Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Эшли convertfileonline.com 5 страница



- Зои! – восклицает знакомый голос, и я недоуменно оборачиваюсь. К нам несется Саша. Он хватается руками за голову и громко, протяжно рычит. – Где ты черт подери была?

Не отвечаю. Мутным взглядом осматриваю фонари, коттеджи, машины и вдруг понимаю, что нахожусь около дома Регнеров. Около моего дома. Незнакомец поднимается, сжимая меня в крепких объятиях, затем отпускает и говорит:

- Она под наркотой. - Ну, просто отлично! Поднимаю глаза и испепеляю парня самым ядовитым и недовольным взглядом, на который я только способна. Однако ему плевать на мою реакцию. Он смотрит на Сашу и деловито кивает. – Позаботься о ней. Она не в себе.

Еще лучше. Сжимаю руки в кулаки, собираюсь хорошенько врезать ему по лицу – ведь о лучшем представлении мечтать грех – но вдруг чувствую пальцы на своем запястье, и замираю.

- Что с тобой? Где ты была? – все не унимается Саша. Лицо у него смазанное, а голос жутко испуганный. Он выдыхает и крепко обнимает меня за плечи. – Идем домой, давай. Пошли! Папа с ума сходит. Почему ты не отвечала на звонки? Почему пропала? Хотела свести всех с ума? Ох, поверь, твоего дефиле в кружевном корсете было достаточно!

Незнакомец прыскает. Я вновь бросаю на него свирепый взгляд, но невольно отмечаю, что он чертовски привлекателен в этих темных джинсах, синем поло, и смущенно забываю о том, что намеривалась сказать. Блин! Думаю, думаю, а он, кажется, уже собирается уезжать. Садится на черный байк, игнорирует, прикрепленный к задней панели, шлем, порывисто взводит мотор, разрывая мирную тишину диким ревом.

- Эй!

Его взгляд останавливается на мне. Брови подскакивают вверх. Понятия не имею, что сказать. Пошатываюсь, переминаясь с ноги на ногу, и отрезаю:

- Шлем надень!

Парень лишь скептически морщит лоб. Затем как-то снисходительно покачивает головой и молниеносно срывается с места, оставив меня с чувством пульсирующего недоумения где-то в висках. Поджимаю губы и пьяно шатаюсь.

- Господи, - на выдохе тянет Саша и взводит руки к небу, - какое счастье!

- В смысле?

- Он уехал.

- И что…, - я икаю и дергано пожимаю плечами, - что в этом хорошего?

Брат цокает. Недовольно хватает меня за талию и тянет к дому. Почему-то мне кажется, что я не догадываюсь о какой-то интересной и пугающей вещи, касающейся этого знойного незнакомца, его голубых глаз и черного байка.

- Так что? Я слепая, но не пьяна!

- Что ты несешь? Где вообще была?



- В баре.

- Боже, зачем? К чему все это?

- Ты, правда, хочешь узнать, что такой клуб делал в такой монашке? – я пытаюсь придать голосу свирепые нотки, но выходит как-то слабо. Мысли путаются, и мне кажется, что несу я полнейшую чушь. От того мне ничего другого не остается, кроме как устало положить голову на костлявое плечо Саши и промямлить. – Ничего я тебе не расскажу, пока не объяснишь, что не так с тем парнем.

- Отлично: ты – пьяная, но все равно продолжаешь ставить условия, - язвит парень. С трудом затаскивает меня на первую ступеньку и взвывает. - Господи, Зои, просто переставляй ноги!

Но я не могу их переставлять! Они заплетаются, болят и протестуют! Они хотят оказаться в теплой постели и не двигаться! Сутки!

- Расскажи про парня!

- Он дерьмовый человек. Все. Остальное завтра утром.

- Как же так? На самом интересном месте!

- Боже, да от тебя несет, как он моих носков!

Отличное сравнение. Я вдруг непроизвольно представляю Сашины носки, и мне ничего другого не остается, как, наконец, выпустить то, что давно рвется наружу. Блюю прямо на пороге этого чудесного, зеленого коттеджа моей мечты и вырубаюсь.

ГЛАВА 6.

Я слышу крик, вижу, как лобовое стекло превращается в сотни блестящих, безобразных осколков и вдруг падаю в ледяную воду. Она взрывается под моим телом, раскрывает объятия и тянет вниз. Все ниже и ниже – на самое дно. И сколько бы я не пыталась шевелиться, сколько бы я не пыталась кричать, делать хоть что-нибудь – все тщетно, будто связана я невидимыми силками, к ногам привязан мешок с булыжниками, и тонуть здесь, посреди темноты и холода – неминуемая участь; именно то, чего я заслуживаю. Изо рта уходит последний воздух. Грудь разрывается от ужасной боли. Все тело вспыхивает, начинает бороться, съеживаться, дергаться в истошных судорогах, а кислорода все так и нет. И тогда я все-таки кричу. Изо всех сил. Вода тут же проникает в горло, заставляет меня давиться, кашлять, и мне становится дико страшно от того, что, умирая, я именно чувствую смерть. Маме было так же больно? Она мучилась? Не найдя ответа, я в ужасе распахиваю глаза и вдруг подрываюсь на кровати.

Лицо мокрое. Я прикасаюсь к нему пальцами и начинаю громко, тяжело дышать, будто только что пробежала несколько изнуряющих километров.

- Черт. - Мне жутко больно. Горло до сих пор сводит в судорогах, и я хватаюсь ладонями за шею, вспоминая, как давилась собственным криком. Паршивые кошмары. Даже если ты избавляешься от ужаса в реальной жизни, он продолжает преследовать тебя во снах, лукаво напоминания о том, что живет не вокруг нас, а в нас. В нашей голове.

Спускаю замерзшие ноги с кровати, откидываю в сторону покрывало и вдруг вижу два больших, корявых шрама на правом бедре. Отворачиваюсь и с силой прикусываю губу. Трудно поверить в то, что никакой аварии не было, когда напоминания повсюду. Даже на собственном теле. Мне почему-то жутко хочется сорваться с места, подышать свежим воздухом, выпить ледяной воды, стать под теплый душ. Однако едва я привстаю с постели, как тут же в голове что-то взрывается.

- О, Господи! – я хватаюсь пальцами за лоб и стыдливо распахиваю глаза. Черт! Черт! О, нет! Что я вчера натворила? Постанывая, горблюсь и неуверенно поворачиваю голову в сторону зеркала. – Блин, - вновь вырывается у меня, едва я вижу в тусклом отражении худощавое, взлохмаченное чучело. Даже в такой темноте заметно, что мое лицо смято то ли от подушки, то ли от вчерашних приключений. Во рту неприятный привкус. Я все-таки преодолеваю слабость, встаю с кровати и слабыми шажками тянусь в ванную комнату. Боже, какой позор! Наверняка, я лишь подтвердила, что являюсь именно тем человеком, за которого меня здесь принимают: неуравновешенной, заядлой алкоголичкой, как и моя провинциалка – мать. Рычу и открываю кран с холодной водой. Лицо такое тяжелое, что мне хочется упасть им прямо в мойку! Однако я не считаю это разумной идей и невольно радуюсь, что, наконец, могу рассуждать трезво, а не по-идиотски, как вчера вечером.

- Доброе утро, пьянчуга! – орет голос прямо над моим ухом и, взвизгнув, я подпрыгиваю, ударившись головой о стеклянную полочку. – Тише, тише, так ведь и весь дом разрушишь.

Поднимаю взгляд на Сашу и обижено почесываю лоб, на котором теперь определенно появится небольшой синяк.

- Говори сразу, - хриплю я, - все очень плохо?

- Смотря, что именно ты имеешь в виду.

- Меня ненавидят?

- Прости, но тебя и до этого не особо любили. – Он начинает хохотать, а я недовольно пихаю его в бок. Отличная шутка! За такое хочется не только по животу взрезать! – Ладно-ладно, успокойся. С кем не бывает.

- Со мной, - я стыдливо закрываю руками лицо, - никогда раньше не напивалась. Никогда!

- Успокаивай себя мыслью о том, что ты не напилась, а обдолбалась…

- Замечательно. Просто классно!

- Тебя надули, как резиновую куклу. Ты ведь не сама наглоталась ЛСД.

- Черт, о чем я только думала? – перевожу взгляд на себя в зеркало и вижу бордовые от смущения и стыда щеки. – Все, как в тумане. Я говорила с мужчиной, он заснул, я взяла его коктейль. А дальше…, дальше все закружилось, и…

- Впервые принимала?

- Принимала?

- Ну, наркоту. Никогда раньше не пробовала?

Удивленно скрещиваю на груди руки и отрезаю:

- Вообще-то нет. Что за вопрос? Думаешь, если моя мать работала в клубе, я вместо школы раскуривала кальян со спайсом?

- Нет, Зои, - Саша недовольно закатывает глаза и протягивает мне две вытянутые, синие таблетки. – Выпей. Станет легче. А я имел в виду то, что сейчас практически все что-то пробовали.

- И ты пробовал?

- Я – в первую очередь.

- С чего вдруг? – глотаю таблетки, запиваю водой из-под крана и вновь перевожу взгляд на брата. – Наркота идет в приложении с богатым отцом, шелковыми простынями и элитной школой?

- Не завидуй.

- Еще бы! Ведь именно о такой жизни я мечтаю!

- Сарказм свидетельствует об отсутствии чувства юмора, - так же язвительно парирует Саша и потирает веснушчатый нос. Его волосы растрепаны, под глазами темно-синие круги. Наверняка, он не спал целую ночь. Может, еще и обо мне беспокоился? – По секрету: у меня есть зависимость куда более серьезная. По сравнению с ней, наркота – огромный пустяк. Ясно?

Хмыкаю. Думаю, он шутит, но затем вдруг вижу за тенью улыбки какое-то странное волнение, будто Саша, действительно, не врет.

- Правда? – с любопытством пожимаю плечами. – И что за зависимость?

Брат смотрит на меня пару секунд, и, кажется, вот-вот признается в том, что безумно влечет его и пугает. Однако затем его лицо вновь озаряет вымученная улыбка и, встряхнув плечами, он отрезает:

- Прими душ. От тебя все также жутко несет какой-то дрянью.

- Спасибо. Ты очень мил!

- А чего ты ждала? Вы, мисс-само-очарование-и-что-такой-клуб-делает-в-такой-монахине, облевали мои белые конверсы! Теперь я никогда не буду с тобой милым, уж прости.

Усмехаюсь, вновь стыдливо ворчу и облокачиваюсь спиной о дверцы душевой кабинки: блин, больше никогда не притронусь к алкоголю! Никогда! Что на меня вообще нашло? Только подумать: меня ведь могли изнасиловать. Господи. Еще чуть-чуть и.… Вдруг в моей голове вспыхивает образ голубых, любопытных глаз. Почему-то становится неловко. Я хватаюсь руками за туловище и задумчиво прикусываю губу: кто же это был? Почему помог мне? А я ведь даже не сказала спасибо. Пьяная дура. Хотя, возможно, сразил меня не алкоголь, а сильные руки, мужество, самоотверженность, с которой этот незнакомец сначала вырвал меня из объятий мужчины, а затем и довез до дома. И, конечно, глаза. Черт. Все в тумане, абсолютно все: и лицо того идиота, и сцена, и музыка, и танцы, но эти синие глаза.… Наверно, я сошла с ума.

Саша уходит, а я виновато застилаю кровать. Затем стягиваю волосы в хвост, надеваю второй комплект школьной формы: гофрированную юбку, блузку, узкий жилет, и застенчиво замираю около двери. Смотрю на нее, будто на монстра и нервно прикусываю губу: черт, хочу ли я выходить? Хочу ли видеть осуждение и, возможно, разочарование? Нет, определенно не хочу. Но разве у меня есть иные варианты? Я подставила себя, конкретно подставила. Теперь надо исправиться и, главное, извиниться. Вот только простят ли меня?

Все-таки выхожу из комнаты, нерешительно вскидываю подбородок и вдруг слышу:

- Кость, мой телефон. – Голос Елены. Я недоуменно замираю и бросаю взгляд к себе за спину, в сторону их спальни. – Я забыла его на тумбочке. Слышишь?

Но вряд ли он слышит. В коридоре ни души. И тогда в моей голове внезапно вспыхивает ярко-желтая лампочка: я неожиданно понимаю, с чего могу начать свои долгие и вымученные извинения. Нахожу черный, вытянутый «Блэкберри», глубоко втягиваю в легкие воздух и иду к Елене. Надеюсь, она не накинется на меня с кулаками. Или какое там оружие у питерских жен? Длиннющие когти? Стучусь. Не дожидаюсь ответа, робко открываю белоснежную дверь и застываю на пороге. Идти дальше смелости не хватает.

Елена сидит на табуретном стуле перед высоким, овальным зеркалом. Она красит глаза, аккуратно выводя черные линии над ресницами, и, закончив, встречается со мной взглядом.

- Ты что-то хотела? – низким голосом интересуется она, но не оборачивается. Все так же испепеляет меня карими глазами в отражении.

- Я услышала, что вам нужен телефон, и…, - кладу «Блэкберри» на столик, стоящий прямо около двери, - решила помочь. – Елена не отвечает. Продолжает смотреть на меня, молчать, и тогда я перехожу в наступление. – Я хотела извиниться. То, что произошло вчера…

- Стоп.

- Но…

- Что ты делаешь? – женщина все-таки оборачивается. Недовольно вскидывает ровные, острые брови и дергает плечами. – Ты просишь прощения.

- Да, мне ужасно неловко, и…

- Никогда не перед кем не извиняйся, - вновь перебивает меня Елена. Она встает со стула, нежно-розовый халат скатывается по ее изящному, тонкому телу, и я ошеломленно застываю, встретившись взглядом с черными, карими зрачками полными уверенности, непоколебимости и какой-то напускной опасности, будто эта женщина способна на что угодно, лишь бы не упасть в грязь лицом. – Если ты ошиблась, будь добра – живи с этим. Но не приходи ко мне и не проси прощения потому, что это дико и наивно. Думаешь, все изменится, едва ты покаешься? – Она хмыкает и медленно тянет. – Нет.

- Но мне, правда, жаль. Я поставила вас в неловкое положение.

- Так и есть.

- Поэтому простите.

- Зачем? – Елена подходит ко мне. Останавливается практически перед моим носом и вновь грациозно пожимает плечами. – Ты поступила так, как считала нужным. Это твой выбор. За него не извиняются. И, тем более, уж не прощают. Я могу лишь попытаться понять, к чему ты поступила именно данным образом, а остальное – не моя забота.

Растеряно складываю перед собой руки. Странный разговор, и я понятия не имею, что говорить дальше. Может, просто сорваться с места и выбежать вон из комнаты? Хм, наверняка, это будет выглядеть как-то не очень нормально.

- Вы…, - нервно сглатываю. Не знаю почему, но эта женщина внушает мне ужас, - вы разочарованы?

Елена вдруг снисходительно выдыхает. Она поправляет темные, густые волосы и говорит:

- Возможно, однако, не из-за того, о чем ты подумала.

- Вас не смутила моя поздняя вылазка?

- Нет. Я знала, что так будет. Все знали. Но меня расстроили твои слова. – Женщина возвращается к зеркалу. Садится на табурет и едва слышно отрезает, - я думала, ты сильнее, чем кажешься.

Что ж, это задевает куда больше, чем все сказанное ранее. А, может, я просто разделяю ее мнение, и тоже недоумеваю: когда это я стала такой слабой; когда решила, что бежать от проблем – единственный выход.

Хочу уйти, как вдруг Елена восклицает:

- Подожди. Раз уж мы встретились и даже перекинулись парой слов…, - она кривит губы и вновь оборачивается. – Во-первых, твоя одежда.

- Что с ней?

- Ее нет. То, что ты носишь – нужно срочно сменить. – Она не поясняет почему, а я не бросаюсь спорить, ведь знаю, в чем дело. – Во-вторых, уроки. Я говорила с директрисой, она записала тебя на дополнительные занятия по высшей математике, французскому, литературе и обществознанию. Будешь посещать их в зависимости от основного расписания.

- Как скажете.

- И, в-третьих, благотворительный вечер Школьного Фонда Искусств. Это традиционное мероприятие, на которое приглашаются те семьи, что числятся в профсоюзном комитете и регулярно жертвуют деньги на развитие и рост лицея. – Она кивает. – То есть мы.

- И я?

- И ты. Предупреди Сашу. Он, наверняка, как всегда решил забыть и исчезнуть. Скажи, в этот раз я лично поведу его за руку. Как на первое сентября.

Она кивает, вновь поворачивается лицом к зеркалу, а я медленно выхожу из комнаты. Итак, отлично, из школы меня не выгнали. Интересно, почему? Еще более интересно, что я буду делать на благотворительном вечере, не имея ни гроша в кармане? И куда интересней, почему же Елена не сожгла меня презрительным взглядом и не выкинула из собственного дома к чертовой матери? Ладно. Будем считать, что мне дали второй шанс.

Я спускаюсь по лестнице, постанывая то ли от головной боли, то ли от коликов в боку: тот урод оставил парочку хороших синяков на моей талии, как вдруг вижу Константина. Он тоже меня видит и тут же, молниеносно, сводит толстые, густые брови в одну линию. Почему-то вспоминаю слова Елены и решаю не извиняться. Раз здесь такие правила, буду их соблюдать.

- Рад, что ты цела, - цедит отец и скрещивает на груди руки. – Голова болит?

- Немного.

- А что-нибудь еще?

Наверно, он имеет в виду совесть, так что я тяжело выдыхаю и киваю:

- Да, я оплошала.

- Ты ушла! Попросту сбежала! – скорее всего, в подобных ситуациях он никогда еще не был, потому что лицо у него удивленное и шокированное. – Зои, ты села на мотоцикл и укатила с незнакомым байкером! Вечером! Совсем одна!

- Издержки подросткового максимализма, - неохотно предполагаю я. – С кем не бывает.

- Это неправильно.

- Наверно.

- Впредь так не делай.

- Хорошо.

- Все? – он пожимает плечами. – Ничего больше не скажешь?

- А что еще я могу сказать?

Константин опускает руки. Смотрит на меня именно разочарованно, именно выражая ту эмоцию, которую я ожидала увидеть. И вдруг, вздохнув, отрезает:

- Извинений было бы достаточно.

Он уходит, а я так и стою с открытым ртом, едва сдерживаясь от безумного порыва удариться головой о стену! Что за бред? Он ждал извинений? Тогда какого черта Елена их терпеть не может? Отлично! Просто замечательно.

Мы приезжаем в школу за пятнадцать минут до начала уроков, и я спокойно выдыхаю, обрадовавшись, что не буду вновь выслушивать тираду от директрисы насчет опозданий и тотального неуважения к старшим. Мы проходим около стенда с объявлениями, листовками, расписанием занятий, и я вдруг с любопытством останавливаюсь. На доске фотография рыжей, улыбающейся девушки с кольцом в губе и сильно, накрашенными глазами. Вокруг снимка множество приклеенных маленьких листочков с пожеланиями, словами поддержки, и мне становится жутко неловко. Похоже на мемориал.

- Кто это? – легонько пихаю Сашу в бок. – Неужели ее больше нет?

- Сложно сказать. Лиза пропала в позапрошлом месяце. С тех пор, что только ее родители не делали. Бесполезно. Тело так и не нашли.

- Тело? А что, если она просто сбежала? Внешность у нее дерзкая, это кольцо и глаза...

- Не думаю. Она неплохо училась, постоянно развлекалась на внешкольных вечеринках, а уходить ведь надо от чего-то, правильно? Просто так никто не исчезает.

Странно. Целый коттеджный город из богатых толстосумов, и никто не смог организовать серьезные поиски? С трудом верится. Возможно, я начиталась остросюжетной литературы, но интуиция мне подсказывает, что в таких местах люди находят все, что, действительно, ищут. Получается, Лиза не так уж и сильно нужна жителям этого райского местечка. Или же кому-то просто выгодно ее отсутствие.

- Я тут понял, что ничего о тебе не знаю, - внезапно протягивает Саша, и я растеряно вскидываю брови: интересное замечание. – Стоит это исправить.

- И каким же образом?

- Просто… поговорим, - неуверенно усмехается парень и потирает сонные, красноватые глаза. – Не знаю, как это должно происходить между сводным братом и сестрой…

- Определенно, неловко.

- Точно. Значит, встретимся на большой перемене и попытаемся узнать друг о друге что-нибудь интересненькое. Звучит заманчиво!

- Ага, например, какой твой любимый фильм, любая книга….

- Любимая поза в сексе…

Я толкаю Сашу в бок и закатываю глаза к потолку: великий шутник. А мне еще что-то рассказывал про сарказм и его разновидности. Возможно, это напускное, но я определенно влюблена в легкое отношения парня к жизни. Бороться с проблемами через улыбку – самый классный способ, и отнюдь не все на такое способны. Мне проще закрыться в себе, выстроить стены, абстрагироваться и не вылазить наружу. Саша же совсем другой, и я бы хотела перенять у него этот странный, надуманный оптимизм. Кажется, идти по жизни и улыбаться гораздо приятнее, чем горбить спину и изнывать от одиночества. Надо взять на заметку.

Мы прощаемся возле гигантских розалий. Я провожаю брата взглядом, поправляю ремень сумки и только делаю один шаг в сторону, как тут же оказываюсь прижатой спиной к ледяной, твердой поверхности стены.

- Доброе утро.

Поднимаю взгляд и едва сдерживаюсь от порыва заорать во все горло, однако застываю, увидев легкую, опасную улыбку, копну густых волос и знакомую уже мне тонкую зубочистку в белоснежных зубах.

- Я не хочу опоздать, - выпрямляюсь и пытаюсь выглядеть решительно, словно не боюсь этого парня и не мечтаю сейчас сорваться с места и унестись как можно дальше. Однако вряд ли мой голос внушает ему опасность. Вместо того чтобы отойти в сторону, Дима лишь подходит ближе, и я чувствую запах сигарет, исходящий от его дорогой одежды.

- Не хочешь меня отблагодарить? – мурлычет он.

- Корсет мог бы отыскать получше.

- Опять лжешь. Я же видел, как тебе понравилось дефилировать в нем.

- Ты ошибаешься.

- Я редко ошибаюсь. – Дима разминает плечи и оценивающе пробегает по мне взглядом. Останавливается где-то на бедрах, хмыкает и тянет, - какое на тебе будет платье?

- Что прости? - Наши глаза встречаются, и я буквально ощущаю, как внутри сжимаются все органы. Мне определенно не нравится этот человек. Я чувствую, он хочет от меня того, что я не смогу ему дать, и это сводит с ума, безумно пугает, ведь всем известно: Дима берет все, что желает, без проблем и без разборов. – Какое еще платье?

- Которое ты наденешь на благотворительный вечер. Пусть оно будет нежно-розовым.

- К счастью, тебя это не касается.

- Мы идем вместе.

Я едва не давлюсь собственным удивлением и ужасом. Что? Вскидываю брови и неожиданно для себя усмехаюсь.

- Нет. Это вряд ли.

- Вряд ли бы ты осталась в школе, если бы я не поговорил с директрисой, - холодно чеканит парень и тут же улыбается, будто способен и радоваться и злиться одновременно. – А вечер не обсуждается.

- С какой стати? – теперь я действительно чувствую ярость. – Я не хочу идти с тобой!

- Зато я этого хочу.

- С чего вдруг? Ты же собирался стереть меня в порошок, - я язвительно вскидываю брови и решительно подаюсь вперед, - что изменилось?

Дима игнорирует мое недоумение. Вынимает изо рта зубочистку и шепчет:

- Ты сделаешь так, как я скажу. Ты должна мне.

Меня буквально трясет от его уверенности, от его невозмутимого голоса и самодовольной улыбки. И вместо того, чтобы согласиться и продлить себе жизнь, я вновь рычу:

- Катись к черту.

Срываюсь с места, однако затем охаю и грубо отпружиниваю назад. Парень нависает надо мной будто грозовая туча, но на сей раз я не вижу в его глазах былого самообладания. Одной рукой он преграждает мне путь, другой – хватает подбородок. Он сжимает его так сильно, что мне становится больно, и я испуганно вскрикиваю.

- Отпусти!

- Ты портишь себе жизнь, маленькая лгунья. Не рискуй так, иначе мне придется изуродовать твое милое личико.

- Я не боюсь тебя.

- А стоило бы.

Дима грубо выпускает мой подбородок из оков, и я так сильно ударяюсь головой о стену, что стискиваю губы. Ошеломленно наблюдаю за его невозмутимой, кривой улыбкой, и упрямо сдерживаю истерику. Все в порядке. Он тебя не тронет. Он не посмеет. Но внутри буквально сгораю от страха. Боже, что это было? Парень уходит, удаляется, изящно переставляя ноги, а я так и стою прижатая к стене, соображая, что же мне теперь делать. Сменить школу? Черт! Черт! Протираю руками вспотевшее лицо и с силой прикусываю губу. Никогда не думала, что есть люди похуже накаченных наркоманов и заядлых алкоголиков. Видимо, от отребья отталкивает внешность, а от людей, подобных Диме – природная натура. Если первые обязаны скатиться вниз благодаря своей бедности и нищете, то вторые - осознанно выбирают тот или иной способ существования. И факт, что Дима полностью отдает себе отчет во всех своих поступках, не просто пугает, он повергает в безумный ужас, ведь отыскать кого-то хуже психа, прекрасно понимающего, что никто не сможет ему ничего сделать – вряд ли получится.

Я врываюсь в кабинет литературы со звонком. Евгений Петрович кивает, чтобы я как можно быстрее уселась на место, а затем говорит на весь класс:

- Мы становимся крепче там, где ломаемся. Чьи слова?

- Пушкина, - смеется кто-то с задних рядов.

- Еще варианты?

- Толстого?

- И снова промах. Автору присудили Нобелевскую премию по литературе! Сам писатель не смог присутствовать на вручении, но, тем не менее, зачитывалась его лекция, в которой говорилось, что «творчество – это в лучшем случае одиночество».

- Хемингуэй, - неохотно отрезает женский голос со второй парты, и я удивленно вскидываю брови. Миловидная блондинка – та самая, что талантливо вешала мне лапшу на уши в душе – пожимает плечами и повторяет, - Эрнест Хемингуэй. «Некоторые книги незаслуженно забываются, но нет ни одной, которую бы незаслуженно помнили».

- Отлично, Софья! – радуется учитель. Он гордо кивает и с интересом осматривает весь класс. Глаза у него бешено бегают от одного ряда к другому, выискивают провинившихся, и вдруг внезапно останавливаются на мне. У меня в желудке все скручивается. Я буквально интуитивно ощущаю нечто не особенно хорошее. – В начале карьеры Эрнест не был популярен. Он всего лишь неплохо писал и горячо мечтал о славе. В конце концов, Хемингуэй, сам того не ведая, воспользовался замечательным советом Антона Павловича Чехова: краткость сестра таланта! То есть: чем меньше слов – тем лучше! Вот, например, Зои, - непроизвольно сажусь выше и выпрямляю спину, - опиши Софию одним словом.

- Одним?

Блондинка поворачивает ко мне свое идеально-ровное, ангельское лицо и пожимает плечами: мол, давай, рискни. А у меня как назло в голове вертятся лишь едкие замечания, по типу: ненастоящая, лживая, искусственная, сделанная, подлая. Я неуверенно откашливаюсь, пытаясь выиграть себе хотя бы пару секунд, туго соображая, что же такое можно сказать о человеке, едва его зная, но уже успев тотально в нем разочароваться.

- Возможно…, - нервно прикусываю губу. Будь вежливой, Зои. Не стоит при всем классе обзывать блондинку лживой лицемеркой или пустоголовой дурой, - возможно, начитанная?

- Интересно, - кивает Евгений Петрович. – Принимается! Теперь твоя очередь, София. Опиши Зои одним словом.

Девушка особо долго не думает. Поправляет медовые, густые волосы и восклицает:

- Чужая.

По классу проносятся одобряющие возгласы, посвистывания, и я задето хмыкаю, изо всех сил стараясь скрыть в себе эмоции и не выставить на показ дикую обиду. Смотрю на довольную блондинку, вижу, как она снисходительно пожимает плечами, мол, извини, и буквально сгораю от желания хорошенько врезать ей прямо по идеально-загорелому лицу. И вроде, что такого в этом безобидном прилагательном? Это ведь даже не ругательство, не едкость. Но меня будто кольнули в самое сердце. Приходится пересмотреть свои взгляды на многие вещи, и прежде всего на то, что миловидная София, прекрасное, чудное создание с медовыми волосами и длинными, пышными ресницами - не такая уж и пустоголовая блондинка, как может показаться на первый взгляд. Несмотря на внешность, она отлично соображает, и сумела вывести меня из себя, сказав лишь одно крошечное слово. Точный выстрел.

- Тише, тише, - командует учитель. Он широко разводит руки в стороны и коварно прищуривает серые глаза, - это еще не все! Теперь я предлагаю каждому из вас написать на листочке лишь одно слово. Одно! Пусть оно выражает то, что вы сейчас чувствуете. То, что волнует вас или гложет. Станьте поэтами на несколько минут, - он раскладывает разноцветные листочки на парты и воодушевленно улыбается, - представьте, что от данного слова зависит все ваше настроение на дни, недели вперед!

- И что мы за это получим?

- Вы получите незабываемые впечатления, - саркастически отвечает на чью-то реплику Евгений Петрович и плюхается на кожаное, учительское сидение.

Кладу перед собой синий квадратик, достаю пинал и задумчиво осматриваюсь: интересно, только я понятия не имею, что писать? Прикусываю кончик ручки и тихо вздыхаю. Класс просторный, светлый, с огромными, стеклянными окнами во всей мой рост, но я все равно не могу нормально дышать. Такое чувство, будто после приезда я разучилась вдыхать полной грудью; словно после смерти мамы, кислород потерял всякую ценность.

Через несколько минут Евгений Петрович собирает у нас листочки и довольно тасует их, будто с десяток лет является самым заядлым картежником Санкт-Петербурга. Затем он облокачивается спиной о стол и внезапно говорит:

- А теперь самое интересное. – Его пальцы переворачивают первый розовый квадратик, и я буквально чувствую, как вся моя кровь приливает к лицу. Господи, неужели он собирается читать их вслух?! Черт! – Математика? Очень интересная заметка. Да-а-альше, танцы. ЕГЭ. Нирвана. Надеюсь, вы имели в виду группу. Тачка. Сестра. Карибы. Пенис – хм! О, а тут у нас что? – учитель широко улыбается и показывает всему классу, нарисованное на листочке кривое сердце. – Осторожно, кто-то среди вас безумно влюблен! – Ребята смеются. Я тоже усмехаюсь, однако не выпускаю из пальцев края стула. Так и тянет сорваться с места. Боже, о чем я только думала? Надо было написать какую-нибудь чушь, как, впрочем, все и сделали! Блин! Смотрю на то, как учитель переворачивает очередной листочек, на этот раз синий, и слышу, - мама.

У меня земля из-под ног исчезает. Я растерянно хмурую лоб и пытаюсь выглядеть как можно проще, однако, уверена, каждый из одноклассников понял, кому именно принадлежит данный тупой квадратик. Черт!

- Лето. – Откашлявшись, восклицает Евгений Петрович. Я благодарна ему за то, что он не акцентирует внимания и продолжает пытку, иначе мы бы так и сидели в тишине, до конца этого чертова, треклятого урока. – Бугатти. Еще один Бугатти. – Два коренастых парня, гогоча, пожимают друг другу руки. – Экзамены. Самоубийство – притворюсь, что этого я не заметил. ТВ. Диета. Одиночество…


Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 30 | Нарушение авторских прав







mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.033 сек.)







<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>