Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

12 страница

1 страница | 2 страница | 3 страница | 4 страница | 5 страница | 6 страница | 7 страница | 8 страница | 9 страница | 10 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

Я проталкиваюсь в центр танцпола, пользуясь всеми преимуществами всеобщей толкучки: шлепаю по задницам и перекидываю стрелы на ближайшего парня. Бекки замечает меня и начинает танцевать, тряся запястьями в ритм песни. Она выглядит абсолютно по-идиотски, как будто ее по-страшному скрутило судорогами.

— Как Сьюии? … Она ОК?

Ее голос повторяет темп музыки. Я поближе присматриваюсь к ней. Ее глаза совершенно черные, и вся нижняя часть лица подрагивает, но только когда я замечаю на заднем фоне ехидную физиомонию Кева, с придурочной лыбой, до меня доходит.

— Твоя подруга страдает хуйней, — говорю я, — ей надо как-нибудь отрезвиться и валить.

Протягиваю ладонь. Она вытягивает подбородок и изображает недоумение.

— Так, Кев сказал, чтобы ты мне сбросила. Вышибалы на входе запалили, как ты ходила в сортир, и он боится, что тебя станут обыскивать.

Она чуть ли не швыряет это в меня. Я щемлюсь назад, шатаясь от нервного возбуждения и хороших предчувствий на грядущую ночь. Хватит с меня этого бара и хватит с меня его.

Я нахожу ее в неработающем сортире, несчастную, склонившуюся над унитазом. Прямо судьба.

Обычно я стараюсь ходить в мужские. Частично потому, что там редко выстраиваются очереди, но главным образом потому, что туалеты чище. Девки это на хуй монстры. Но на сей раз у меня есть подозрение, что Кев, вероятно, потребует вернуть его добро, поэтому я шифруюсь в неработающем. И там-то я ее нашла. Хлипенькая маленькая Сьюи — ее выворачивает наизнанку. Прямо напрашивается, чтоб ее выебли. Она оставила дверь приоткрытой, поэтому я закрываю нас обеих и присаживаюсь на корточки возле нее.

Я убираю ей волосы с промокшего от рвоты лица, собираю на затылке в нечто похожее на хвост и складываю его на макушке. Она оглядывается на меня затуманенными глазами, беспомощная. Помещение ходит перед ней ходуном. Она схаркивает длинную и тонкую струйку прозрачной желчи, затем корчит всевозможные уродливые рожи, что всегда предваряют рвоту. Она еще сильнее сгибается над унитазом, так что несколько волосков случайно попадают в эту гадость, но выходит из нее только вонючая слюна. Видимо, это ее весьма огорчает, поскольку она принимается плакать, плеваться и причитать. Я пристраиваюсь сзади нее и медленными круговыми движениями растираю ей спину кончиками пальцев — мягкий лечебный метод, которому мама научилась в Индии; но вместо того, чтобы спровоцировать благотворное излияние, мой массаж оказывает противоположное действие и умиротворяет ее. Покашливание и нытье умолкают, ее плечи мягко опускаются. А потом она поворачивается и глядит прямо на меня. Так что я делаю то, что меня просят сделать ее глаза — задираю ей майку.

Вид ее обнаженной спины бьет меня как током, напрочь отрезвляя. Несколько мгновений голова совершенно пустая и все выплывает из фокуса. Вся ее спина покрыта серо-синими кровоподтеками, их десятки, прямо если скользнуть ей взглядом по спине, кажется, что там один сплошной синяк. Черный с серым, зеленым, красным, но в основном черный. Я опускаю майку на место.

С бешено колотящимся сердцем я достаю фасовку из сумочки и самым своим длинным ногтем подхватываю щедрую горку. Теперь думай, Милли, думай. Мне надо сходить привести Джеми. Ее подружку Бекки. Нет, Джеми — он знает, что делать. Возможно, он это уже видел. Возможно, поэтому он так сокращался, чтобы она благополучно попала домой. И вовремя. Пока ее папа…

Ее папа.

Ужасная омерзение вскипает у меня в животе. Мне надо сходить и позвать Джеми. Я бы сходила.

Если бы не была так близко от ее теплой узкой задницы, такой совершенной и зовущей. Если бы она не развернулась ко мне со слезами на глазах и не сказала то, что она сказала. Если бы она не попросила меня не останавливаться.

— Пшалуйста, не перештавай. Пшалуйста.

Вот что она сказала. Клянусь. И в ее глазах застыло столько взаимоисключающих эмоций — страх, вина, облегчение, желание; все они стремились разогнаться на полную, но сильнее всего горело желание.

Возьми меня, говорили ее глаза, возьми меня. И нежными руками я беру ее.

Я приподнимаю юбку на ее стройные бедра и стаскиваю трусики. Беру в каждую руку по ягодичке, два крохотных мячика и осторожно раздвигаю ей ноги. Ее крошечная желтовато-коричневая дырочка, пристроившаяся под прозрачной вуалью рыжего пуха ударяет мне в глаза словно тихий взрыв — безупречная и мягкая, слишком восхитительная, чтобы вторгаться в нее. Даже моими тонкими пальцами. Это будет неправильно. Это будет насилие. И вместо этого я прижимаю язык к теплой коже ее жопы. Я чувствую запах влаги внутри, готовой поглотить меня. Медленно проникаю в нее языком, и ее сопение стихает в довольное постанывание. Я подныриваю поглубже и нахожу губы ее пизды. Бережно нажимаю на них, растираю кончиками пальцев, заставляя ее течь прямо мне на ладонь и себе на бедра. Кокос успел снять всю сдержанность. Это кажется приятным, правильным и естественным, когда мой язык теребит ей пизду и лакает из ее податливой дырочки, и я забываюсь в омывающей меня греховности. Я жадно всасываюсь в ее хлюпающие створки, закопавшись в нее носом, пожирая ее, втягивая ее аромат, заглатывая ее влагу, желая проникнуть насколько возможно дальше. У нее вкус подростковой письки. Патока — теплая, густая патока, неиспорченная спермой и резиной. Чудесная юная писька. Я скольжу языком назад и вверх, по всей ее напряженной маленькой попке, снова ныряя в ее дырочку. Ее сфинктер затягивает как воронка, и под моим языком чувствуется легкое напряжение, когда он попадает и залезает. Глубоко, глубоко, глубоко в нее. И сейчас я начинаю просовывать пальцы ей в пизду, один за другим, пока, не считая большого пальца, вся моя ладонь оказалась на хуй в ней, одев ее тугую юную письку как перчаточную куклу. Никогда раньше не была внутри такой тугой штуки. Такой тугой и мокрой. И бесшумно она двигает моей рукой, раскачиваясь туда-сюда, заглатывая ее как самый что ни на есть нормальный, естественный предмет в мире. И вот этого вот я обалдеваю. У меня в пизде происходит прямо потоп, глядя на нее, эту юную блядешку, обожающую это, обожающую все вот это дело, спокойно дающую мне делать с ней все, что я на хуй хочу. И вот от этого вот я обалдеваю. Она часть этого — она дает мне. И когда кокос накатывает на меня, мои мысли уносятся прочь в некое темное грязное место, и я беспомощно думаю о грубых, тяжелых лапах ее отца, которые тоже трогают ее, трогают влагу между ног дочери, вдыхают сладкий аромат свежей пизденки. Я начинаю ебать ее реально жестко, и вскоре она содрогается, а все внутри нее сокращается и сжимается вокруг моей руки. Она исступленно кончает, всю меня перемазав, и я запускаю руку в свои промокшие трусы. Кокос стер со стенок мой пизды все ощущения, но клитор пылает. Несколько резких движений, и господи, я сейчас кончу, я кончу, когда моя рука вся внутри грязной девочки-подростка, которая дает мне. Она дает мне делать это с ней.

Мой оргазм притуплён химией, и я выхожу из нее, чувствуя себя пустой и обманутой.

Я поправляю платье и вспоминаю о камере у меня в сумочке. Мне надо сфоткать ее пизду. Мокрую и попользованную. Мне надо увидеть эту картину снова. Вспышка выстреливает, камера жужжит и стихает. Она оборачивает, и от выражения ее лица у меня опять перехватывает дыхание. Глаза широко распахнуты от ужаса, шока и обиды. Она прячет голову в ладонях и сползает на пол.

Нет! Ей понравилось это!

Понравилось — ей было очень хорошо.

Ты заставила ее кончить. Она кончила. А теперь убивает себя всеми видами оружия, какие только может на себя направить — виноватость, ненависть к себе, отрицание. Но ей правда, понравилось.

Я встаю и на мгновение ловлю в зеркале отражение своего лица, оно пылает от сожаления и секса. Мою руки, перепачканные густым клейстером пизды И кровью. Вытираю их об себя и выхожу за дверь в грохот музыки и мерцающих огней, и у меня в голове снова тишина и спокойствие — зато пизда до сих пор зудит и пылает от непогашенного оргазма. Я продираюсь к нашему столику сквозь море из тел. Головы Сина и Джеми раскачиваются в беседе. Мэлли и Кева нигде не видать, зато наконец-то материализовался Билли. Он широко машет мне рукой. Жжение в пизде усиливается так, что я с трудом хожу. Вычисляю мужской туалет, расположенный на другом конце зала, и шифруюсь в кабинке, где воздух отравлен запахом травы. Задвижки на двери нет, потому я прислоняюсь спиной к ней и задираю платье до бедер. Кончаю быстро, образ ее юной выставленной напоказ пизды запечатлелся на внутренней стороне моих век. Совсем не классный оргазм. Просто необходимая разрядка.

Я плюхаюсь на сиденье рядом с Билли. Он цепляется ко мне насчет школьниц.

— Сфоткала? — пристает он. — Ребята рассказывали, что у тебя какие-то чипатые фотки и все такое.

Джеми крепко закусывает нижнюю губу. Взгляд Сина светится сексом.

— Оттопыриваешься? — говорит Джеми, его глаза уныло горят мимо меня. Черт с ним — я пришла сюда не за ним. Что бы там его ни грызло, мы помиримся. Достаю сигарету из почти опустевшей пачки, Син перегибается через стол и подносит огонь. Наши взгляды смыкаются над длинным и блестящим языком пламени и на секунду вгрызаются в друг друга. Джеми видит это, врубается. Он встал.

— Отчаливаю, — улыбается он — но улыбка вымученная. Я отлипаю от пристального взгляда Сина и оборачиваю лицо к Джеми.

— Чем раньше, тем лучше и все такое, — подмигивает он, натягивая куртку.

Син смотрит на часы и выдает сочувствующую улыбку. Билли пробует уболтать его побыть еще, но он прощается, окидывает меня взглядом одного финального, испепеляющего осуждения и уходит.

Через пару секунд подрываюсь и я. Он не успел далеко уйти — «Лобстер-Пот», надо полагать, или, в худшем случае, стоянка такси. На улице резко похолодало, и в моих легких повисает ледяной и сырой воздух. Город мерцает на горизонте, сияющий и волшебный. Улицы кишат знакомыми детритами[10]— легкомысленными голосами, битым стеклом, упаковками от фастфуда, пьяным пошатыванием осоловевших тел. Я стремительно двигаюсь против людского потока, пьющего в каждом закутке, что окружает меня. Я нацелилась на Черч-стрит, и на перекрестке с Хановером останавливаюсь, неуверенная, направо сворачивать или налево. Такси нет, только длинная, беспорядочная очередь. Джеми нигде не видать. Жду. Тянусь к сигаретам, и выясняется, что я забыла сумочку. Бля! Не поворачиваться и не пиздовать же назад только из-за нее. Билли за ней присмотрит, это точно. С собой у меня ни одной карточки, а в кармане пальто я насчитала столько, что хватит на несколько порций и на такси до дома. Жду еще немного, но потом холод говорит свое последнее слова, и я шлю на хуй Джеми в пользу теплого, сомнительного уюта паба.

Направляюсь к Собору. «Нук» должен еще работать. Тут я уверена.

Работает. Он гудит голосами одиноких выпивох, все они смачно курят. Я проталкиваюсь к барной стойке, чувствуя, как меня засасывает в десяток разговоров. Я терпеливо устраиваюсь напротив мужика с бычьей шеей и глазами-бусинами. Он изо всех сил сжимает стакан, чтоб мускулы у него на руке казались больше. Я спрашиваю рюмку «Джеймсона» и пинту «Стеллы». Встаю у стойки, опрокидываю виски одним умелым махом и заказываю второй. Ставлю его на стойку и гляжу на него, позволяя тающему льду украсть градус. Дядька с бычьей шеей одобрительно хмыкает. «Джеймсон» вроде чуть смягчил его лицо. Я прошу его посмотреть за моими напитками, пока я схожу в туалет. В ответ он сияет большой мягкой улыбкой. Я запираюсь в кабинке с желанием возвратить то чистое химическое чувство. Сажусь на корточки на холодный сырой пол и при помощи ключа набираю роскошную дозу. Потом вторую на счастье. Меня немедленно накрывает, прогнав обморочку от виски и заменив ее чем-то более значительным и прекрасным. Изучаю свою морду в зеркале, строю несколько капризных гримас и возвращаюсь в бар. Покупаю пачку «Эмбасси» у какой-то замызганной овцы-шалавы с прыщавой рожей, рассекающей по заведению. Два фунта — ничего не попишешь, я так полагаю. Толпа в баре несколько поредела, и дядька с бычьей шее завел разговоры с барменшей. Ощущая себя замечательно и общительно, я угощаю их обоих сигаретой и сообщаю барменше, какая она потрясная. Та скромно улыбается, но глаза у нее самоуверенные, и мне хочется забрать комплимент обратно. Я влезаю в их болтовню ненадолго, но она никакая — ни к чему не ведущая, так что я озираюсь на предмет ухватиться за другие разговоры, но большая их часть зашла слишком далеко, чтобы впускать любопытствующую третью сторону, так что я просто пялюсь на свою бездонную золотую пинту, такую безмятежную и красивую. Слишком красивую, чтобы тревожить. Выкуриваю еще пару сигарет, оставляю пинту нетронутой и ухожу. Говорю «приятного вечера» дядьке, он привлекает мой взгляд к пенистому лагеру и удрученно пожимает плечами. На Аппер-Дьюк-стрит я села на хвост двум бродягам и иду вместе с ними до самой Хоуп-стрит, где я останавливаюсь предложить им фунт. Один из них информирует меня со сбитым с толку лицом, что он не бездомный. Второй просто пялится на меня такими большими, насквозь все видящими глазами, будто внутри у него щелкнули на фиг выключателем. Я пожимаю плечами и настаиваю, что пусть они все равно его себе оставят.

Я бреду к Собору, охваченная трепетом перед наступающей ночью — раскрытый холст, а у меня кармане тысяча красок. Я пишу картину. Неистовый секс с проституткой, гасящий непрерывное горение и тоску в моих чреслах — потом бесконечные многочасовые коксовые разговоры с любым, кто пожелает слушать. Я миную Собор и сворачиваю на Хаскиссон-стрит, где пронзительный свет прожекторов заливает оживленную улицу слепящим лучом. Повсюду люди, кучкуются небольшими группками. Моя первая мысль, что здесь произошло убийство, прямо на границе квартала красных фонарей. Я быстро чешу туда, где суета, странная шишка волнения вырастает у меня в солнечном сплетении, и я к своему разочарованию обнаруживаю, что это съемочная группа, штампует очередной телесюжет о подтянутых задницах и классических декольте. Хоуп-стрит и Перси-стрит, отравленные пороком легкие моей зоны дешевых девочек, превратились в диккенсовские трущобы. Прикидываю, не пойти ли домой через Токстиф, но у меня в мозгу рождается идея.

Я нажимаю звонок. Ответа не следует, но, судя по желтушному свету, проникающему сквозь шторы, внутри что-то происходит. Я отступаю назад на дорогу, подбираю небольшой камень и, чуть теряя равновесие, запускаю его в окно. Двое пацанов в прикиде под Оливера Твиста одобрительно свистят, проходя мимо. Я качаю головой, они меня смущают. Бросаю еще один камень, и окно распахивается. Наши взгляды неуклюже встречаются.

— Те чо?

Интонации у нее сердитые и, как всегда, простецкие.

— Это я, Милли. Помнишь?

Силуэт у окна воровато косится через плечо, потом высовывается снова. Волосы у нее зализаны назад, подчеркивая плебейскую выпуклость ее скул и дикие черные глаза. Она тоньше и красивее, чем я ее запомнила. Моя вульва безумно хочет, чтоб она ее потрогала.

— Милли к нам пришла, так? Короче, ты уебываешь отсюда, как там тебя ни зовут. Живо!

— Ой, да брось, пусти меня, ладно? Холодно, что пиздец!

— Ты плохо слушала, дитеооонок? Я пиздец занята.

— Так занята, что откажешься провести ночь со своей любимой клиенткой?

В окнах наверху дрожат и раздвигаются шторы, настырные физиономии приличной публики таращатся на меня.

— Я те по-хорошему сказала, подруга. Теперь попиздовала отседова, ясно — оставь нас в покое.

Она захлопывает окно. Я запускаю еще один камень. Он отскакивает и глухо бумкает о дорогу. Швыряю еще, и на сей раз окно вздрагивает от удара. Она опять возникает в дверях, в халате. Том самом, что надевала я. У нее вместо глаз сплошные белки, они смотрят внутрь черепа. Мое нахальство резко теряет обороты.

— Прости, — говорю я, — просто я хотела узнать, может тебе нужно немного общения. Нам не надо ничего делать. Мы бы просто покурили или в этом роде.

Но она не догоняет. Ее голова начинает трястись как у припадочной. ОК, одна последняя попытка, и я сваливаю, я отстану и довольствуюсь журналом. Пробую уболтать ее шутками.

— Вообще-то могла бы хоть это для меня сделать, после того как наградила меня триппером.

— Иди-ка ты, шоб тебя, на хуй отседова, а то я те ебало раскрою на хуй.

Она подрывается вперед, я разворачиваюсь и бегу. Бегу и бегу. Мимо ошарашенной съемочной группы, вниз по Кэтрин-стрит, через Аппер-Парламент-стрит, углубляясь в расползшиеся пригороды Токстифа.

 

Джеми

 

Совсем она с катушек слетела, вообще. Не знаю, чего на эту девушку накатило — реально не знаю, ё. Типа того, что она не в состоянии расслабиться, не хочет, чтоб все шло как идет, без напрягов. У нас был трудный период, мы съездили в Уэльс, все устаканили, так? Мы как бы после поездки стали сильнее, чем были до. Так что это типа открытое приглашение для мисс на хуй О’Рейлли на случай, если кто из нас лопухнется и решит, что она классная, нормальная девчонка и прочее, с кем можно дружить и прочее, поржать и в случае чего доверять — ебала она все это дело. Она элементарно выкинет чего-нибудь не в тему. Я? Хорошая девочка, добрая, искренняя — ни хуя! Я вам устрою! Затащу бедного ребенка в сортир, буду по-свински ее лапать у вас перед носом, если вдруг кто из вас решит, что слишком хорошо нас знает. Все, меня ниибацца достало, ё. У меня есть свои приоритеты, и к ним не относится носиться с малышом Милли, ежели она затребует немного внимания. Больше не собираюсь из-за нее выворачиваться наизнанку. Пусть сама как хочет. Finito.

 

ГЛАВА 8

 

 

Милли

 

У Токстифа десятки лиц, и самое мое любимое это то, что показывается сразу после полуночи. Улицы молчаливы, и с них исчезает опасность, они чуть сдобрены подвыпившими старичками, радостно ковыляющими домой — позволяя жизни естественно утекать от них, достойно и аристократично. Даже кучки уличных пацанов, что сбиваются под фонарями, словно светлячки, кажутся мирными и безмятежными. Все предчувствие насилия и опасности покинуло их тело, оставив их ссутулившимися и бездумными. Токстиф спит.

Я топаю по тротуару и плаваю в том, что меня окружает. Папу много лет тревожило то, что эти убогие улицы не вызывают у меня страха, но ничего с этим не поделаешь. Я не могу бояться, когда знаю, что ничто плохое мне здесь не угрожает. Я знаю это.

Я засовываю руку в карман, вылавливаю кокос, заряжаю по ноздре с ногтя и закуриваю сигарету. Окидываю назад голову и выдыхаю в иссиня-черный свод, мерцающий каруселью звезд.

Легкий порыв ветра швыряет мне под ноги газету, она несколько мгновений хлопает там, потом улетает прочь от меня. Время идет. Закуриваю еще одну.

Рыгающее черное такси нарушает мертвую тишину, останавливаясь выгрузить пассажиров. Силуэты стоят и совещаются между собой, затем они рванули через дорогу и пропали. Такси срывается с места так же стремительно, как остановилось, описывает поворот, и его проглатывает ночь. Токстиф снова беззвучен. Я заряжаю по ноздре еще раз, запечатлеваю в памяти ночное небо и продолжаю свой путь.

К тому времени, как я добираюсь до Смиртдауна, у меня заканчиваются сигареты, поэтому я нацеливаюсь в круглосуточный. Вереницы студенток чапают домой, морды красные, треплются, робко хихикают в этой своей дурацкой студенческой манере. Они заскакивают в фаст-фуд-заведения и выскакивают оттуда словно ошалелые летучие мыши, а в это время на тротуаре стайки девчонок-подростков в спортивных штанах и пижамах, причем некоторые не старше десяти лет, подстерегают одиноких прохожих.

Очередь в магазин вытянулась аж до дороги. В ней студенты, хулиганские мальчишки, торопящиеся таксисты, но больше всего там девочек-подростков с трагично умудренными жизнью лицами, чего не скажешь про их тела. Я подхожу к самому началу и сую пятерку в руку молоденького сомалийца. Химия внедрила в меня непоколебимую уверенность, что он не слиняет с денежкой.

— Возьми нам двадцать «Мальборо Лайтс», будь другом, пожалуйста.

Он сердито хмурится, но денежку берет. Жду его у стен и строю глазки какой-то прыщавой проститутке — кожа да кости, глаза мутные, зато губы и грудь все еще полные и вызывающие. Из-под майки с опушкой выглядывает напрягшийся сосок, провоцирующий в моей пизде трепет.

— Эй, подруга, — каркает она, дергая соседку. — Одолжи нам фунт до дома доехать и все такое?

Призрак не готов к тому, что происходит дальше.

— У меня есть идея получше, — сияю я улыбкой. — Я угощу тебя выпивкой, если хочешь.

Что-то непонятное сверкнуло в ее мутных глазах.

— Чо?

— Можно забуриться в «Джэлонс», который через дорогу, поприкалываться, пожрать чего-нибудь. Не против? Давай — будет круто.

У нее отваливается челюсть.

— Пиздишь?

— Нет! Я интересуюсь, ты не против сходить выпить. Тебе решать. Мои ребята меня опрокинули. И скажу тебе абсолютно честно, меня реально ломает идти домой. Только что выяснилась, что мой старый парень, оказывается… да не важно. Зачем мне тебя грузить. Но пошли сходим, ты как думаешь?

— Охуела, — перебивает она. — Совсем с дуба ниибацца рухнула.

Теперь она встала на ноги, ест меня своими остекленевшими глазами. Осознание, что она вот-вот съебет, вгоняет меня в панику. Мне неохота домой. Мне хочется, чтоб вечер тянулся вечно.

— О К — я тебе заплачу, — шепчу я. — Сколько скажешь, столько заплачу. Давай, можно пойти в парк, ты и я. Я тебе сделаю приятно.

Она резко приближает ко мне свое лицо, и я отшатываюсь от вони у нее изо рта. Ее глаза кипят в своих орбитах. Мой подбородок опускается мне на грудь, и я чувствую, как в животе сосет и возникает тоскливое ощущение чего-то плохого и знакомого.

Она уходит прочь, бормоча и покачивая головой, костлявая задница вихляет в спортивных штанах.

— Дура, — ору я ей вслед. — Дура.

Лезу в карман за куревом. Ни одной сигаретки. Собираюсь встать в очередь, но вспоминаю о моем сомалийце. Смотрю: его вот-вот обслужат.

— Сигареты берешь? — кричу я, — Возьми мне еще журнальчик, если можно. «Клаб» или «Эскорт» — сойдет.

Моя грудь сжимается, напоминая мне, сколько яду я сегодня уже загнала себе в легкие. Мне потребуется несколько дней, чтобы оклематься от такого количества курева — дней. Вся очередь неожиданно поворачивается в мою сторону. Скалится на что-то за моей спиной. Двое пацанов одобрительно свистят. Я оборачиваюсь через плечо, рассчитывая увидеть только что познакомившуюся пару, вцепившуюся друг дружке в рожу, но вижу лишь пустую дорогу. Тут до меня доходит. Они пялились на меня. Но с чего? Я утыкаюсь подбородком в грудь и внимательно изучаю пол. Проходит несколько секунд. И тогда я спрашиваю себя, какого хуя я здесь делаю, но вот я уже на ногах.

Темнокожий парень подходит и отдает мне пачку сигарет, я опять все вспоминаю.

— Ээм, журналов не было, солнышко. Он старается не смотреть мне в глаза.

— Да, нет же, были. Я всегда их тут беру. Но не важно. Опустив голову, он вручает мне сдачу и разворачивается на сто восемьдесят. Ему еле удается убежать с должной скоростью. Пожимаю плечами, закуриваю и отправляюсь в Смиртдаун, где шум и краски медленно рассасываются во всеохватывающую черноту.

Бреду. Время идет. Зажигаю еще одну и, не докурив, швыряю ее в канаву, сопроводив ее схаркнутым простудным шариком.

Сворачиваю на повороте и слышу урчание двигателя. Медленно оборачиваюсь. Тусклые фары крадутся в сотне ярдов от меня. Иду дальше, высоко вскинув голову, расправив плечи и напустив на себя нарочитую самоуверенность, но как бы ни старалась оторваться от этих, свечение и шум двигателя никуда не деваются. Кто-то преследует меня. Инстинктивно я схожу с главной дороги и сворачиваю на жилую улицу, ища среди рядов теснящихся веранд признаки жизни. Все спят. Мчусь вдоль следующей улицы, и у меня прихватывает живот от радости при виде желтого света, что сочится на тротуар из людной гостиной. Фары все еще на хвосте. Не желая рисковать тем, что дойду до конца улицы и наткнусь на еще один ряд сонных домов, я замедляю шаг, но вместо того, чтоб повторить мои действия, машина подъезжает ближе. Она гудит низким дизельным гулом четырехколесного привода. Сую руку в карман и крепко сжимаю в кулаке ключи, уперев большой и указательный пальцы о самый острый, вооружаясь импровизированным ножом. Игла страха нарушает кокаиновый туман, и сердце начинает колотиться в темпе отбойного молотка. Под пальто в ключичную впадину натекает лужица пота.

Теперь машина ползет вровень со мной, и водитель глядит прямо на меня. Он наклоняется и может разглядеть мое сведенное судорогой паники лицо. Ему видно, как тревожно вздымается и опадает моя грудь, вылетающий изо рта пар учащенного, поверхностного дыхания. Скрип автоматического окна расщепляет ночной воздух, и я чуть не падаю в обморок от страха. Цепенею, топчусь у ярко освещенного окна и, очень медленно, закуриваю сигарету. Уголком правого глаза вижу часть высунувшегося лица, схваченного лентой света из дома. Лицо белого мужчины.

— Но мне это не грозит, нет? Вляпаться в подобную опасность. Я к тому, что в этом то вся разница между мной и девочки вроде нее. Они идут гулять, слетают с катушек, а потом чешут домой и рассчитывают, что их приятели или какой-нибудь на хуй мистер самаритянин за ними присмотрят. Таких девок и надо учить. Так ты говорила?

Я круто разворачиваюсь. Син перегнулся через пустое пассажирское кресло своего «шогуна». С его точеного лица смеется пара зеленых глаз.

— Ты козел! Какого хера ты…

— Садись.

Он открывает дверь. Я залезаю, плотно захлопываю ее.

— Ты… Ты полный гандонище! — наконец, прорывает меня. — Чего ты на хуй затеял?

— Чего я затеял? — переспрашивает он, его глаза в удивлении расширяются. — По-моему, это мне надо спрашивать у тебя. За каким хером ты поперлась домой через Токки в это время суток?

У него хриплый от химии и курева голос.

— Ээ, тормознись на минутку! Ты ехал за мной от самого Токстифа?

— Мы же проезжали мимо тебя в том ебучем такси, вспоминаешь? Я и Кев. Ты ж еще ниибацца не совсем отошла, нет? Устроилась на тротуаре ниибацца, прямо как бомжиха.

Черная ссадина. Два силуэта. Это было вчера, нет — или позавчера? Мысль об этом вызывает у меня подташнивание. Пытаюсь стереть ее из блока моей памяти и озираюсь по сторонам. Мое дыхание оставляет след на полуоткрытом окне.

— Е-мое, девочка, о чем ты думала?

Сгусток ярости раздувается у основания моего горла, высасывая воздух из легких и запуская струйки адреналина мне в ноги и в голову. Я разворачиваюсь, не спеша, и смотрю прямо ему в лицо.

— Не хуй читать мне лекции, я тебе не какая-то там имбецильная студентка, — заявляю я, чувствуя, как злоба стискивает и скручивает мне лицо. — Я, еб ты, знаю район не хуже тебя, мудозвон сопливый.

Он невольно вздрагивает, у него отвисает челюсть. Он не сообразит, чем ответить.

— И даже вдруг если бы я была дурой, какое у тебя ниибацца право пытаться меня учить?

— Учить тебя?

Теперь он пришел в себя и прячет секундной давности шок за деланной задиристостью.

— Ага, напугал меня, чтобы что-то там мне доказать, так ведь?

— Милли — ты о чем, девочка?

Он опускает голову на грудь и выставляет перед собой ладони.

— Ты. И твои ебучие игры.

— Игры? Учить? Уроки? Ты гонишь прямо как будто ты реальная ниибацца коксовая дура. В смысле, у тебя чистая паранойя, дитенок.

— Паранойя?

— Все верно, милая — и я тебе еще кое-чего скажу, ладно? Если бы я не знал, что ты марафонилась коксом так, как ты сегодня, я бы ниибацца ни за что на свете не разрешил бы тебе сидеть у меня и так как ты на нас выебываться.

Он снова откидывается назад, качая головой и стараясь произвести впечатление обиженнного. В ответ я фыркаю.

— А вот теперь сбавь чуток скорость, а — и усвой, что ни одна сука не станет на тебя катить бочку. Я видал, как ты ковыляешь по тротуару, и вид у тебя как у потасканной крэковой блядищи. Кева я не захотел по твоему поводу припрягать, так что я от него отделался и вернулся за тобой. Я волновался за тебя ниибацца, нет? На прошлой неделе девчонку изнасиловали. Тебе это ни о чем не говорит?

Он в отчаянии качает головой.

— И я сам раза четыре превышал скорость, ё. Правами рисковал, чтоб съездить тебя найти, а дождались мы от тебя только хамства.

Теперь в глазах у него обида, настоящая обида..

— И я извиняюсь, что перепугал тебя — но должен был я убедиться, нет? Нельзя же садиться на хвост к девчонке и пугать ее до усрачки, правда?

Я поерзала в кресле. Вот тут я не пойду на попятную. Затянувшееся молчание, нарушаемое лишь звуком моего дыхания. И тогда он подталкивает меня локтем.

— А походка у тебя дай боже, кстати. Почти решил, что ты вышла на работу.

Он опускает голову и игриво проводит пальчиком по моему носу. Мне хочется и дальше злиться на него, но я не могу. Он подхватывает меня за подбородок, заставляя мои губы, вопреки своему желанию, улыбнуться.

— Брось, — говорит он, заводя двигатель. — Давай отвезем тебя домой. Заскочим ко мне, я тебе выдам пару снотворных. У тебя сердце колотится — отсюда слышно.

Нет, хочется сказать мне, вези меня сразу домой, но я пожимаю плечами, позволяй ему везти меня куда хочет.

Машина набирает скорость.

— По-твоему, никто из вас не прихватил мою сумочку?

— Нет, солнце. Насколько я в курсе, нет. Какие-нибудь карточки надо заблокировать?


Дата добавления: 2015-11-14; просмотров: 88 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
11 страница| 13 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.028 сек.)