Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Записные книжки. Психологизм великих романистов — это объяснение душевной жизни

ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ | Записи 1920—1930-х годов | ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ | Записи 1920—1930-х годов | Записи 1920—1930-х годов | ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ | Записи 1920—1930-х годов | ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ | Записи 1920—1930-х годов | ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ |


Читайте также:
  1. Глава 2 Маркиза Ангелов. — Маленькие синие книжки. — Анжелика и колдунья Мелюзина
  2. ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ
  3. ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ
  4. ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ
  5. ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ
  6. ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ
  7. ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ

Психологизм великих романистов — это объяснение душевной жизни, по качеству совершенно отличное от ее содержания. Будь то психологический комментарий Флобера, Толстого, Достоевского, Пруста — все равно это интерпретация, то есть нечто находящееся вне рассматриваемого предмета. Непосредственное же состояние сознания, его разрез и моментальный образ — вещи еще не существующие и на которые почти еще нет намеков. Этого еще не увидел никто, и тот, кто увидит, начнет с ощущения дикого несходства между этим и всеми прежде бывшими анализами душевной жизни.

Впрочем, нечто подобное пытался уже сделать Джойс. Пытался фиксировать реальное протекание мысли, со всей головокружительностью и скрытой логикой ассоциаций. Это преследование действительности в откровении непосредственного опыта — волнует, не удовлетворяя. Здесь ведь с гораздо большим правом, чем относительно внутренних монологов Толстого, может быть поставлен вопрос — похоже ли? И оказывается — не похоже. Никакие ассоциации слов, никакие слова (даже нечленораздельные) все равно не равны таинственной материи сознания, непостижимой, неразложимой, последней реальности жизни.

Когда литературная система приходит к концу, то оказывается, что сильнее всего в ней успела износиться иллюзия реальности. Эти герои, встающие и садящиеся, и раскуривающие папиросу, и думающие словами, которые придумал автор, — литературный факт, в каком-то последнем счете, быть может того же порядка, что единство места или цезура на второй стопе. Воспроизведение трехмерного мира, кажется, исчерпало себя в великих литературных системах XIX века. После Толстого стремиться к материальной протяженности романа — бесцельно.

Если объективному повествованию угрожает условность пространства, то для повествования мемуарного — опасность скорее в ложном времени. Время, охлажденное воспоминанием... отодвинутое от человека. И самый человек — тоже, может быть, ложный, или, по крайней мере, двусмысленный; ведь неизвестно, как он переживает жизнь — как теперь или как тогда. Быть может, для нашей жажды реального нужна динамика историческая и вместе с тем поступательная. Чтобы в свете конечного понимания совершающееся предстало бы совершившимся и все же продолжающим совершаться. И не нужен этот камерфурьерский отбор, который так любит подобное мемуарам. Узкие ряды причин и следствий, факты с обрубленными ветвями, изолированные от путаной ткани жизни... Холод отодвинутого времени.

Если бы — не выдумывая и не вспоминая — фиксировать протекание жизни... чувство протекания, чувство настоящего, подлинность множественных и нерасторжимых элементов бытия. В переводе на специальную терминологию получается опять не то: роман по типу дневника или, что мне все-таки больше нравится, — дневник по типу романа.

 

 



Дата добавления: 2015-08-17; просмотров: 49 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
ЗАМЕТКИ О ПРОЗЕ| Записи 1920—1930-х годов

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.006 сек.)