном из документов переусердствовали и перед подписью Жукова напечатали не «заместитель», а «первый заместитель Верховного Главнокомандующего».

 

— Я не первый, а единственный! — возразил Георгий Константинович.

 

Думается еще вот о чем. У каждого крупного политика был полководец, который не имел и не должен иметь поражений. У Гитлера, например, таковым был Роммель. И когда англичане начали бить его в Северной Африке, Гитлер отозвал его оттуда, ибо понимал, что в сложившейся ситуации и Роммель ничего не сделает, а у нации должен быть образ непобедимого полководца. Так же Сталин отозвал Жукова из-под Ленинграда, когда не получалось полное снятие кольца блокады: Жуков не должен иметь поражений, его нельзя подставлять.

 

И сам Жуков признает, что из первой послевоенной опалы он был возвращен не кем-нибудь, а Сталиным.

 

Жуков есть Жуков, а Сталин есть Сталин, и история обязана воздать каждому по заслугам.

 

Сам Георгий Константинович очень хорошо сказал в одном из своих писем: «Время все рассудит и расставит по своим местам. Историю пытались обмануть и обхитрить — бесполезно. Надлежащую службу своему народу можно сослужить только правдой и борьбой за нее».

 

«Если можно так выразиться, — писал А. Е. Голованов, — знатоками психологии ведения войны каждый [299] в свое время и в своих масштабах были, как мне лично представляется, Александр Македонский, Александр Невский, Дмитрий Донской, в более позднее время — Суворов, Кутузов, Наполеон и в эпоху XX века, конечно, Сталин. Совершенно ясно, что пословица «один в поле не воин» относится к каждому из перечисленных выше. Все они имели достойных полководцев. У Наполеона это были маршалы Ней, Мюрат, начальник штаба Бертье и другие, у Кутузова — Багратион, Раевский, Давыдов и другие, у Сталина — Жуков, Рокоссовский, начальник Генерального штаба Шапошников, потом Василевский и многие другие. Однако как решение вопросов ведения войны, так и вся ответственность за них лежала и лежит на плечах основных руководителей. Как пример можно привести, что всю ответственность за внезапность неожиданного по времени нападения Гитлера на нашу страну и первоначальные результаты мы возлагаем на Сталина, ибо он стоял во главе государства, хотя к этому имеют прямое отношение и С. К. Тимошенко — как нарком обороны, и Г. К. Жуков — как начальник Генерального штаба, и ряд других товарищей. К ним, как известно, каких-то особых претензий не предъявляется. Точно так же правомерно говорить и о стратегических, имеющих мировое значение победах и относить их тоже на счет тех людей, которые стояли во главе тех или иных кампаний или войны в целом и отвечали за их исход. Это логика. Великую всемирно-историческую победу во второй мировой войне одержали страна, партия и армия, руководимые Сталиным».

 

Опровергнуть это, вероятно, не сможет ни один противник Сталина.

 

Это — для истории. А для нынешнего состояния нашего общества главный символ победы — Жуков.

 

...Жуков сидел в кресле в зеленом мундире. Четыре Звезды Героя, не вразброс, как три в сорок пятом, а ровно скрепленные, блестели над многочисленными планками. Я видел его перед собой живого, настоящего, похожего на портреты, но лицо казалось более благодушным, расслабленным. Он только что выступал перед аудиторией, говорил о Московской битве. Впрочем, о чем он говорил, для меня тогда не имело главного значения. Я смотрел на Жукова. Он выступал [300] довольно долго и в общем ничего нового не сказал — может, потому, что это было одно из первых его публичных выступлений после второй опалы, и он старался не говорить от себя, читая заранее подготовленный текст.

 

Это было 30 ноября 1966 года. Поэт Михаил Львов пригласил Марка Максимова, Василия Субботина и меня почитать стихи в Московском химико-технологическом институте. Сказал: приедет маршал Жуков. Зал, вернее, амфитеатровая аудитория была заполнена студентами и преподавателями до отказа — казалось, на люстрах висели! Полуопального маршала встретили овацией.

 

Ректор, перечисляя боевые заслуги Жукова, называл его по имени-отчеству, а фамилию, кажется, так ни разу и не упомянул, и в конце, под новый гром аплодисментов сказал:

 

— Георгий Константинович принимал капитуляцию фашистской Германии в 1945 году!

 

После выступления Жукова поэты читали стихи. Когда дошла очередь до меня, я, волнуясь, прочитал стихотворение, где были такие строки:

 

За труд войны, мучительный и долгий, и вам, служивый, — вы меня спасли, и маршал с грозным именем Георгий, спасибо вам до матушки-земли!

 

Потом, в комнате президиума, мы обступили Жукова. Рядом с ним была жена Галина Александровна, высокая, красивая женщина. Завязался разговор. Василий Субботин попросил маршала подписать ему благодарность, полученную за взятие Берлина. Жуков стал отказываться — на благодарности была уже подпись какого-то генерала: «Что же, я ниже этого генерала буду расписываться?»

 

Все-таки подписал — в верхнем углу.

 

Я подарил ему свою книжку стихов «Красные асы», а он расписался мне на листке бумаги, вырванном из тетради в клетку, но ошибся датой — написал вместо 30-г.о 29-XI-66. Махнул рукой — ладно.

 

Он сидел в кресле, положив ногу на ногу и добродушно улыбаясь. Лицо очень волевое, особенно подбородок. Потом я написал такое стихотворение: [301]

 

Маршал Жуков — сплошные звезды,

нога на ногу в кресле сидел.

Только глянет — станет морозно,

хоть давненько он не у дел.

 

Я спросил его о Ленинграде,

понимаю, мол, почему

победил Ленинград в блокаде,

но не взяли как — не пойму.

 

Головы крутым поворотом

мне ответили голос и взгляд:

— Там ведь я командовал фронтом,

как могли они город взять?

 

И замолк. И такая штука,

как подумаешь, нечем крыть:

это ведь не кто-нибудь — Жуков.

Подбородок его не забыть.

 

И правда, подумалось, как они могли взять Ленинград?

 

Запомнился еще один ответ Жукова. У маршала спросили, почему он не очень лестно отзывается о моряках.

 

— А вы скажите, что в первую очередь делает Россия, когда начинается война? — вопросом на вопрос ответил Георгий Константинович.

 

— Публикует царский манифест или обращение к народу...

 

— Неверно.

 

— Объявляет мобилизацию по округам...

 

— Нет.

 

— А что?

 

— Топит флот!

 

И это тоже Жуков.

 

Любопытный рассказ я услыхал от моряков о том, как на одном из.наших флотов, ожидая приезда министра обороны Г. К. Жукова, стали готовить для него крейсер и, зная его своеобразное отношение к морякам, назначили командиром крейсера молодого капитана третьего ранга, сделав его как бы неким козлом отпущения. А чтоб смягчить ответственность и непредсказуемые последствия, срочно повысили его в звании до второго ранга.

 

Во время плавания Жуков сидел в командирской каюте, и капитан второго ранга старался не попадаться ему на глаза. Однако Жуков вызвал. И спросил: — Ну, как дела, подполковник? Тот что-то ответил. [302]

 

— Водку пьешь? — спросил Жуков. Командир крейсера задумался.

 

— Ладно, вижу, что пьешь. Доставай, что там у тебя есть.

 

Выпили. Жуков говорит:

 

— Что же это у тебя такой большой пароход, а ты всего подполковник? — И обратился к своему помощнику: — Запиши ему полковника! А то неудобно: такой большой пароход, а он подполковник...

 

Прекрасно ведь знал Георгий Константинович, что не пароход, а крейсер, не подполковник, а капитан второго ранга, но два раза нарочно повторил. И командира корабля грустно осенило: приказом министра обороны ему будет присвоено звание полковника, спишут на берег, и станет служить на суше.

 

— Товарищ министр обороны! (Жукову нравилось, когда его так называли: «Маршалов много, а министр обороны один!») Если вы решили повысить мне звание, то прошу записать не «полковник», а «капитан первого ранга!»

 

— Тоже мне, напридумывали всяких рангов — таких и званий не бывает! Ладно, пусть будет капитаном первого ранга, раз такой большой пароход.

 

...Я был знаком с фотокорреспондентом Виктором Теминым, который известен тем, что успевал побывать всюду, быстрее всех, раньше всех, дальше всех и выше всех. Никто толком не знал, где проходил перелет по «Сталинскому маршруту», принесший участникам звание Героев СССР № 9, 10 и 11, а Темин уже встречал чкаловский экипаж на острове УДД. И быстренько отснял для истории. Во время войны Темину удалось получить от беспощадного Мехлиса картонный пропуск, подписанный Сталиным, позволяющий беспрепятственно бывать на всех фронтах. «Потеряешь — повешу!» — коротко уточнил Мехлис, вручая всесильную картонку.

 

30 апреля 1945 года Темин полетел во второй кабине «кукурузника» По-2 снимать с воздуха поверженный Берлин. В этот день над рейхстагом взвилось красное Знамя Победы. И конечно, Темин уговорил летчика сделать круг над куполом, хотя пространство там отчаянно простреливалось. «Щелкнуть» Знамя Победы Темину удалось только один раз: как назло, кончилась пленка. [303] Темин перезарядил аппарат, но пойти на второй круг летчик наотрез отказался: его «рус-фанер» был весь в дырках, да и рисковать в последние часы войны, видать, не очень-то хотелось.

 

Вернулись на аэродром. Но не зря Темин считался везучим: последний кадр пленки получился! Быстренько напечатав снимок, Темин рванул к стоявшему наготове «Дугласу» Г. К. Жукова и, показав командиру корабля магическую картонку с автографом Сталина, произнес:

 

— У меня срочный пакет для Верховного Главнокомандующего!

 

И полетел на «Дугласе» в Москву. Но уже на полпути экипаж получил радиограмму: «Самолет вернуть, Темина расстрелять. Жуков».

 

Фотокорреспонденту ничего не оставалось, как броситься в ноги летчикам:

 

— Ребята, вы всегда оправдаетесь, почему не смогли вовремя вернуться, — свалите на погоду, еще на что-то, а иначе меня расстреляют!

 

Уговорил, и приземлились в Москве, на Центральном аэродроме, откуда до редакции «Правды» рукой подать, и Темин положил на стол редактору доставленный снимок. Главный тут же поставил его на первую полосу первомайского номера газеты, подвинув другие материалы, и ночью первый оттиск «Правды» лег на стол Верховному Главнокомандующему: Знамя Победы над Берлином! Фото Виктора Темина.

 

— Фотокорреспондента и летчика наградить! — сказал Сталин.

 

Виктор Темин вместо расстрела получил орден Красной Звезды. А через много лет он встретился с Жуковым, и на вопрос, что составляет главную гордость его жизни, Георгий Константинович ответил:

 

— Горжусь, что свою родную столицу защищал, а чужую, вражескую взял!

 

Мария Георгиевна Жукова хранит записные книжки отца. В одной из них есть такие строки:

 

«На войне нет абсолютно бесстрашных военачальников. Побеждает тот, кто пересилит в себе страх».

 

И еще: «Охотники до нашей земли все еще есть и, думаю, не переведутся».

 

Хотелось бы, чтобы наши правители, нынешние и грядущие, не забывали об этом предостережении мужественного защитника Земли Русской... [304] В центре Москвы, возле нынешнего ГУМа, мальчишкой он зарабатывал себе на пропитание да на дешевые книжки помощником скорняка и не знал, что через несколько десятилетий победителем-полководцем проскачет здесь, рядышком, по Красной площади. Когда на белом коне он выехал из Спасских ворот принимать Парад Победы, шел дождь, и никто не видел, что по лицу маршала текли слезы.

 

«Славься, великий наш русский народ!» — играл оркестр по указанию Сталина.

 

Мой Багратион

 

Я люблю субъективные мнения — и чужие, и свои. Около тридцати лет назад я написал стихотворение, которое опубликовал в журнале «Молодая гвардия» и посвятил Главному маршалу авиации А. Е. Голованову. Не отказываюсь от него и сегодня. Вот оно:

 

Когда-нибудь, я знаю, это будет,

и руки у кого-нибудь дойдут,

и выстроят такое зданье люди,

не выстроят, верней, а возведут.

 

В нем будет так: все имена Героев

и полной Славы кавалеры все

сойдут на мрамор, золотые, строем

в непозабытой воинской красе.

 

Там будут сотни, тысячи портретов!

Комдивы Севастополя, Дуги —

над картою, с биноклем, у лафетов,

папахи, полушубки, сапоги...

 

Пусть этот блеск червонится парадом,

но правды не убавит этот блеск:

там Сталинград зовется Сталинградом,

герои там и Тула, и Смоленск.

 

Пусть, кто войдет, почувствует зависимость

от Родины, от русского всего.

Там посредине — наш Генералиссимус

и маршалы великие его. [305]

 

Советские Ермоловы, Тучковы —

никто там не останется в тени.

В молчании, спокойны и суровы,

к потомству будут вопрошать они.

 

Стихи подлили масла в огонь другого моего, еще не опубликованного тогда стихотворения «Зачем срубили памятники Сталину...», мне приходило изрядное количество писем: одни читатели разделяли мои чувства, другие обещали расстрелять у Кремлевской стены, у могилы Сталина. Такие письма обычно не были подписаны, и одно из них завершалось так: «Не знаю, сколько вас, но знаю, на что вы способны. Копию посылаю в журнал «Новый мир» и тов. Суслову».

 

Однако интереснее другое. Идею, заключенную в стихотворении, горячо восприняли скульпторы, и среди них — талантливый ученик Н. Томского Борис Едунов, с которым я подружился. Он стал работать над проектом памятника вечной славы героям Великой Отечественной войны, который потом решили построить на Поклонной горе, и правительство объявило конкурс. Не думаю, что я родил эту идею, она витала в умах, но стихотворение дало определенный толчок, тем более что на конкурсе победил проект группы Н. Томского, где главным действующим лицом был Б. Едунов. Сам Томский уже серьезно болел и вскоре умер, но фамилия его стояла во главе списка, в котором волею интриг и закулисных деяний стали заменять исполнителей и убрали Едунова. Борис не смог пережить эту подлую несправедливость и скончался от инфаркта...

 

Время шло, большие деньги, выделенные для Поклонной горы, как принято у нас, разворовывались безнаказанно (по крайней мере, не знаю ни одного расстрелянного за это), и только к 50-летию Победы мемориал наконец-то построили и открыли. Конечно, он не такой, каким виделся мне в том давнем стихотворении. Люди, ныне правящие страной, как и их предшественники, далеки от исторической правды и действуют в угоду создаваемому ими же общественному мнению. Вероятно, в грядущей истории они будут, как тоже принято у нас, прокляты и забыты, но и позор витает над поколением народа, не помнящим свою славную историю или безразличным к ней. [306] И все же кое-что из того, о чем говорилось в стихотворении, сбылось. За время после его опубликования заслуженно получили Золотые Звезды Героев города Тула и Смоленск. Да и сам памятник построен, и экспозиция в нем, убежден, будет меняться, ибо не только Верховный Главнокомандующий представлен там, мягко говоря, не по заслугам.

 

Был в советской истории Полководец с большой буквы, которого можно было и нужно показать куда ярче и благороднее, чем это сделано на Поклонной горе.

 

Тем более, его почему-то старались не выделять из списка полководцев.

 

Я много слышал о нем от разных высоких военных, в том числе от Александра Евгеньевича Голованова, перед плащом которого с погонами Главного маршала авиации останавливаются пришедшие поклониться на Поклонную гору...

 

Я люблю субъективные мнения.

 

«Полководцем номер один я все-таки считаю Рокоссовского, — не раз говорил мне Голованов. — Он выше и Жукова, и Василевского. Правда, с Василевским его трудно сравнивать, тот штабист, и, когда его поставили вместо погибшего Черняховского на 3-й Белорусский фронт, он ведь себя не проявил. И на Дальнем Востоке он был просто удобным человеком для Ставки.

 

Рокоссовскому принадлежит Белорусская операция, которую считаю образцом, жемчужиной военного искусства. Она сильнее Сталинграда. А ведь с идеей Рокоссовского ни Жуков, ни Василевский не соглашались, один Сталин поддержал, в литературе сейчас все смешали. А я-то хорошо помню, как было...»

 

Когда в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга о Рокоссовском, я попросил Голованова написать о ней рецензию. Она была напечатана в журнале «Молодая гвардия». Приведу отрывок:

 

«Если бы меня спросили, рядом с какими полководцами прошлого я поставил бы Рокоссовского, я бы, не задумываясь, ответил: рядом с Суворовым и Кутузовым. Полководческое дарование Рокоссовского было поистине уникальным, и оно ожидает еще своего исследователя. Редкие качества характера К. К. Рокоссовского настолько запоминались каждому, кто хоть [307] раз видел его или говорил с ним, что нередко занимают в воспоминаниях современников больше места, чем анализ полководческого искусства Константина Константиновича. Да и сам Рокоссовский не любил, когда говорили или писали о его полководческом таланте. Он предпочитал, чтобы писали не о нем, а о его соратниках. Этим, очевидно, можно объяснить, скажем, то, что танковое сражение возле Прохоровки современному читателю известно больше, чем тот факт, что решающий вклад в дело разгрома немцев на Курской дуге внес К. К. Рокоссовский».

 

Это напечатали. А вот отрывок из второй части головановских мемуаров. Я хочу, чтоб те, кому дорога слава Отечества, знали мнение одного из его славных военачальников о другом полководце:

 

«Пожалуй, это наиболее колоритная фигура из всех командующих фронтами, с которыми мне довелось сталкиваться во время Великой Отечественной войны. С первых же дней войны он стал проявлять свои незаурядные способности. Начав войну в Киевском особом военном округе в должности командира механизированного корпуса, он уже в скором времени стал командующим легендарной 16-й армией, прославившей себя в битве под Москвой...»

 

Рокоссовский под свою ответственность, не получив никаких приказов свыше, вскрыл пакет и стал действовать. Война не застала его врасплох. И впоследствии он поступал так, как подсказывала обстановка, добиваясь отмены порой не очень умных приказов. Это было чревато. Могут возразить: все дураки, а он умный? Не все, но много. За свою жизнь я убедился в изобильном численном превосходстве таковых в нашем Отечестве.

 

«Огромным усилием всех офицеров, представляющих собой управление группы наших войск, в процессе непрерывных боев удалось в короткий срок организовать сначала сопротивление врагу, не допуская его продвижения на восток. А затем мы начали переходить в наступление, нанося немцам удары то на одном, то на другом участке и нередко добиваясь успеха», — пишет о 1941 годе Рокоссовский в своей книге «Солдатский долг» — на мой взгляд, одной из лучших в нашей мемуарной литературе. [308] Невольно отвлекаюсь от текста и вспоминаю рассказы тех, кто знал Рокоссовского по 1941 году.

 

Генерал-лейтенант авиации Н. А. Захаров, с которым я работал в ГосНИИ гражданской авиации в конце шестидесятых годов, поведал мне вот о чем. Когда началась война, Рокоссовский со своим корпусом попал в окружение. Надо сказать, что войну он встретил в отличие от многих наших командиров очень подготовленно и грамотно. Перешел в контрнаступление и, разбив превосходящие силы врага, послал в вышестоящий штаб депешу с просьбой разрешить ему взять Варшаву. Естественно, он не знал общего положения на театре военных действий, и ему совершенно справедливо было приказано отступать. Рокоссовский, отступая, вывел свой корпус в расположение наших войск с соотношением потерь 1:2,5 не в пользу немцев. И это летом 1941 года! Такова цена полководца.

 

Как известно, за отступление орденов не давали. К боевым наградам Рокоссовского, полученным за первую мировую и гражданскую войны, добавился орден Красного Знамени. И еще одна деталь. В штабе корпуса не все однозначно восприняли намерение командира наступать на Польшу: ведь только недавно он был еще «врагом народа» и сидел в тюрьме. Первым сбежал из штаба представитель НКВД — на всякий случай...

 

Во время следствия в 1938 году Рокоссовский ни на кого не показал, ни одного человека не арестовали по его «делу». За это особо уважали Константина Константиновича. В семье Рокоссовского мне говорили, что Сталин спрашивал Константина Константиновича:

 

— Там били?

 

— Били, товарищ Сталин.

 

— Сколько у нас еще людей «чего изволите?», — сказал Сталин.

 

Он просил прощения у Рокоссовского. Возможно, это был единственный подобный случай.

 

Вспоминая Сталина, Константин Константинович однажды сказал:

 

— А как бы вы отнеслись к своей матери, которая вас незаслуженно наказала?

 

Могут возразить: как мог он так сказать? Однако [309] умный был человек, понимал и знал, по крайней мере, не меньше нас с вами, уважаемый читатель.

 

Рокоссовский отсидел два с половиной года, причем был заключен в Шлиссельбургскую крепость, в так называемый «зверинец». «Дело» на него не получилось — пришлось выпустить.

 

Вспомнили о нем «наверху». Говорят, сам Сталин...

 

Когда в форме и при орденах вышел из тюрьмы на улицу, спохватился, что переночевать негде, и попросился на ночь в тюрьму...

 

Свою книгу «Солдатский долг» маршал начал такими словами: «Весной 1940 года я вместе с семьей побывал в Сочи».

 

Верно, в Сочи. Но побывал там после того, как его выпустили на свободу.

 

Когда его судили, один из «тройки» встретился с ним взглядом и понял, что этот командир не может быть предателем, засомневался в «деле», стал искать в нем неясности и отправил на переследствие. Через полгода отправил еще раз.,. Мир не без добрых и порядочных людей. Судьба сохранила полководца для Отечества.

 

Рокоссовский первым перешел в контрнаступление под Москвой.

 

Его 16-я армия вписала свою строку в ратную славу России.

 

«Глубокий снежный покров и сильные морозы, — пишет К. К. Рокоссовский, — затрудняли нам применение маневра в сторону от дорог с целью отрезать пути отхода противнику. Так что немецким генералам, пожалуй, следует благодарить суровую зиму, которая способствовала их отходу от Москвы с меньшими потерями, а не ссылаться на то, что русская зима стала причиной их поражения».

 

В Москве, у Кремлевской стены, — могила солдата, у которого нет на камне имени и фамилии, но известно одно: он был рокоссовцем. Это они, воины 16-й армии, писали белой краской на танковых башнях: «Бойцы Рокоссовского, вперед!» Это они, те, кто дожил до наших дней, с гордыми слезами на глазах говорят: «Я служил у Кости Рокоссовского!»

 

Интерес к этой личности возник у меня давно, с детства. Я был в «Артеке», и мы, пионеры, посетили военный корабль из Народной Польши, и польские [310] моряки, указывая на портрет Рокоссовского, гордились, что такой выдающийся «маршал», как они говорили, сейчас их министр обороны.

 

В студенческие годы я печатался в институтской многотиражке «Энергетик», где редактором работал М. Р. Дубовский. В 1941 году он был чекистом и зимой нес службу на одном из пропускных пунктов под Москвой. Ночью он остановил легковой автомобиль, где, кроме шофера, офицера-порученца и овчарки, сидел человек в полушубке и сапогах, предъявивший удостоверение на имя генерал-лейтенанта Рокоссовского. Однако на нужной странице удостоверения не оказалось печати. Пришлось задержать и вести несколько километров по шпалам до своего штаба, где задержанные были сданы по команде. Рокоссовский не возражал и не сопротивлялся — он уже имел дело с «органами». И шагал по морозу в хромовых сапогах...

 

Дубовский же, выполнив свою миссию, отправился отдыхать, но чуть свет его разбудили и вызвали к начальству. В кабинете вместо привычного начальника возвышался сам генерал Абакумов, а сбоку, на табуретке, опустив ноги в тазик с горячей водой, сидел Рокоссовский.

 

— Ты что же, генерал-лейтенанта Рокоссовского не знаешь? — заорал на Дубовского Абакумов.

 

— Был бы он в моей армии, я бы дал ему чертей! — сказал Константин Константинович.

 

— А мы и так дадим! — пообещал всемогущий генерал Абакумов.

 

— А я прошу вас, пожалуйста, не надо этого делать — ведь удостоверение у меня и в самом деле не в порядке, — попросил Рокоссовский.

 

На том и закончился этот мало кому известный эпизод обороны Москвы. Только ноги обморозил Константин Константинович.

 

А. Е. Голованов пишет: «Сколь велика была его известность у противника, можно судить по следующему эпизоду. У командующего 10-й армией генерала Ф. И. Голикова не ладились дела под Сухиничами, которыми он никак не мог овладеть. Был направлен туда вместо Голикова К. К. Рокоссовский, который открытым текстом повел по радиосвязи разговоры о своем перемещении в район Сухиничей, рассчитывая на перехват его переговоров противником. Этот расчет [311] оказался верным. Рокоссовский прибыл под Сухиничи, и ему не пришлось организовывать боя за них, так как противник, узнав об этом, немедленно оставил город без сопротивления. Вот каким был Рокоссовский для врага еще в 1941 году! По одному и тому же плану, что не вышло у Голикова, получилось у Рокоссовского, к тому же без боя и потерь».

 

Это тоже цена полководца.

 

Несколько раз он чудом оставался жив, был тяжело ранен, да и немцы особо охотились за ним. Однажды, когда он вернулся с боевых позиций в свой штаб, избы не было, догорали разбросанные бревна. Но судьба хранила его для России.

 

Назначенный под Сталинград, Рокоссовский блестяще окружил более чем трехсоттысячную армию генерал-фельдмаршала Паулюса. Интересная деталь: плененный немецкий фельдмаршал отдал свое личное оружие — пистолет — именно генерал-лейтенанту Рокоссовскому, по рыцарскому обычаю, как побежденный победителю. Генерал-фельдмаршал Манштейн танковым тараном рвался пробить кольцо окружения под Сталинградом. Конечно, Рокоссовский продумал все варианты, какие может предпринять противник, конечно, поработала разведка, и все-таки нужны были особая интуиция и риск, чтобы именно туда, куда Манштейн двинет свои войска, стянуть чуть ли не всю артиллерию, фронта и открыть такой сумасшедший огонь, который сорвал попытку прорыва к Паулюсу. Участник Сталинградского сражения писатель Ю. В. Бондарев, в то время молодой артиллерист, получивший две медали «За отвагу», рассказывал, что Рокоссовский приказал поставить пушки вплотную, ствол к стволу. Манштейн не прошел, и армия Паулюса прекратила свое существование.


Дата добавления: 2015-10-24; просмотров: 50 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Организация АДД 7 страница| Организация АДД 9 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.042 сек.)