Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Ничего личного. Только секс. 4 страница



Он серьезный? Он не трахает тебя, крошка? Он верующий? Он верит в то, что к богу мож­но приходить по воскресеньям, да? А в прочие дни недели можно доставать спинной мозг из младенцев? Хочешь, я расскажу тебе о верую­щих, сладкая? О милой компании верующих, с крестиками на крепких шеях, которые вынима­ли из маленьких-маленьких девочек и мальчи­ков всякие ненужные детальки?

Не хочешь об этом? Почему вы все отверну­лись и зажимаете носы? Ведь как раз об этом и надо. О спинном мозге и невинных почках мла­денцев, ха-ха-ха. Отлично, сладкая, будем трепаться о высоком. Я же вижу, чего тебе надо на самом деле.

Ты пахнешь похотью, крошка.

Кажется, на улице какие-то ушлепки подби­раются к моей машине, греют носы о тониров­ку. Я даю гринов охраннику, чтобы он им вста­вил пиздюлей. Как меня достали эти нищие дети гор! Но ведь я обязан любить людей, черт побери, о-бя-зан! Какой мудак придумал, что на­до их любить?..

Еще час говорили о литературе в целом. По­том о Тарантино, о Никасе Сафронове, о музы­ке Уэббера. О финской фотовыставке, о лазер­ной эпиляции, о модном показе. Зачем мы повторяем имена, милая? Это такая мантра, да? Всем так нравится повторять звуки, звуки скла­дываются в имена. Не проще ли повторять омммммммм? Ты закуриваешь интеллектуаль­но, в твоих глазах блестит огонек свечи. Той свечи, с которой я буду капать воском тебе на голую грудь. Ты повторяешь умные звуки: «Сна­чала были Камю и Сартр. Голдинг, Борхес, Мар­кес. Потом Керуак, Уэлш и Паланик...»

Это круто. Я больше не хочу ничего слы­шать о твоем муже. Я всего лишь мечтал о вза­имном. Но оно не состоялось. Я слишком ма­ленький. В двадцать один год еще не положено взаимно. В двадцать один год положено, чтобы тебя постоянно наебывали и кидали, как по­следнего доверчивого мудака,

«Точно в противовес им, у нас появились Елизаров, Сорокин, Козлов, Пелевин... на со­вершенно иной орбите вращаются Робски и Ми­наев...»

Я киваю, заказываю тебе еще кампари и тирамису и думаю о твоей заднице. Насколько она разработана. Внезапно я загадываю себе смешную задачку. Если ты выслушаешь и не уйдешь, облив меня кофе, значит — мы уже не расста­немся. Лапочка. Ты продолжаешь хвалить кого-то из этих мудаков. Кажется, великого и ужасно­го Дэна Брауна.

Я достаю нож, выстреливаю узкое лезвие.

—Сейчас я порежу тебя. Вероятно, вырежу на твоей белой коже какие-то знаки. У тебя ос­танется шрам.



—Ты садист? — Она даже не напряглась.

—Нет. Я тоже хочу стать поклонником Дэна Брауна, как ты. Когда я тебя порежу, ты пропол­зешь сто метров, повсюду оставляя загадочные послания для милиции и родственников.

Я захлопываю нож. Лапа хохочет. У нее боль­шой красивый рот.

—На кого ты такой злой, Женя?

—Не называй меня Женя. Пожалуйста, ни когда не называй.

—Где твои родители, Джим?

—Мой папуля — тоже очень серьезный и ве­рующий человек. Я не видел его давно, но часто слышу. Моя бывшая мамуля в поисках люстры и веревки.

«Что ты сказал?! Повтори, в поисках чего?!»

Не бери в голову, милая. Бери сама знаешь куда. Она снова хохочет, немного истерично. Снова пытается говорить о книгах. Лапа, орби­ты этих замечательных графоманов ни хрена не пересекают орбиты стомиллионного населе­ния страны. У нас всего шестнадцать милли­онов, кажется, имеют загранпаспорт. Это не­простой вопрос, есть ли жизнь за МКАДом, милая.

Какие, в жопу, книги?

Чуть позже.

— У тебя есть дети? — спросил я.

Ее капельку перекосило. Совсем капельку и не совсем перекосило. Так, вроде перчинку в су­пе поймала.

—У меня был ребенок, но... он умер.

—Ладно, замнем. Извини.

Мне показалось — Лапа хотела сказать о ре­бенке «она». Просто показалось, ничего сущес­твенного. Впрочем, разве бывает что-то несущественное? Нам важна любая зацепка, Ватсон.

—Ничего,— ее губы снова стали влажными.— Это все в прошлом.

Чуть позже. Она смотрела обволакивающе. Спросила:

—О чем ты думаешь?

—О твоих губах,— сказал я.

—О моих губах?!

—Да. Я думаю, как было бы вкусно целовать попеременно то одни твои губы, то другие.

—Ой... Если бы это сказал два часа назад, я повернулась бы и ушла.

—А теперь... ты хочешь услышать дальше? Прибегает скучная девочка с подвядшими цветами. Я покупаю весь розовый букет, она алчно вспыхивает. Я велю ей поставить розы в кувшин, а мне принести другой цветок. Я дарю Лапе дельфиниум. Он искрит лазурной россы­пью, нераскрывшиеся бутончики невероятно Эротичны... так и тянет поймать каждый губа­ми, как твердый сосочек ее груди, и покатать во

Рту-После я подарил ей амарилис. Он острый, гордо-страстный, напыщенный... Он похож на сухопарую вдову, пришедшую к обрыву. К ней страшно подойти, еще страшнее — обнять ее тонкие бедра, но после не оторваться, ха-ха-ха... Язык цветов — это язык женского тела... Я так думаю.Продолжаем корректные деловые перего­воры.

—Тебе нравится, когда вылизывают пальчи­ки на ногах?

—Не знаю... Наверное.

—Тебя когда-нибудь привязывали верхом к стулу?

—Нет... А как это — верхом?

—Мне кажется, такой восхитительной жен­щине, как ты, непременно понравится... Кста­ти, тебе нравится, когда я делаю вот так?

—Да... Ой, с ума сойти. Не надо, люди смот­рят...

Но я еще некоторое время делал так.Чтобы она вечером в постели думала обо мне.

Гораздо позже, когда я снял с тебя повязку, ты задала тот же идиотский вопрос, что и Жанна. Почему у тебя такие странные книги, Джим? Разве это так интересно — копаться в учебниках по квантовой механике? Ах, крош­ка, ты сумела прочитать название учебника, это уже героизм.

Так вот. Я объясняю тебе, хотя тебе кажется, что к нашим делам это не относится. Ты ошиба­ешься, сладкая. Знаешь, что сказал доктор Бом, когда его спросили, какого хрена он проводит все эти нелепые эксперименты со светом? «Воз­можно, они означают,— сказал д-р Бом,— что в этом мире все взаимосвязано, поэтому любое событие вызывает повсеместный отклик».

Ты не въезжаешь, блонда? Может, нам стоит курнуть гаша, и тогда ты сумеешь хоть немного заглянуть в тоннель моей реальности? Ты дума­ешь, что физика — это набор буковок? В лучшем случае, это гребаное яблоко с дерева гравита­ции, о котором тебе пропилили ушки в школе. Ни хрена подобного!

Как тебе мой гаш? Ты боишься, ты трясешь­ся, нет?

—Откуда у тебя столько денег, Джим? Ой, из­вини, я не должна была спрашивать. Прости.

—Я занимаюсь физической магией, Лапа.

—Физикой? Ты работаешь в госструктуре, да? Какой-то закрытый институт?

«Закрытый институт у меня в башке, сладкая».

—Джим, почему у тебя в квартире нигде нет ни одного фото?

—Мне достаточно фотографий американ­ских президентов. Хочешь, покажу? Они такие зелененькие.

Она хохочет.

—Джим, скажи мне заранее, когда я тебе на­доем. Не бросай меня внезапно, ладно?

«Обычно бросают меня, блонда».

—Неужели нет даже фотографий родителей?

—Иногда я вижу затылок папули. Мне доста­точно.

—Ты... ты не слишком к нему привязан?

—Ты когда-нибудь слышала о теории нело­кальных взаимодействий? — Я задаю вопрос из вежливости. Чтобы у нее было время умно на­хмурить лоб.— Ну, хорошо. А про шаманов вуду ты слышала?

Естественно. Эти звуки ей поверхностно зна­комы.

— Так вот, теория нелокальных взаимодей­ствий объясняет, как шаманы вуду наводят порчу. Поэтому у меня нет и не будет фотографий. Если тебе будет интересно, я как-нибудь объясню.

Как мне ей объяснить, что глупому Джиму за­прещено смотреть на фотографии? А разве на­до ей это объяснять? Разве она вдохновится рас­сказом о том, как маленький Джим впервые в... неважно, в сколько лет, засмотрелся в криминальной хронике на фото одного ублюдка, на­ходящегося под следствием, и в ту же ночь того ублюдка нашли мертвым в предвариловке, и ни­каких следов насилия? А чуть позже Джим око­лачивался у папули на работе, точнее — возле работы, поскольку внутрь попасть невозможно, и там висел плакатик типа «Их разыскивают...»

Так вот, Женечка так долго читал про непри­ятных молодых людей и заглядывал в их свиные и шакальи личики, что у бедненького подростка пошла кровь носом, случился обморок, и прибе­жали люди в белых халатах... Собственно, с этих людей все и началось, поскольку в ведом­стве, где служит папуля, даже простая медсест­ра — это не просто медсестра. Они сказали: «Ре­бенок перевозбудился, ребенок испуган, но ничего страшного, все пройдет...»

И папина встревоженная физиономия, нави­сающая сверху, его жесткие глаза. Тогда папа еще не говорил с сыном о бабушке и о маме, не говорил, но предугадывал и очень боялся, что расстройства психики передадутся его малышу. Папочка тогда любил Женю, он любил его, вне сомнения.

И был крайне изумлен, когда люди в белых халатах вернулись и позвонили ему по домашне­му номеру. А потом постучали в дверь. И одно­временно позвонил папочкин начальник и по­просил, чтобы Женечку осмотрели вторично.

«Большое спасибо, но с сыном все в порядке. Мы были у врача...»

«Тем не менее»,— отрубил начальник. И вы­звал папулю к себе. Что там происходило, в ка­бинете со спущенными шторами, Джиму точно неизвестно. Известно одно — почти одновре­менно обнаружили трупы трех находящихся в розыске рецидивистов. «С моим сыном все в порядке...»

—Нет, Лапа, тебе это будет неинтересно,— заявляю я.

—С тобой мне все интересно, Джим. А ты совсем один живешь в этой громадной квар­тире?

—А что такое?

—Нет... мне показалось. Когда я шла из ван­ной, мне показалось вдруг... что я иду слишком долго. И что кто-то смотрит в спину. Сколько здесь комнат, Джим?

«Ты можешь заходить всюду, но не трогай этот маленький ключик, милая женушка, ха-ха-ха...»

—Лапа, я живу с девушкой. Я тебе говорил.

«Нет, мне почудилось... Мне в начале показа­лось, что ты очень похож на одного человека. Но теперь я вижу — вы слишком разные, совсем раз­ные... А в первый момент я даже чуть не вскрик­нула...»

Лучше бы ты вскрикнула, сладкая. Лучше бы ты заорала. Но ты этого не сделала.

И наш треугольничек начал сжиматься.

Жанна

...Маму Надю мне было жалко, видеть плохо стала, нога еще болит, зато брат ее квартиру по­лучил, в другом районе, почти у озера и ближе к Петербургу. Сад целый теперь есть, деревья, эх, жаль, братик не дожил. Он бы в деревне точно поправился...

—Тетя Зоя, а где моя настоящая мама?

—И не стыдно тебе, наглые твои глаза? Тебе что, с Надей плохо живется, а? Ведь разбивает­ся ради тебя в лепешку.

—Тетя Зоя, я в Петербург уеду...

—Да кому ты там нужна, со своим лбом кри­вым? Мамочку искать? Бросила она тебя, в род­доме бросила.

—А мама Надя говорит, что не бросила! Ма­ма Надя говорит, что я там почти померла, и по­этому...

Померла. Почти померла. Мама Надя знает правду, но никогда не рассказывает одинаково. А на озере хорошо так, тепло так, и Надин брат рыбу возит. Я на вечере пела, из клуба приходи­ли, Гарик звал к ним в ансамбль... Гарик застав­лял пить из бутылки, стошнило, по губе ударил, плакала, правда, прощения просил. А Людка с ним спала, с Гариком, прямо рядом, я слышала, как спят, страшно...

А Маргарита толстая, завуч, говорит, не взду­май тут застрять, получай образование, что на станке крутиться, к сорока наживешь болячки. По­давай документы в нормальный вуз! Она сказала, Маргарита, устрою в Питер, в общагу к нам, как иногороднюю, а мама Надя сказала — убью, если родишь, иди куда хочешь, дрянь неблагодарная...

Влипли мы, короче. Там еще инспекторша была по несовершеннолетним, глаза красные. Ну, и зачем вы туда полезли? Нас всех вчетве­ром забрали в пикет, я от страха чуть не удела­лась, а Катька и другие смеялись, подумаешь — овощебаза, три огурца гнилых спиздили... Мама Надя тогда сказала: «Правда, надо тебе, дурехе, в Питер, иначе сгниешь тут, рыбка моя».

Мне теперь смешно, ага. Потому что я обжи­раюсь киви. Я сижу с закрытыми глазами перед зеркалом, в своей тепленькой уютной спальне и смотрю в зеркало на себя. Третьим глазом смот­рю. Я — уродка.

Позади болтается на крюке бабушка Джима. С высунутым языком, на ней платьице в горошек. В веселенький, блядь, горошек. Так я себе ее представляю, чтобы ночью было не слишком страшно. Потому что, когда он не ночует дома, я трясусь. Иногда Джим исчезает, не предупре­див. Он говорит, что ничего плохого не случит­ся. Потому что просто так ничего не случается.

Я думаю. Думаю. Я кричу. Блядь, Джим, ну хер с ней, с Лапой... делай что хочешь, давай жить вместе, ты же добрый, только не выгоняй меня...

Для примера. Когда любишь, хочется, чтобы человеку, которого любишь, было хорошо. Со­гласны? Иначе какая же это Любовь... А часто бывает, что этому самому объекту любви хоро­шо и в других объятьях — вот приходите вы до­мой, а объект в постели с соседкой, и им тааак зашибись, и без вас, в общем-то, клево. Да, есть, наверное, продвинутые пары, в которых групповуха — обычное дело. Но большинство дамо­чек все же устроит скандал с битьем посуды.

Джим ржет. Он говорит, что если у них любофф, должно быть иначе — девушка должна ис­кренне порадоваться, ведь Любимому так хоро­шо. Ага, блядь, то-то мне зашибись. Ну, допустим, я резво стану продвинутой и, увидев своего парня с соседкой, с радостью прыгну к ним в постель. А если милый Джим передумает?

Скажем, объект вдруг заявляет: айн момент, ты куда прешь, кобыла? Нам и так не херово, мы теперь будем жить с Лапой вместе — она теперь моя любимая жена. В этой ситуации — не будет обидно, не будет ревности, боли и прррочей ху-еты? Коли не счастлива до визгов за своего мальчика, значит, не было Любофффи...

Как это мило.

Мне жутко. Опять в этом чертовом коридоре пропадают углы. Я бегу с закрытыми глазами, ста­раясь не касаться правой стены, потому что там...

«Сколько комнат в этой чертовой хате, Джимми?»

Я так люблю посапывать, уткнувшись носом в тебя. В то место, под шеей, где навстречу бьет­ся горячая жилка. Когда ты уверен, что я засну­ла, ты внезапно открываешь глаза. Ты долго смотришь вверх, затем — на меня. Мне не нуж­ны глаза, чтобы ласкать тебя, милый. Мне хва­тает моего уродства.

Мамочка бросила меня в роддоме, увидев из­уродованный кривой лобик. Мамочке сказали, что я безнадежна, что я наверняка — идиот...

Ты долго смотришь в потолок, Джимми, по­том ты куришь и скрипишь зубами. Ты уходишь в кабинет, к окну. Я знаю, что ты там делаешь, любимый. Ты считаешь окна напротив. Напро­тив — кухаркина комната, моя спаленка, окно коридора и еще одно... или не одно? Я теряю сон, когда тебе плохо. Что делает человек, кото­рому плохо? Он зовет маму. Я зову маму уже сем­надцать лет. Ты никогда не зовешь маму, котик.

«За что ты так ненавидишь предков, милый?»

Тебе плохо слишком часто.

Ты шизанулся, зверюга? Почему ты сорвал со стены все мои снимки? Кто их мог увидеть, кроме тебя, любимый? А твоя мамочка — разве она недо­стойна хотя бы одной фотографии на память?

Я колочу кулаками в дверь этажом выше. Ко­лочу, пока дверь не проваливается внутрь. Спи­на соседа Витеньки качается в полумраке. Он определяет меня по стуку шагов. Витенька на­половину мокрый — чинил кран. У него очеред­ная печаль. Он показывает мне рваную книжку какой-то докторши Семеновой. У Витеньки серь­езные траблы...

Он говорит и набивает мне папироску. Я да­же не могу смеяться.

«...Тут, короче, я решил оздоровляться. Очи­щаться я решил. В смысле — по системе Семено­вой. Чтобы половая сила и все такое, гы. Клиз­му одним словом, ага. Жанка, чай будешь?.. А накануне вдруг звонит мне ЖЭК. Жилконтора в смысле. И говорят трезвым таким басом — это вы заказывали столяра, чтоб стекло вставить?

Я им отвечаю — точно, мы. Только это месяц назад было. Жилконтора икает, мать их, и гово­рит — завтра утром ждите. Но мы сперва позво­ним. Жанка, я обрадовался, не стал отказывать­ся. Вдруг и вправду придут окно менять? Утром встал и, пока желание не пропало,— сразу к делу. Разыскал эту самую грелку... двухлитровую. За­думался — какую воду-то лить? Вопрос деликат­ный, не у всякого спросишь. Позвонил вам, вниз. Никто не берет. Решил позвонить одно­класснику, мы с ним с четвертого по восьмой класс дружили. Вместе за женской баней под­глядывали, письками мерились, короче — чел надежный. Кремень.

Поймал его удачно. Привет, говорю, ты не в курсе, в клизму кипяток или сырую воду можно? Он обрадовался так, Жанка. Ты не поверишь, как можно, оказывается, порадовать человека клиз­мой.

— Слышь, брателло,— кричит,— я щас на сове­щании, у меня финны сидят, алкаши тупые, но я тоже хочу в этот подпольный клуб. Я о нем мно­го слышал; это правда, что там крюки на стенах?

Вот так, Жанка, гы. Повесил я трубку, коро­че. Тебе сахара надо? Ой, а хочешь кулич? Кулич вон, с пасхи остался, клевый... Короче, решил я, что сам справлюсь. Налил воды полную грел­ку, присоединил, короче, кишку с насадкой... Лег на пол, штаны снял, грелку держу в руках. Чувствую себя полным кретином. Насадка в попу что-то не пихается. Вспомнил про крем. Из кремов нашелся диклофенак, апизатрон и тональный. Выбрал тональный. Как рекомен­дует Семенова, намазал насадку, стал мягко пи­хать себе в зад. Ощутил тяжкую долю педерас­тов. Блин, думаю, куда ж ее подвесить, чтоб, значит, вода вниз текла?..»

—Витенька, замолчи,— умоляю я.— Ты шиза­нулся. Я уже не могу смеяться.

—Так ты же не смеешься,— удивляется он.— А где Женька-го? Опять шляется? Вы бы сдали хоть одну комнату, все веселее стало бы. Вот я сдал, здорово. Каждую ночь трахаются...

—Он нашел себе взрослую тетку.

—Кто, Джим?! Быть не может.

—Может.

—Зачем ему взрослая, когда есть такая ягод­ка, как ты?

—Витя, у тебя не бывает так — утром про­снулся, и нет причин жить?

—Жанка, мне кажется, тебе пора с гашем за­вязывать. Ты ничем серьезным не балуешься?

—Ты снова стебешься надо мной.

—Жанка, в твоем возрасте почти все девоч­ки и мальчики любят помечтать о смерти.

—А в твоем — уже не любят?

—В моем — уже любят жить.

—А как жить, Витя? Так, как Джим,— пить вискарь за сорок баксов, терять запонки золотые, или как ты — качаться в кресле на балконе?

—А это одно и то же. Немножко разные спо­собы бегства.

—Витенька, вот скажи. Если бы тебе дали в руки яд, и можно подсыпать в стакан любому че­лу. И никто не узнает. Просекай — любому, а? Ты бы смог кого-нибудь замочить?

—А зачем? — поражается он.

—Как зачем? Вот представь. Любого. Тебя разве никогда не обижали? У тебя разве нет та­кого врага?

—А разве станет легче? — Сосед глубоко затя­гивается. Его глаза покрываются пленкой.

—А почему ты не сказал, что людей убивать нехорошо? Или еще какую-нибудь лажу, в том же духе? — интересуюсь я.— Витенька, тебе пять­десят три года, а мне — семнадцать. Почему ты мне не указываешь, что можно делать, а что — ниизззяяяя?

Трава несет меня. Мы хохочем вместе.

— Потому что... потому...— Седой Витенька гнется пополам, табурет ломается под его то­щим задом.— Потому что мертвые не потеют.

Ему, наверное, кажется, что он только что сочи­нил иевьебенно свежую шутку. И вдруг меня не по-детски прошибает. Я вдруг четко, словно летела звездой, через три галактики, усекаю, что старый нарком прав. Да уж, блядь, мертвые не потеют.

Надо сказать Джиму.

Зачем я на тебя вылила спои помои, звере­ныш? Первые дни у тебя я рыдала в подушку. А ты гладил меня по голове. Ты ни о чем не спраши­вал, Джимми. Пока я не пролилась сама. Блядь, меня прорвало, словно снесло крап в душевой. Я залила тебя по уши своими траблами. А вдруг ты не с Лапой? В этот момент я ее почти люблю.

«Почему ты так боишься фотоснимков, лю­бимый?»

 

Лапа

Я медлительно складываю салфетку, собира­юсь в уборную. С крайне ответственным видом я намерена прошествовать по красной дорожке и величественно спуститься на девять ступенек. Не торо­пясь, поднимаюсь из-за столика, держу осанку, цокаю каблуками. Я спускаюсь ниже этажом. Как минимум, четверо мужчин в зале занимают­ся со мной сексом. Включая саксофониста, ка­жется, его инструмент икает.

Ниже — качаются дверцы с буквами «М» и «Ж», еще там общая комната с голубыми ракуш­ками умывальников, розовым мылом и хромиро­ванными штуковинами на самолетную тематику. Дверцы следом за мной покачиваются, словно смеются. Или вздрагивают в сонном ожидании. Такого спектакля они еще не видели...

Один взгляд назад, сквозь иллюминатор.

Ты спускаешься следом и, войдя, сразу же об­хватываешь меня, и уже не отпускаешь. Я в этот момент — еще киваю себе в зеркале, склонясь над умывальником, и засекаю краешком созна­ния твое искаженное нетерпением лицо...

Я пытаюсь затащить тебя в кабинку, но у тебя потеряны все ощущения, кроме желания. Ты одним движением освобождаешь мою грудь, сразу от всего, и, развернув меня, как мягкую куклу, усаживаешь на стойку. Ты так стремите­лен, так внезапен и целуешь... в своей обычной звериной манере, грубо, нагло, покусывая... а руки уже ощупали соски и раздвигают мне ноги.

Я не успеваю ничего предпринять, даже вдохнуть воздуха, и чувствую, как рвутся колгот­ки, петля ползет по бедру, по колену изнутри, крошечной серебряной змейкой, ее уже не ос­тановить, но мне наплевать... поскольку все ор­ганы чувств, все остатки серого вещества заня­ты только тобой — горячим дыханием, слегка винным, слегка табачным, твоими жадными пальцами, которые отодвигают полоску труси­ков... Затем я подпрыгиваю от толчка, ты зажимаешь мне рот и, тихонько прикусывая ухо, шепчешь: «Молчи, молчи, все уже, моя...», и придавливаешь меня членом, глубоко, без дви­жения, а потом дико дерешь меня, иначе не ска­зать, только так, в этом нет ничего милого и слащавого, и...

Я подвываю сквозь твою ладонь, прикусы­вая, утыкаясь, и слезы застилают свет неона, и еложу головой по зеркалу сзади... Ты кривишь­ся от шума, одним махом стаскиваешь меня вниз и несешь в кабинку. Ноги не держат, что-то падает, кажется, хромированная урна, здесь все, как в самолете... Я хватаюсь за стены, за ка­фель и что-то неразборчиво бормочу, а ты не­разборчиво отвечаешь. Языки заплетаются, а ты безудержно имеешь меня, как хочешь. А я знаю, что ты хочешь, и что ты будешь вытво­рять все, что придет в голову.

Позже кто-то спускается и деликатно нас не замечает. Мы возвратимся наверх, где чинно попросим кофе с пирожным, завершим обед, слушая джаз, друг напротив друга. Я буду тро­гать под столиком разорванные чулки, а ты — с ухмылкой наблюдать за мной...

Я ловлю себя на том, что слишком часто за­стываю. Думаю о тебе. Ты украл меня...

Снова в этой странной, чудовищной кварти­ре. К ней невозможно привыкнуть, но тянет ту­да неимоверно.

...Ты раздеваешь меня в прихожей догола...

Почему-то мне не страшно при мысли, что ты меня ударишь. Ты говорил мне, что женщи­ны любят, когда их бьют. Меня никогда не били; я даже представить себе не могла, что мужчина останется со мной — после того, как поднимет на меня руку.

Но мне не страшно. Мне не терпится начать. Ты завязал мне глаза. Только теперь я пони­маю, как влипла. Нагишом, в незнакомой кварти­ре, наедине с твоим дыханием. Не только дыха­ние, еще щетина и легчайшие касания твоих губ.

Мы виделись дважды, и оба раза я постесня­лась попробовать твои губы на вкус. А теперь я раскрываю рот в тщетной надежде. Потому что твоя щетина и твои губы скользят по впадине моего позвоночника. Все ниже и ниже. Потом ты перебираешься ко мне на грудь.

Очень мягко ты берешь меня за кисти, подни­маешь обе руки вверх, и... Твой шершавый язык ящерицей проносится по обеим подмышкам.

Мне хочется заорать. Каждый волосок на мо­ем теле в эту секунду стоит дыбом. А еще мне не­ловко... Если ты опустишь руку вниз, ты сразу поймешь, как я влипла... в тебя.

Где-то далеко щелчок. Это наручники. Ты на­клоняешься и жарко говоришь мне в ухо;

— Если ты пошевелишься, я тебя изобью...

Редкое мгновение, когда я — настоящая. Я не притворяюсь, я живу, вдыхая вонь этого города. Ты замер в проеме: стройный силуэт, взъеро­шенная голова, широкие плечи, огонек сигаре­ты, босые ноги. Твоя старая квартира мастер­ски отделана, точнее — мастерски спрятаны всякие хитрые штучки, вроде полов с подогре­вом. Дистанционные выключатели, нагрев во­ды, потайные колонки с транс-музыкой... Ты подглядываешь за хрипами расчески, за плав­ными движениями моих рук, за шорохом нейло­на на ноге, за подкрашенными исцелованными взасос губами, следишь за всеми открытиями, как трепетный живописец...

Мне страшно привыкать к тебе.

Но я не отступаю. Впервые за... за много лет в моем ровном существовании появился мужчина, которого надо разгадывать. Почти мальчик, но не это важно.

Мой муж — это не тот человек, которого мож­но бесконечно дурить. Собственно, его вообще нельзя надурить, не стоит и пытаться. И даже не потому, что он подвержен припадкам паранои­дальной подозрительности, в отношении меня тут все несколько сложнее. Когда все начина­лось, я честно предупреждала, что могу сделать больно. Но сама боли не потерплю. Мне уже хва­тит, наелась. Я хочу наслаждаться, сколько мне осталось. Хочу получать кайф от мира, а не зубо­тычины и нравоучения. Все, что у меня есть,— это благодаря предыдущему замужеству. Патрик поступил благородно, отписав мне долю, кото­рую я заслужила, раскручивая в России его биз­нес. У меня достаточно денег, чтобы не хватать­ся за первые попавшиеся штаны. Все, чего мне не хватает,— это защищенности.

Я могу напутать. Возможно, я сказала мужу не совсем так. Наши объяснения происходили в одном восхитительно закрытом санатории. Какой-го дьявол меня туда понес, меня там едва не изнасиловали и не убили. Но благодаря нынеш­нему мужу все обошлось. Он меня спас. Можно сказать и так.

Защищенность — это единственное. Ты суме­ешь меня защитить? Но я никогда в ответ не бу­ду только твоей. Что ты получишь взамен своей заботы?

Наверное, тоже заботу. А что такое семейная жизнь? Аморальный напыщенный бред с ма­ленькими ежедневными драмами. Забота друг о друге — пожалуй, это единственный достойный якорь. Ах да, еще секс.

Прочее — от лукавого.

Но мальчик меня тянет все сильнее.

...Теперь Джим пугает меня по-настоящему. Не видя ни зги, я могу сказать с уверенностью, что вокруг меня горят три свечи. От их неров­ного жара еще холоднее ногам...

Он поднял мои руки вверх и закрепил цепоч­ку наручников высоко над головой. Я не пони­мала, как это получилось, пока не обожгла спи­ну о ледяной дверной косяк. Каким-то образом он закрепил наручники за верхнюю петлю на двери ванной.

— Тебе страшно? — Его губы так близко, что я
невольно тянусь своими ему навстречу.

Но вместо губ встречаю ладонь. Его ладонь целиком закрывает мое лицо. Мне хочется кри­чать от удовольствия.

—Тебе страшно, сучка?

—Да... мне нравится...

Когда все закончится, я его спрошу. Но сов­сем не о том, о чем намеревалась поговорить вначале. Уже поздно, стропы обрезаны. Мы ле­тим, схватившись в обнимку, без парашютов.

Я спрошу его про девочку.

Впервые я столкнулась с ней, когда ты про­вожал меня к выходу по бесконечному, почему-то слегка изогнутому коридору. Паркет скрипел под ногами, вдалеке слабо горела лампа, мы обо всем перемолчали и переговорили и шли мол­ча. Пахло двойственно — кажется, сандалом и ванилью, и подгнившей, питерской стариной. Я ощущала затылком, спиной, попой твой хо­лодный жар, твое вечно неутоленное свирепое желание. Ты ведь зол на женщин, мальчик.

Неожиданно меня ударило током. Из черной щели в боковой двери на меня уставились два огненных глаза. Что-то неправильное, кроме глаз. Я не успела уловить, что именно.

—Кто там? Кто там был, милый?

––Не знаю.

—Там кто-то смотрел, за дверью.

—Ты ошиблась, в коридоре нет дверей. Это просто рисунки.

—Ты издеваешься? — Я попыталась развер­нуться, но он властно увлек меня к выходу.

—Лапа, это очень старый дом. Здесь всякое случается.— Он вытолкал меня в прихожую. Не слишком сердечно.

Прихожая — тоже необычное место. Здесь нет окон и очень плотно притерты тяжелые двери, снаружи они обиты толстым дерманти­ном. Но лампа под потолком, фонарик в фигур­ной медной оплетке, почему-то раскачивается. Будто дует ветер. Вместе с лампой раскачивают­ся наши тени. Здесь это зеркало, оно мне не нравится. Старинное сероватое зеркало с мрач­ным вензелем, вплотную к супермодному гардеробу, с автоподсветкой и своими бесконечно-подсвеченными, внутренними зеркалами.

—Не пудри мне мозги. Это ведь... это твоя де­вушка?

—Зачем ты лезешь туда, куда не надо? Слы­шала сказку про Синюю бороду? — Он еще шу­тит, негодяй.

—Просто мне неприятно... неприятно созна­вать, что кроме нас...

—Это случайно. Она... она не должна тут быть сегодня.

Я заглянула ему за спину. Темный поворот ко­ридора, никаких дверей. Масляно блестящая стена, в подписях и каракулях.

—Джим, почему так резко? Она ревнует?

Я вспомнила ее яркие глаза, в которых внезап­но отразился свет. Джим, заходя следом за мной в коридор, коснулся выключателя. Скорее всего, девушку ослепило, ее зрачки были как гвоздики.

––Так она живет не с тобой вместе? Ты сда­ешь ей номер?

Было заметно, как Джима нервирует эта те­ма. Мне захотелось его побесить.

—Она не из Питера, из области приехала. Предки — алкаши. Жила с парнем, его за нарко­тики повязали, или что-то вроде этого. Пыта­лась поступать — не прошла. Что тебе еще инте­ресно?

Я хорошенько обдумала то, что услышала. Бог свидетель, меня редко посещают гнетущие пред­чувствия. Особенно после качественного секса.


Дата добавления: 2015-08-28; просмотров: 32 | Нарушение авторских прав







mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.032 сек.)







<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>