Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Ренате Шипке, 35, сотрудница отдела уголовной полиции по 7 страница

Вступление 9 страница | Вступление 10 страница | Вступление 11 страница | Вступление 12 страница | Вступление 13 страница | Ренате Шипке, 35, сотрудница отдела уголовной полиции по 1 страница | Ренате Шипке, 35, сотрудница отдела уголовной полиции по 2 страница | Ренате Шипке, 35, сотрудница отдела уголовной полиции по 3 страница | Ренате Шипке, 35, сотрудница отдела уголовной полиции по 4 страница | Ренате Шипке, 35, сотрудница отдела уголовной полиции по 5 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

Он учился в гимназии, и от него я заразилась страстью к чтению. Я заметила, что и общая школа, если работать для себя, может кое-что дать, кроме этого смехотворного аттестата. Я стала читать. Всё без разбора. Гете и Пленцдорфа, Гессе и, прежде всего, Эриха Фромма. «Искусство любви» Фромма стала для меня настоящей библией.

Некоторые страницы я выучила на память, просто потому, что постоянно их перечитывала. Даже выписала себе некоторые пассажи из книги и повесила их над кроватью. Да, этот крутой тип действительно рубил фишку! Если бы все люди придерживались тех принципов, о которых писал Фромм, то жизнь снова стала бы осмысленной… Только всё-таки сложно жить по его правилам, потому что не все их знают. Я бы с удовольствием поболтала бы с Фроммом о том, как ему удавалась жить в этом мире по своим темам… Во всяком случае, действительность такова, что и с его теорией не всегда выходишь победителем.

В любом случае, эта книга должна быть главным школьным учебником – так я думала. Но в классе не говорила об этом, естественно: боялась, что другие посмотрят на меня, как на идиотку. Я иногда брала «Искусство любви» с собой в школу, и читала прямо на уроке: думала, что найду там ответ на те вопросы, что обсуждались в классе. Как-то раз учитель увидел, что я читаю, взглянул на название, и тотчас отнял книгу. Когда я хотела на перемене получить её обратно, он сказал: «Просто замечательно, барышня читает порнографию на уроке! Я конфискую книгу!» Он действительно так сказал! Имя Фромма ничего не говорило ему, а «Искусство любви» говорило ему не о любви, а о порнографии. Конечно, чем ещё могла быть для этого разочарованного типа любовь? Теперь он думал, что вот – явилась старая наркоманская шлюха и развращает детей…

На следующий день он отдал мне книгу, сказав, что она в порядке. Но в школу попросил её не брать – слишком уж двусмысленное название…

Впрочем, это мелочи. Были вещи, которые убивали меня ещё больше, чем эта история с Фроммом. У меня начались неприятности с ректором, тоже разочарованным и неуверенным типом. У него не было ни малейшего авторитета, и он всё пытался как-то компенсировать это криком и муштрой. Если его урок шёл первым, то он просил нас спеть песню и сделать гимнастику. Чтобы проснуться, говорил он. Хорошие оценки доставались тем, кто повторял, что он говорит.

Помимо прочего, он вёл у нас музыку. Как-то раз ему захотелось сделать нам одолжение и поговорить о той музыке, которая нас интересовала. И он начал: «Современная музыка или так называемый джаз…» Я думала, что он имеет в виду поп-музыку, и спросила у него: «Что вы собственно имеете в виду под современной музыкой – джазом? Современная музыка, – поп или рок, – сильно отличается от джаза». Может быть, я это не тем тоном сказала, не знаю… Короче, объяснила ему, что такое современная музыка. Ему это, естественно, не понравилось, он разошёлся и выслал меня вон из класса.

В дверях я примирительно сказала: «Мы, наверное, друг друга как-то недопоняли».

Он сразу сдал назад и позвал меня обратно. Но вернуться я уже не могла и проторчала весь урок в коридоре. Но, видите, я крепко держала себя в руках, и не пошла домой!

На следующей перемене меня вызвали к нему в кабинет. Я вошла и увидела, что он держит моё берлинское дело. Перелистывал его, будто читая. Потом громко сказал, что я тут не в Берлине. Я только гость в его школе. И при определенных обстоятельствах буду выкинута вон. Так что надо вести себя, как подобает гостье.

Я просто обалдела! Всё, спасибо, я не хочу больше в школу! Такие ежедневные столкновения мне не нужны. Сопротивляться я тоже не могу. Как-то мне пришло в голову, что если директор вооружается этой папкой, то, значит, он ещё слабее меня…

Если прежде я под влиянием друзей решила хорошо закончить школу и перейти в гимназию, то теперь уже ничего и слышать не хотела о школе. Я была уверена, что не справлюсь. Психологический отбор, приёмный экзамен, специальное разрешение школьного совета и что ещё там нужно, если ты переходишь из общей школы в гимназию, нет – слишком много! И я знала, что моё дело будет везде, куда я ни приду.

А что – у меня был мой очень здравомыслящий друг, понемногу появлялись знакомства в нашей деревне. Мои друзья отличались от меня, но, во всяком случае, были лучше, чем эти бычки из городков. У нас было настоящее общество в деревне, маленький клуб. Немного старомодно всё – например, ребята слишком много пили, – но меня приняли, хотя я и была совсем другой.

Некоторое время я думала, что могла бы стать как они или как мой друг, например, но недолго я так думала. С моим другом всё закончилось, потому что и он, в конце концов, захотел со мной спать. Ну нет – я просто не могла себе представить спать с кем-то, кроме Детлефа! Я всё ещё любила Детлефа! Я много думала о нём, хотя и не хотела думать. Иногда я писала ему письма. На адрес Рольфа. И была настолько сознательна, что ни одного письма так и не отправила… Потом я услышала, что он снова сидит. Стелла тоже была в тюрьме.

У нас в округе были ребята, к которым меня тянуло сильнее, чем к ровесникам в деревне. С ними я могла свободнее говорить и о себе и о своих делах. Там я не боялась за своё прошлое. Мы одинаково смотрели на мир, и мне не надо было притворяться и приспосабливаться. Мы были на одной волне с ними. Поначалу мне не хотелось тесно корешиться с ними. Они все экспериментировали с наркотиками…

Моя мама, тётя и я – мы все думали, что я нахожусь в такой дыре, в таком уголке Германии, где о наркоте и не слышали… По крайней мере, о жёстких наркотиках.

Если в газетах писали о героине, то речь шла о Берлине или о Франкфурте иногда. И я тоже думала:

Кристина, ты тут единственная экс-фиксерша на сто вёрст вдоль и поперёк!

Это было не совсем так – скоро я убедилась в этом. В начале семьдесят восьмого года мы поехали в Нордерштет – новый спальный городок рядом с Гамбургом. Как обычно в поездках, я наблюдала за людьми, смотрела и классифицировала встреченных: так, – эти колются, эти анашисты, а это просто студенты. Мы зашли перекусить в какую-то забегаловку. За столиком тихо сидели два черножопых. Вдруг они резко встали и пересели за другой столик. Не знаю почему, но я была совершенно уверена, что речь шла о героине. Я знала, как себя ведут черножопые, когда речь идёт о героине… Заставила тётю выйти из лавочки.

Ну, точно, через сто метров мы влетели прямо в героиновую точку! Игловые – у меня не было никаких сомнений. Казалось, они все смотрят на меня. Узнали бывшую наркоманку, почуяли! У меня дрогнули колени. Я схватила тётю за руку и сказала, что мне надо срочно бежать. Она поняла, в чём дело, и сказала: «Отчего же, тебя ведь это больше не касается!» Я сказала: «Прекрати, а то ведь я не выдержу!» Это было когда я уже и не помышляла о побеге. Когда мне показалось, что меня уже ничего не связывает с героином. И теперь меня шокировало, что во мне узнали нарка… Мы приехали домой, и я тут же сняла все свои манерные шмотки и смыла весь макияж. Сапоги на шпильках я так ни разу и не одела с тех пор. Со следующего дня выглядела, как все девочки в моём классе.

* * *

Я спрашивала себя, глупую: почему ж бездарно все так без двиги?! И сама себе отвечала – дурацкий вопрос! Как же ещё отключиться от жизни, особенно если жизнь – дерьмо?

Все наши были разочарованы работой. Все, кроме одного. Он был членом профсоюза, и работал где-то в молодёжном кружке у себя на заводе. Он один видел какой-то смысл в том, что делал. Он вступался за других ребят на заводе, и он знал, что нужен другим. Он верил в то, что человек может изменить общество. И ему не надо было даже джойнта – он пил лишь красное вино.

Остальные же не видели в жизни вообще никакого смысла. Постоянно говорили, что бросят работу. Не знали только, что потом делать. Приходили, полные злобы и разочарования со своей работы. Мы сидели все вместе, и если кто-то начинал рассказывать о говне на работе, ему говорили: «Хватит, прекрати!» По кругу шёл косяк, и только потом начинался вечер… Мне-то жилось ещё неплохо. Всё-таки школа приносила иногда даже радость. С другой стороны – всё та же ерунда… Я не знала, к чему вся эта учеба и стресс в школе с тех пор, как мне стало ясно, что ни аттестата, ни гимназии мне не видать. Я поняла, что как бывшая наркоманка, даже с хорошим аттестатом, в жизни не найду себе нормальной работы.

Аттестат я всё-таки получила. И неплохой. Но место на предприятии – нет, не дали… Только временную работу, которой правительство убирало безработную молодёжь с улицы. Почти год я не ставилась. Но знала, что должно пройти несколько лет, прежде ты снова действительно чист. Впрочем, проблем с этим не было…

Когда мы сидели вечерами в компании, пили вино, курили косячок – все наши повседневные проблемы рассеивались, как туман. Мы болтали о книгах.

Интересовались чёрной магией, парапсихологией и буддизмом. Мы искали людей, у которых можно научиться чему-нибудь интересному. Всё потому, что наша жизнь нам не нравилась.

Одна девушка из компании училась на медсестру. Она и приносила нам колёса.

Некоторое время я сидела на валиуме. Кислоту не трогала – боялась. Ну а остальным понравилось, и они подсели на ЛСД.

В нашем маленьком городке не торговали тяжелыми наркотиками. Тем, кто сидел на тяжелых, приходилось носиться в Гамбург. Ни один дилер у нас не торговал героином, и человека нельзя было так легко подсадить на героин, как в Берлине, Гамбурге или даже в Нордерштете… Героина просто не было.

Но если кто-то действительно хотел получить героин, то он и его получал. Были типы со связями. А иногда мимо проходили коробейники с полным арсеналом. Когда у такого спрашивали, что у него есть, он говорил: «А что хочешь? Валиум, валерон, хэш, кислота, кокс, гера?» Все в нашей компании думали, что контролируют ситуацию. Всё здесь было немного подругому, чем три-четыре года назад в Гропиусштадте.

Мы были свободны здесь, нам не нужен был никакой «Саунд». Нам не хотелось дурманить себя в грохоте и огнях. Вспышки Курфюрстендамма и все эти толпы людей – нет, никому из нас это не нравилось… Мы ненавидели города… Мы любили природу. На выходных мы на машинах гоняли через весь Шлезвиг-Гольштейн, гуляли иногда пешком, и нашли однажды совершенно классное место. На болотах.

Мы часто сидели на болотах – там, куда никто не придёт, и где весь мир принадлежит только нам…

Но лучше всего было в нашем старом известняковом карьере. Представьте – просто огромная дыра в земле. Почти в километр длиной, в двести метров шириной и сто глубиной. Отвесные стены. Там, внизу, было очень тепло. Ни ветерка не долетало сверху… На дне карьера были невиданные растения. Тысячи чистейших ручьёв текли через сумасшедшую долину, и водопады красили белый известняк в ржавый цвет.

Повсюду валялись белые глыбы, как кости ископаемых животных. Может быть, это были кости мамонтов… Огромный баггер и ленточные транспортёры, которые в будние дни производили ужасный грохот, в выходные выглядели так, будто лежат здесь веками… Известь давно сделала их белыми.

Мы были совершенно одни в этой долине. От всего мира нас защищали ржавые известковые стены. Ни звука не доносилось снаружи. Шумели только водопады…

Мы думали, что купим карьер, когда добычу прекратят. Там, внизу, построим деревянные дома, разобьём огромный сад, станем держать зверей. У нас будет всё, что нужно человеку для жизни. А единственный путь, что ведёт из карьера, – просто взорвём… И вряд ли нам захочется наверх.

Эпилог

Ну а что же было дальше?

Книга «Мы дети вокзала Цоо» имела огромный успех – она переведена на двадцать с лишним языков и только в Германии вышла более чем трёхмиллионным тиражом. Спустя два года появился и одноименный фильм. История одного детства… И детство это, чуть не оборвавшись в героиновом кошмаре, всё же получило свой шанс на хэппи-энд.

Сейчас ей сорок пять. Читатели ждут конца истории – хорошего или плохого. Газеты и телевидение хотят интервью. Вопросы повторяются, и Кристине тяжело отвечать честно. Журналисты требуют лишь подтверждения одного из двух публичных образов Кристины. Одни рисуют её героиней – победительницей наркотиков, культовой фигурой молодёжного движения. Другие же упорно стилизуют её под жертву героина и ранней славы. Одни клише, полутона не в почёте… До недавнего времени жизнь Кристины представляла собой дивные метания между панковской сценой, литературными салонами, тюрьмой и греческими островами… в непрекращающейся борьбе с героиновой зависимостью. Она всё-таки закончила школу, начала учиться на продавщицу в книжном магазине. Когда вышла книга. Кристина быстро превратилась в настоящую звезду кино и телевидения, стала завсегдатаем разнообразных ток-шоу. Боязнь софитов быстро пропала. Встречаясь на телепрограммах с Бельмондо, Ниной Хаген и другими, Кристина быстро убедилась в том, что медиа-имидж звёзд имеет мало общего с их реальным характером и реальной жизнью.

Какое-то время душа в душу прожили они с музыкантом культовой группы «Саморазрушающиеся новостройки» в маленькой квартирке в Кройцберге. Кристина съездила с группой в тур по Америке, подписала там какой-то контракт с музыкальной фирмой. Сыграла главную роль в андеграундном фильме. Но время гениальных дилетантов прошло, и через пять лет Кристина снова взялась за шприц в надежде уйти от одиночества и страха. И это оказалось просто жизнеопасным.

В семье цюрихского издателя она нашла приют, понимание и помощь. Там же познакомилась с великими международного мира культуры. Днём звонил Феллини, спрашивал, как она себя чувствует. Вечером к ужину являлся Фридрих Дюрренматт. Все эти мирные ночные разговоры были ей скучны. Она рано прощалась, вставала из-за стола, убирала посуду и бежала на цюрихские точки. А великие творцы строили планы. Сколько жизненной силы, непритворной интеллигентности и раннего жизненного опыта! – восхищались они. Они говорили, она должна заняться творчеством. После нескольких месяцев в Цюрихе Кристина покинула мир богатых художников и отправилась обратно в Берлин. Немного позже её в очередной раз судили за наркотики. Она получила десять месяцев и честно отсидела их в женской колонии. Кстати, она могла выбирать: терапия или колония. Выбрала тюрьму, как она говорит – просто потому, что мытьё мозгов надоело.

Выйдя на свободу, Кристина сбежала от назойливого внимания общества в Грецию. Увидела на пляже молодого грека, сказала ему «привет» и влюбилась. Наутро грек заявил, что романы с туристками ему не нужны, и она сдала свой билет. Грека звали Панагиотис. Шесть лет они прожили вместе в маленьких шалашах у далёких заливов. Он делал татуировки туристам-любителям пива и помогал крестьянам. Она готовила ему, стирала футболки и джинсы. Это знакомство могло бы оказаться тем самым счастливым поворотом в судьбе Кристины, если бы не одна деталь: Панагиотис оказался наркоманом, и она поняла это в первую секунду, как только увидела его. «Нарки магическим образом притягиваются друг к другу, – признается Кристина. – Это потому, наверное, что тяжело общаться с обычными людьми…»

Шесть лет они пытались помочь друг другу, и по несколько месяцев им удавалось оставаться чистыми. Но яд пришёл и на самые далекие пляжи. Пришёл килограммами и очень дёшево – Турция рядом. Рецидив следовал за отколом – снова и снова. Но у них была мечта. Они оба хотели стать, наконец, домашними и немножко буржуазными. Присмотрели уже дом на берегу моря, а в Афинах собирались открыть татуировочный салон: только сначала Панагиотис должен был немного поучиться у одного берлинского профи. Кристина купила ему прочную обувь для берлинского асфальта – всю свою жизнь Панагиотис ходил босиком – и улетела вперёд. Грек прилетел в Берлин, одел ботинки и попался на гоп-стопе: отнял у прохожего сумку, побежал, запутался с непривычки в башмаках и рухнул. Кристина считает, это произошло, потому что она уехала и оставила его одного, а мотивом была мужская гордость – он не хотел жить в Берлине за её счёт. Но она не исключает и того, что ему просто нужны были деньги на дозу.

Того, что Кристина пережила в свои 45 лет, хватило бы на дюжину нормальных жизней. Теперь ей остаётся лишь маленькая квартира в Нойкёлльне – собственная! – и мелкобуржуазное окружение соседей. А если бы всё пошло по-другому после первого откола – без славы и без денег? Кристина говорит: «Да мне это и самой интересно. Может, быстрее закончила бы школу… Но этот культ Кристины Ф. преследует меня: зависть и фальшивая дружба раздражает больше всего. А вся проблема-то в чём: раз уж стал нарком – будешь им!» Так что же, никаких шансов на нормальную жизнь? «Что вы называете нормальной?» – говорит Кристина. «Вся эта роскошь здесь, когда каждому нужна собственная ванна, стиральная машина и кусок мяса на тарелке – тоже зависимость. Тоже больные все…»

Кристина живет в Берлине. Она – мать-одиночка: есть ребёнок, родился в 1996 году, звать Ян-Никлас. Кристина боится, что какому-нибудь идиоту придёт в голову похитить его. Многие думают, что она страшно богата, ведь гонорар за книгу составил миллион марок. Но это было давно, от денег и следа не осталось. Отец ребёнка не живёт с ними: он был на десять лет моложе её и испугался ответственности. Она его понимает и не сердится, а рождение сына помогло ей окончательно развязаться с героином…

Детлеф вышел из тюрьмы и уже двадцать лет не прикасается к героину, даже курить бросил. Живёт со своей подругой, водит автобус для инвалидов. Курочка тоже слез с иглы, работает таксистом. Стелла сменила героин на водку.

Вот и всё, пожалуй…


Дата добавления: 2015-09-05; просмотров: 39 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Ренате Шипке, 35, сотрудница отдела уголовной полиции по 6 страница| Условия участия и проведения Конкурса и алгоритм определения Победителей Конкурса (Механика проведения Конкурса)

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.011 сек.)