Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Почти замужняя женщина к середине ночи 14 страница



И я разлил, но Илюха меня почему-то не поддержал.

– Не, – затряс он энергично головой. – Это неправильный тост. Я за биологию пить отказываюсь, если она такие подлости в мир привносит. Вы сами посудите, к чему вся эта неразбериха привести может, особенно если учесть нравы сегодняшней разболтанной молодежи. Ты, старикашка, забери назад свой тост, сделай вид, что не говорил. У тебя, знаешь ли, не всегда удачно с торжественными выступлениями получается. Пусть вот лучше Серега скажет.

А Серега все кивал и кивал, соглашаясь. А значит, пришлось пропускать его вперед на расстояние крепко прицеленного Илюхиного выстрела. Ну что мне было делать? Я-то хотел уберечь Серегу, а он сам все подставлялся и подставлялся.

Я развел руками, крепко держащими бокал с сушняком: мол, раз ты так хочешь, то скажи тост, Сергей. Ну, если тебе так сильно невтерпеж, конечно.

Он задумался кратенько, видимо, не хотелось ему без подготовки. Без подготовки ведь можно и носом в грязь, и лбом, и подбородком – лицом, одним словом. Потому он и выдержал паузу, собираясь с мыслями. И мысли, похоже, собрались, он откашлялся и произнес ровным, надежным голосом. С расстановкой.

– Ребята, – сказал он сдержанно, тщательно проговаривая слова и звуки, – давайте выпьем за знакомство. И давайте еще за то, чтобы сегодняшняя ночь осталась у нас в памяти, как самая неожиданная и самая нетривиальная. И чтобы она всех нас удивила.

«Почему „нетривиальная“? Что за слово такое неуклюжее?» – подумал я растерянно, но за разъяснениями обратиться не успел. Потому что меня обогнал, топоча и присвистывая на ходу, клейкий восторженный сгусток, выплеснувшийся из радостной БелоБородовой груди. Илюха, по всему было видно, просто очумел от счастья, он даже, отхлебывая из глубокого бокала, не переставал приговаривать:

В его энтузиазме внимательный наблюдатель мог бы заметить налет неискренности – ведь тост и в самом деле был не очень. Например, не понятно было про «неожиданное». Почему оно должно было произойти, и именно в эту ночь? Да и что за неожиданность такая? Парад планет? Приход Мессии? О чем вообще речь идет? Может, он чего знает, этот Серега, может, он информирован дополнительно, просто нам не говорит. Может, он и не биолог совсем?

Да вот к тому же слово «нетривиальность». От него так и несет надуманностью, не свойственной открытому Серегиному лицу. Ведь вычурное какое-то слово, тяжеловесное, его и в письменный текст вставлять – два раза подумаешь. И скорее всего не вставишь. А в тост-то уж и подавно ни к чему.



Я даже подумал, что зря он, Серега этот, под Илюху подстроиться попытался. Жалкая попытка получилась – натужная и никудышная. Как он не понимает, что БелоБородову – БелоБородово, а ему, Сереге, больше свое – Серегино, подходит. Что разные они по сути своей, и куда как лучше, если каждый из них в своем, природном останется. А то так эклектика ненатуральная какая-то получается. Суррогат, одним словом.

Оно, кстати, в обе стороны одинаково работает – Илюхе бы тоже Серегин стиль не подошел. Глазам его очумело живым, шальной улыбке, которая, казалось, готова оторваться и улететь подальше от остального лица, и попархать на расстоянии. Нет – не подошел бы! Но Илюха со всей очевидностью и не стремился туда, в стиль зарегистрированного Пусикинова обладателя. Чего ему там было делать?

И все же, несмотря на мои критические размышления, мы все выпили – почему не выпить? И только Пусик одиноко воздержался. Я догадывался почему: Пусику было обидно и горько. И, как оказалось, горечь свою она больше растягивать не хотела. – Ладно, ребята, – сказала она, – не пора ли вам уходить.В голосе ее не было вопроса, как не было ни сомнения, ни дрожи, ни возбуждения – так, будничная, бытовая констатация. И может быть, из-за этого будничного, скучного, без раздражения голоса в комнате разом возникла и нависла пауза и тугая напряженка.Мы вообще-то самыми ранимыми никогда не были. С нами и прежде разное чего происходило, что оставляло порой на душе липкую сеть морщинок и неприятный осадок. Но к утру, как правило, осадок диффузировался, да и морщинки разглаживались. То есть я к тому, что поколебать нас было не просто. Но Пусик нас неожиданностью и прямотой своей все же поколебал.Не вписывалось все это в правила игры и потому особенно обидно было: не мы игру придумали – она давно, испокон веков, вон Декамерона или Шеридана почитай. А раз не с нас это все началось, почему же на нас вот так с грубостью вымещать?Даже Серега, кажись, за нас обиделся и хотел уже дело все замять, но мы ведь ребята хоть жизнью объезженные, но не сломленные ею. Иными словами, гордые мы ребята, и если нам на дверь бесстыже показывают, мы в нее с поднятой головой и выходим.Я встал, а вернее, все мы встали одновременно, и все одновременно бросили прощальный взгляд на бутылку, так и оставленную на столе нераскупоренной. Но не забирать ведь. Мы ведь не жлобы какие, как некоторые, мы и с тем, что в портфеле осталось, как-нибудь проживем.

– Ладно, ребята, – сказала она, – не пора ли вам уходить.

В голосе ее не было вопроса, как не было ни сомнения, ни дрожи, ни возбуждения – так, будничная, бытовая констатация. И может быть, из-за этого будничного, скучного, без раздражения голоса в комнате разом возникла и нависла пауза и тугая напряженка.

Мы вообще-то самыми ранимыми никогда не были. С нами и прежде разное чего происходило, что оставляло порой на душе липкую сеть морщинок и неприятный осадок. Но к утру, как правило, осадок диффузировался, да и морщинки разглаживались. То есть я к тому, что поколебать нас было не просто. Но Пусик нас неожиданностью и прямотой своей все же поколебал.

Не вписывалось все это в правила игры и потому особенно обидно было: не мы игру придумали – она давно, испокон веков, вон Декамерона или Шеридана почитай. А раз не с нас это все началось, почему же на нас вот так с грубостью вымещать?

Даже Серега, кажись, за нас обиделся и хотел уже дело все замять, но мы ведь ребята хоть жизнью объезженные, но не сломленные ею. Иными словами, гордые мы ребята, и если нам на дверь бесстыже показывают, мы в нее с поднятой головой и выходим.

Вообще обиды бывают двух принципиальных видов. Я вот как вопрос понимаю: обижаться следует лишь тогда, когда тебя хотят обидеть. Обижаться надо только на преднамеренную обиду, на обиду задуманную и запланированную. А когда обида случайная, когда то ли слово, то ли дело произошло не нарочно, когда не было в голове обидчика обидного плана, тогда, может, и не стоит обижаться. Слово, да и дело – они же порой дура, вот и пропусти их мимо. Мимо ушей и мыслей своих.Но в Пусикиной грубости присутствовала преднамеренность, и ошарашила она нас – не ждали мы такого от Пусика. Потому и направились молча в коридор, так что даже ботинки наши, оставленные там на постой, удивились поспешности. Мол, чего это вы так быстро, мол, мы и не ожидали вас еще.Пусик, впрочем, вместе с нами в коридор вышла. Может быть, ей стало неудобно от своей запальчивости, и она захотела грубость свою как-то сгладить и замять.– Я их до лифта провожу! – крикнула она в комнату Сереге.И Серега согласился и откликнулся оттуда примирительно, что, мол, конечно, проводи. Гости-то, кстати, неожиданно вполне приличными мужиками оказались.Так мы и вышли на лестничную площадку, и Пусик с нами. Но и напряженка тоже не дура, небось, за нами резво так в открытую дверь прошмыгнула и тут же распласталась тонким вязким слоем по затоптанной, плохо вымытой поверхности. Потому и стояли мы, и молчали, ощущая ее сковывающее присутствие, поджидая ползущего откуда-то снизу лифта.Но вот лифт подошел, и хлопнул пустынной выемкой шахты, и растворил свои тусклые двери, пропуская нас внутрь, и Пусик вошла тоже. А я подумал еще, что, видимо, неудобно ей все же перед нами, вот поэтому она и решила с нами вниз прокатиться. А напряженка засомневалась, промедлила, не успела заскочить, и мы покатились вертикально вниз, оставив ее холоду лестничной площадки. Пусть замерзает там без согревающей человеческой души.И снова вздохнули мы свободно, выйдя из лифта на первом этаже, а потом из подъезда на продрог весеннего, уже совсем ночного города. И было тихо во дворе, и теперь почему-то сам двор показался нам уютным и милым. Хотя не было в нем ни стен с обоями, ни стола со скатертью в цветочек, ни еще недавно желанных тараканов.

А когда обида случайная, когда то ли слово, то ли дело произошло не нарочно, когда не было в голове обидчика обидного плана, тогда, может, и не стоит обижаться. Слово, да и дело – они же порой дура, вот и пропусти их мимо. Мимо ушей и мыслей своих.

Но в Пусикиной грубости присутствовала преднамеренность, и ошарашила она нас – не ждали мы такого от Пусика. Потому и направились молча в коридор, так что даже ботинки наши, оставленные там на постой, удивились поспешности. Мол, чего это вы так быстро, мол, мы и не ожидали вас еще.

Пусик, впрочем, вместе с нами в коридор вышла. Может быть, ей стало неудобно от своей запальчивости, и она захотела грубость свою как-то сгладить и замять.

– Я их до лифта провожу! – крикнула она в комнату Сереге.

И Серега согласился и откликнулся оттуда примирительно, что, мол, конечно, проводи. Гости-то, кстати, неожиданно вполне приличными мужиками оказались.

Так мы и вышли на лестничную площадку, и Пусик с нами. Но и напряженка тоже не дура, небось, за нами резво так в открытую дверь прошмыгнула и тут же распласталась тонким вязким слоем по затоптанной, плохо вымытой поверхности. Потому и стояли мы, и молчали, ощущая ее сковывающее присутствие, поджидая ползущего откуда-то снизу лифта.

Но вот лифт подошел, и хлопнул пустынной выемкой шахты, и растворил свои тусклые двери, пропуская нас внутрь, и Пусик вошла тоже. А я подумал еще, что, видимо, неудобно ей все же перед нами, вот поэтому она и решила с нами вниз прокатиться. А напряженка засомневалась, промедлила, не успела заскочить, и мы покатились вертикально вниз, оставив ее холоду лестничной площадки. Пусть замерзает там без согревающей человеческой души.

Глава 12 Пятнадцать минут до кульминации

Так бывает, сидишь иногда где-нибудь и думаешь: как же хорошо все же – и люди вокруг приятные, и комната приятно прокурена и пропита. Не так чтобы до помутнения легких прокурена и не до воспаления печени пропита, а наоборот – приятно и пропита, и прокурена. И разговор вроде бы клеится, и девушки рядом возбужденными щечками пунцовеют, и чего не остаться? Ну если не остаться, то не задержаться-то отчего?

Но нет, что-то тянет, и выходишь на улицу, в ночь, в воздух этот, в огни города, в городе же и отраженные. А небо и звезды, и прочая ночная атрибутика – все это как-то вдруг пронзит свежестью и началом, в котором продолжение неизвестно, и его еще надо прожить, продолжение это. И вдруг как-то независимо свободно и шально делается на душе, и из души по всему телу, по всем его членам чувство легкое растекается.

А еще хорошо, потому что не ждет тебя никто, и не к кому тебе спешить, и не перед кем отчитываться – что да как, и внутренняя твоя свобода вдруг накладывается на свободу внешнюю, и выстреливают они резонансом в самом нутре твоем. И легко вдруг, воздушно легко становится. Легко, как этому воздуху, как этому небу, как этим огням, которым ты только и принадлежишь.

Это вообще божественное, и как все божественное, редкое состояние – состояние легкости, когда везение и удача следуют за тобой на поводке, потому что спутники они твоей легкости. Ты даже обнаглел настолько, что не боишься их дразнить и куражишься над ними, так как знаешь, что некуда им от тебя деться, что зависят они от тебя и от легкости твоей зависят.

Потому что легкость обладает одним важным антиприродным свойством:

Чем больше ты ее расходуешь, тем больше ее у тебя остается.

Но вот если засомневался ты, если дрогнула рука или глаз моргнул, если поставил ты сам удачу под сомнение и отяжелился на мгновение, разочаровывается тогда легкость в тебе – на хрена ты ей, такой тяжелый, нужен, – и покидает она тебя, мало, что ли, других желающих. И ищи потом свищи, разыскивай, бей себя в грудь – они-то все вместе – и удача, и везение, и предводительница их легкость, они где-то там, в пространстве, и на свист твой, когда-то знакомый, больше не откликаются.

Я вообще с возрастом все больше идеалистом становлюсь. Я, например, заметил еще, что что-то в нашей жизни от игры детской, настольной, когда шариком маленьким из маленькой пружинной пушечки выстреливаешь. И скачет шарик по доске, и крутится, бьется о преграды разные, отскакивает от них, и где-то, возможно, в лунку какую-то соответствующую попадает. И за это тебе очки причисляются.

Так и в жизни, упрощенно думаю я, главное, заложить в лунки два самых главных шара – ЛЮБОВЬ и ДЕЛО, которым ты предназначен. И когда эти тяжелые, из чистого золота шарища в лунках своих покоятся, когда они сохранены в них, тогда и все другое, более мелкое, но тоже важное – деньги, удобство, и все прочее, коммунальное, – оно тоже как-то само по себе удобно располагается. И само по себе нужные лунки находит.

Вот тогда, может, легкость и вернется к тебе, милостивая. И все, что начал, не тяжестью труда и потливым пыхтением будет реализовываться, а естественной простотой удачи и везения.

И случится что-нибудь вдруг с тобой, что-то неожиданное и непредвиденное, что-то, что сам никак не ожидал, и появляются какие-то деньги, и потребности начинают вдруг как-то реализовываться. Видно, не бросают тебя все еще удача с везением, видно, по-прежнему ставят они на тебя в своем нелегальном тотализаторе, где крупье-легкость сама принимает ставки.

Так мы вчетвером и стояли во дворе, и надо было расходиться, ночь уже заполнила город своим раздобревшим, плотно осевшим меж домов телом. – Может, ко мне? – не обращаясь ни к кому конкретно, проговорил Инфант.Проговорить-то – проговорил, но приглашения в его вопросе не прозвучало. Законная констатация – да, была, Инфант жил, как я уже говорил, на какой-то Ямской-Тверской, туда даже пешком было минут двадцать, двадцать пять. Но констатация и приглашение – разные вещи.– Не, – ответил на вопрос я, но вяло так ответил. – Поздно уже.И все промолчали, а значит, согласились.Впрочем, ночь только расцветала. И просила она нас, просто молила побыть с ней еще, остаться хотя бы ненадолго. Хотя бы на пять минут. Ну и уговорила, конечно. Действительно, чего не прогуляться, какая разница, в конце концов, откуда тачку ловить?– Ладно, Пусик, давай, – сказал я, стараясь как можно мягче. – Не обижайся. Спасибо за гостеприимство.И мы пошли, я и Илюха. А Инфант, как всегда, вроде бы сзади засеменил, мы из деликатности даже не оборачивались – чего человеку мешать думу свою тяжелую думать про женскую обидную непостоянность? Как надумает, так нагонит.К тому же нам с Илюхой всегда было о чем поговорить, и много любопытных, поучительных тем попадалось нам по дороге. Которые либо начинались, либо продолжались, либо заканчивались все же лишь одной – женщинами.

– Может, ко мне? – не обращаясь ни к кому конкретно, проговорил Инфант.

Проговорить-то – проговорил, но приглашения в его вопросе не прозвучало. Законная констатация – да, была, Инфант жил, как я уже говорил, на какой-то Ямской-Тверской, туда даже пешком было минут двадцать, двадцать пять. Но констатация и приглашение – разные вещи.

– Не, – ответил на вопрос я, но вяло так ответил. – Поздно уже.

И все промолчали, а значит, согласились.

Впрочем, ночь только расцветала. И просила она нас, просто молила побыть с ней еще, остаться хотя бы ненадолго. Хотя бы на пять минут. Ну и уговорила, конечно. Действительно, чего не прогуляться, какая разница, в конце концов, откуда тачку ловить?

– Ладно, Пусик, давай, – сказал я, стараясь как можно мягче. – Не обижайся. Спасибо за гостеприимство.

И мы пошли, я и Илюха. А Инфант, как всегда, вроде бы сзади засеменил, мы из деликатности даже не оборачивались – чего человеку мешать думу свою тяжелую думать про женскую обидную непостоянность? Как надумает, так нагонит.

Вот и тогда увлеклись мы общением и ушли в него, и погрузились с головой. – Знаешь, стариканчик, – говорил Илюха. – Я тут чувствовать начал, что чего-то во мне изменилось за последнее время. Особенно на физиологическом уровне.– Восстанавливаешься, что ли, дольше? – даже совсем не зловредно, а скорее по собственному печальному опыту предположил я.– Чего, чего? – не понял он сперва. Но потом понял и тут же мое предположение на корню зарубил: – Да не, я о другом. Я скорее об отношении к… – он замялся, выбирая слово. – …К телкам, – наконец остановился он на одном, наиболее подходящем к его текущему ночному настроению.Вообще-то БелоБородовское отношение к женщинам мне приходилось отслеживать регулярно. Оно, это отношение, частенько проявлялось на моих давно переставших удивляться глазах. И нельзя сказать, чтобы оно выглядело хоть каким-то замысловато сложным. Скорее наоборот – весьма упрощенным. Поэтому мне сразу стало интересно, как оно такое, одноклеточное, видоизмениться сумело?– Ну? – подсказал я, чтобы взбодрить рассказчика.– Да, – подтвердил Илюха, – изменилось. – И понимая, что я не доверяю, подтвердил снова: – Правда изменилось. Видишь ли, стариканер, я даже тут аллегорию придумал.– Иди ты, – не поверил я. – А гиперболу не придумал?Но собеседник мой на провокационный вопрос не отозвался, а продолжал методично про свое:– Видишь ли, раньше я относился к женщине, как к кинофильму.Я посмотрел на него с уважением.– Б.Б., – сказал я, – а ведь ты не соврал. Такое действительно на аллегорию тянет.– Нет, правда. Ведь фильм один и тот же много раз не посмотришь, даже самый хороший. Раза два или три – не больше. Он ведь наскучивает быстро, потому как доступный больно. Прелесть кино зато в том, что фильмов куча, и их можно часто смотреть, разные. В разных, к тому же, кинотеатрах.Он притормозил с речью, видимо, понимая, что слишком круто завернул, слишком аллегорично, и мне требуется время, чтобы осмыслить. И время прошло, и я осмыслил.– С возрастом же, – продолжал Илюха, – это ощущение меняется. Понимаешь, вдруг замечаю, что стал относиться к женщине, как к… – последовала еще одна театральная пауза, и я понял, что он запускает еще одну аллегорию. – …Как к музыке. Вернее, как к любимому музыкальному произведению.– Это сильно, старик, – поддержал его я.– Видишь ли, разница в том, что музыка, даже одна и та же, не пресыщает, а наоборот – чем больше ее слушаешь, тем она больше нравится. Так и с женщиной происходит. В нее тоже надо, оказывается, как в музыку, вслушиваться. Именно вслушиваться! И находить каждый раз новые повороты, плавности, изгибы. И в ее мелодии, и в звучании, и в аранжировке, и вообще – находить. А находя, удивляться: как же раньше-то не замечал!Он замедлил шаг и вместе с шагом сбился в легкую паузу.– Но ведь это талант надо иметь, чтобы слушать научиться, чтобы научиться разбираться во всяких там фугах, гаммах, увертюрах, па-де-де. А на талант, чтобы он развился, время требуется. Возраст требуется, иными словами. Вот оттого, что я тебя постарше немного, я и сумел разобраться первым.– Ну, ты замочил! – признался я с восхищением. – Мощно! Ты действительно талантище, Б.Б.Ну, и на ком ты слух свой тренируешь? Как звать ее? Почему не докладывал?– А? Чего? Кого звать? – не понял поначалу он. – Да нет, я ведь не про себя. Я про время, про связанные с ним закономерности. Философское такое наблюдение. Обобщаю я так. Правило вывожу, понимаешь. – Он окинул меня подозрительным взглядом. – Ты конкретный какой-то. Ты, похоже, не умеешь обобщенно. А это недостаток, надо бы тебе над этим поработать. Надо бы тебе научиться теорию от практики отделять.– Нет, Б.Б., не надо ничего отделять, – не согласился я. – Ведь они обе, и теория, и практика, совместно составляют единую такую субстанцию, вязкую, перемешанную, напичканную протеинами и аминокислотами. Жизнью называется. А мы с тобой ее можем только целиком заглатывать, одним махом, не расщепляя. Да и нет у нас времени на расщепление. Нам спешить надо, пока еще желудок работает исправно и в силах ее переварить.– И это правильно, – кивнул головой Илюха. – Потому мы и запиваем обильно, – здесь он кивнул на портфель, – что всухомятку переваривать для здоровья вредно.

– Знаешь, стариканчик, – говорил Илюха. – Я тут чувствовать начал, что чего-то во мне изменилось за последнее время. Особенно на физиологическом уровне.

– Восстанавливаешься, что ли, дольше? – даже совсем не зловредно, а скорее по собственному печальному опыту предположил я.

– Чего, чего? – не понял он сперва. Но потом понял и тут же мое предположение на корню зарубил: – Да не, я о другом. Я скорее об отношении к… – он замялся, выбирая слово. – …К телкам, – наконец остановился он на одном, наиболее подходящем к его текущему ночному настроению.

Вообще-то БелоБородовское отношение к женщинам мне приходилось отслеживать регулярно. Оно, это отношение, частенько проявлялось на моих давно переставших удивляться глазах. И нельзя сказать, чтобы оно выглядело хоть каким-то замысловато сложным. Скорее наоборот – весьма упрощенным. Поэтому мне сразу стало интересно, как оно такое, одноклеточное, видоизмениться сумело?

– Ну? – подсказал я, чтобы взбодрить рассказчика.

– Да, – подтвердил Илюха, – изменилось. – И понимая, что я не доверяю, подтвердил снова: – Правда изменилось. Видишь ли, стариканер, я даже тут аллегорию придумал.

– Иди ты, – не поверил я. – А гиперболу не придумал?

Но собеседник мой на провокационный вопрос не отозвался, а продолжал методично про свое:

– Видишь ли, раньше я относился к женщине, как к кинофильму.

Я посмотрел на него с уважением.

– Б.Б., – сказал я, – а ведь ты не соврал. Такое действительно на аллегорию тянет.

– Нет, правда. Ведь фильм один и тот же много раз не посмотришь, даже самый хороший. Раза два или три – не больше. Он ведь наскучивает быстро, потому как доступный больно. Прелесть кино зато в том, что фильмов куча, и их можно часто смотреть, разные. В разных, к тому же, кинотеатрах.

Он притормозил с речью, видимо, понимая, что слишком круто завернул, слишком аллегорично, и мне требуется время, чтобы осмыслить. И время прошло, и я осмыслил.

– С возрастом же, – продолжал Илюха, – это ощущение меняется. Понимаешь, вдруг замечаю, что стал относиться к женщине, как к… – последовала еще одна театральная пауза, и я понял, что он запускает еще одну аллегорию. – …Как к музыке. Вернее, как к любимому музыкальному произведению.

– Это сильно, старик, – поддержал его я.

– Видишь ли, разница в том, что музыка, даже одна и та же, не пресыщает, а наоборот – чем больше ее слушаешь, тем она больше нравится. Так и с женщиной происходит. В нее тоже надо, оказывается, как в музыку, вслушиваться. Именно вслушиваться! И находить каждый раз новые повороты, плавности, изгибы. И в ее мелодии, и в звучании, и в аранжировке, и вообще – находить. А находя, удивляться: как же раньше-то не замечал!

Он замедлил шаг и вместе с шагом сбился в легкую паузу.

– Но ведь это талант надо иметь, чтобы слушать научиться, чтобы научиться разбираться во всяких там фугах, гаммах, увертюрах, па-де-де. А на талант, чтобы он развился, время требуется. Возраст требуется, иными словами. Вот оттого, что я тебя постарше немного, я и сумел разобраться первым.

– Ну, ты замочил! – признался я с восхищением. – Мощно! Ты действительно талантище, Б.Б.Ну, и на ком ты слух свой тренируешь? Как звать ее? Почему не докладывал?

– А? Чего? Кого звать? – не понял поначалу он. – Да нет, я ведь не про себя. Я про время, про связанные с ним закономерности. Философское такое наблюдение. Обобщаю я так. Правило вывожу, понимаешь. – Он окинул меня подозрительным взглядом. – Ты конкретный какой-то. Ты, похоже, не умеешь обобщенно. А это недостаток, надо бы тебе над этим поработать. Надо бы тебе научиться теорию от практики отделять.

– Нет, Б.Б., не надо ничего отделять, – не согласился я. – Ведь они обе, и теория, и практика, совместно составляют единую такую субстанцию, вязкую, перемешанную, напичканную протеинами и аминокислотами. Жизнью называется. А мы с тобой ее можем только целиком заглатывать, одним махом, не расщепляя. Да и нет у нас времени на расщепление. Нам спешить надо, пока еще желудок работает исправно и в силах ее переварить.

Мы шли молча, задумавшись каждый о своем. А вот если бы не задумывались, то наверняка услышали, как неспешная наша поступь отражается эхом в узком, прикрытом с двух сторон домами переулке. – Да, – вздохнул Илюха. – Обидно, старик, что все дальше и дальше отступаем мы от юности. И что жизнь начинает под новым ракурсом высвечиваться. Под неожиданным ракурсомпорой.Я посмотрел на него, он действительно был задумчив сейчас.– Давай про ракурс, – предложил я.– Помнишь, как бывало, – начал романтическим голосом вспоминать Илюха про «бывало». – Когда ты с ней вместе и она в самом пылу, в самом разгаре, не сдерживая себя, признается дрожащим от сбивающегося дыхания голосом, что, мол, хорошо ей с тобой. И не просто хорошо, а так, как никогда, ни с кем… И снова никогда… И еще раз ни с кем…– Ну да, – оживился я, – так бывает. Они и не такие слова говорят, когда в запале. Почему-то они думают, что для нас, мужиков, такие слова крайне важны, будто мы постоянно конкурируем друг с другом. Особенно в сексуальном смысле. И если одолеем остальных с помощью этой самой единичной женщины, то несказанно приятно нам будет. Как будто мы на пьедестале, скажем, Олимпийских игр и вот сейчас гимн родины начнут играть. И оттого, смахивая сентиментальные слезы, мы станем эту женщину, ту, посредством которой выиграли Олимпийские игры, пуще прежнего любить.Тут я прервался ненадолго, но только чтобы снова продолжить.– Но не понимают они, что нет в любви никакой состязательности, потому что соревнуешься ты не на метры, не на секунды, не на килограммы, даже не на счет. Да и судьи крайне предвзяты и сами заинтересованы. Понимаешь, все критерии соревновательности полностью субъективны и вообще, как правило, разнесены по времени. А как оценить справедливо, если объективности нет?– Ну да, – согласился Илюха. – Как в фигурном катании.– Ну там хотя бы судей много, а тут всего одна, да она же и участница, пусть и пассивная порой. Представляешь, в парном фигурном катании партнерша будет выставлять оценки партнеру. А мы, кстати, далеко не все тройной ридбергер умеем чисто выполнять. Даже двойной – не умеем.– Это ты брось, «пассивная участница». Они очень даже активными бывают, – возразил Илюха.– Пассивные, активные, какая разница, – пожал я плечами. – Главное, что они все нам одну и тут же лапшу на уши вешают. А мы ее всасываем.– Знаешь, а я вообще-то всегда их словам верю, – неожиданно признался Б.Бородов. – Я вообще считаю, что женщине всегда надо верить, особенно когда она сокровенное из себя наружу достает. Какая разница, что она то же самое год назад кому-то другому говорила? Или что через год она снова кому-то скажет? Потому что будущее, как и прошлое, по сравнению с «сейчас», с этой данной минутой, с данным тягучим мгновением – лишь жалкая ненужная подделка. И незачем обращать на них, на будущее и прошлое, внимание.Он замолчал, и звук наших шагов теперь в полном одиночестве, как мячик, запрыгал между водосточных труб ночных домов.– Видишь ли, – продолжил Илюха, – они так устроены, женщины, они обычно говорят то, что чувствуют. А раз в данный момент они именно так чувствуют, то получаются, что их слова – всегда неподдельная правда. Потому как истинное чувство – всегда единственная, неопровержимая правда. И всегда ему надо верить.– Вообще всегда? – попытался уточнить я.– Вообще, – утвердил Илюха и пояснил тут же: – Мне вообще кажется, что женщины живут не одну, а много жизней. И каждая жизнь напрямую связана с любовью: заканчивается со старой и начинается с новой. И та, новая, полностью перечеркивает старую любовь, а вместе с ней и старую, прежнюю жизнь. Которая, может, и была когда, а может, и нет – теперь уже сложно вспомнить. Короче, сколько любовей у них, столько и жизней. Потому у них так и работает удачно, что каждая следующая любовь хлеще предыдущей. Ну а каждый следующий предмет любви – тоже хлеще предыдущего. А иначе жизнь для них теряет всякий смысл.– Да, здорово у них все устроено, – согласился я.– Кстати, эта спиральная схема очень правильная и надежная. Надо бы и нам, мужикам, ее позаимствовать. А то мы все мечемся, мечемся понапрасну. А куда, зачем? Никакой разумной последовательности у нас нет.– Да, надо бы. – Я снова закивал головой. – Но пойди, научись? Такое от природы. Помнишь, как Афродита каждое утро выходила из моря невинной только лишь для того, чтобы от нее, от невинности, избавиться в течение дня. До следующего утра, а значит, до следующей невинности. А ведь она богиня любви и женственности, а какой пример подавала? Ведь ее поведение символизирует полное забвение прошлого, даже недавнего, даже примитивного, едва прошедшего вчера. Ведь до самого зарастания девственной плевры символизирует.– Плевы, – поправил меня Илюха. – Плевра, это про другое, это про войну с турками, по-моему.– Да какая разница, – не стал спорить я. – Турки, они что, не люди, что ли? У ихних женщин что, по-другому, что ли, происходит?– Про турков и их женщин я точно не знаю… Я вообще о невинности пресловутой давно позабыл, что она из себя представляет. А от Афродиты наши, отечественные женщины тем и отличаются, что для новой любви им новая девственность не требуется. А вот новая жизнь – требуется. Вот и происходит полное обновление жизни новой любовью. Каждый раз заново, понимаешь? Новая любовь – новая жизнь. А потом еще одна, а потом…– Понимаю, – успокоил я Илюху.– Так вот, потому я и верю разным заверениям, особенно когда они в порыве. Так как все остальное, предыдущее, оно из прошлой жизни, его как бы и не было вроде никогда. К тому же я вообще за порыв.– И это я понимаю, – согласился я. – Только при чем тут возраст, ты, кажется, с возраста начал.– Возраст здесь как раз очень даже при чем. Знаешь, когда мне раньше говорили похожие слова, ну про то, что я лучший, тогда в юности…– Многие говорили? – перебил я нескромного Илюху.– Да почти все. Тогда все одно и то же говорили. Говорили, что второй, но лучший. Мол, ты у меня второй, но лучший. Просто как будто заучили они эту фразу все наизусть, как будто их в школе заставляли зазубривать на уроке «женского домоводства», как будто хором по написанному из учебника – один и тот же текст. Мол, ты второй, но намного лучший, того, остального.– Странно, – задумался я, – мне как раз все говорили, что я первый. Тоже в ранней юности, конечно, когда это еще имело значение. Все прям так и говорили, мол, первый ты у меня. Ты думаешь, мне надо было им тогда верить?Тут Илюха отметил меня насмешливым прищуром своих сильно жизнеутверждающих глазок.– Так ты небось и есть тот первый… после которого я был вторым, но лучшим, – предположил он.– Не, стариканчик, – засомневался я, улыбаясь тем не менее предположению. – Мы с тобой, конечно, кое в чем совпадаем, но не так идеально, как хотелось бы. Да и вообще философский это вопрос: кем лучше быть – первым? Или, наоборот, вторым, но зато лучшим? Впрочем, мы отвлеклись.– Так вот, тогда, в начальной своей юности, услышав похвалу в свой адрес… Ну, все те же самые слова, что я «лучший», я тогда гордиться начинал. Вида, конечно, старался не показывать, мол, подумаешь, ерунда, но внутри грело, чего там лукавить. Всем ведь приятно лучшими быть, особенно для девушки, которая искренне тебе признается. Покажи мне хотя бы одного, которому не приятно.– Да нет, не смогу, – согласился я. – Тут без вариантов.– А вот последний раз, знаешь… – Илюха вздохнул. – Последний раз, совсем недавно, когда женщина произнесла эти слова, заглядывая мне прямо в глаза… Я, знаешь, вдруг не ощутил ничего, ни гордости, ни волнения, ни возбуждения какого-либо особенного. Так, обыденность. Сердце не заколотилось, дыхание не сперло, в общем, плохие такие приметы времени. Более того, я подумал, что зря она мне это сказала, как-то ее слова ответственности резко добавляют. За нее ответственности, за весь любовный процесс. Мол, поднял планку высоко, так и держи ее, не опускай.Тут Илюха снова замолчал, снова задумался. И неторопливые отзвуки шагов снова окружили нас чавкающим по весенней жиже звуком.– А все время высоко – оно сложно. Даже невозможно, потому что напряжения требует и эмоционального и физического. Вот и получается, что оказывают подобные женские признания одно только психологическое жесткое давление на нашего брата. Мол, раз ты такой умелый, то будь любезен, и в дальнейшем не подкачай. А давление, особенно психологическое, оно в этом деле совершенно ни к чему. Так что я от похвалы даже раздражение определенное почувствовал, хоть и не сказал ничего. Парадокс, да? А раздражение, оно, кстати, тоже признак времени.– Так получается, что не так уж и не правы мы в нашем понимании жизни, – ободрил я старика БелоБородова. – Получается, что, дойдя до вершины, ну, когда планка высоко и выше уже некуда… Или, иными словами, когда аудитории больше предъявить нечего, остается одно – сменить аудиторию. Вот, цирковые и эстрадные, те вообще с одним и тем же номером постоянно гастролируют, лишь из города в город переезжают. Хотя мы, конечно, не эстрадные.– То-то и оно, – закивал Илюха. Но я не понял, соглашается он или еще как.Тема, похоже, исчерпалась, и мы остановились. Я оглянулся, проникнутый внезапной заботой – где там Инфант, не потерялся ли, понурый? В любом случае мы уже вышли на широкую улицу, по которой худо-бедно, но катили по-весеннему запачканные автомобили.А когда я оглянулся и посмотрел, и увидел – шаг мой застыл и не поддался мне больше!Кульминация Инфант шел, низко склонив нечесаную свою шевелюру, глядя лишь под ноги, на мелькающий между ними тротуар. То есть он действительно был не на шутку понур.Всем своим демонстративным видом, вместе с шевелюрой, ногами и даже тротуаром, он, казалось, был пропитан скорбью и тяжелыми, бренными мыслями:– о скверной своей доле,– о женской подлой сущности,– да и о подлой, несправедливой жизни вообще.И даже невзирая на ночное расстояние, можно было угадать его печальные, бесшумные вздохи. То есть я бы сказал, что сильно философский вид складывался из Инфанта.Но не горгонный его вид окаменил мои ноги. А ясный и устремленный вид Пусика, так и плывущей рядом с Инфантом, притираясь плечиком к его плечу, локотком к локтю, в своем застиранном милом халатике, надетом на непонятно что. Может быть, и ни на что вообще. И в носочках шерстяных на голых ножках, и в тапочках без задничка.Я застыл, конечно, но голос мне еще не отказал, и я справил его в какие-никакие звуки:– БелоБородина, – позвал я, – глянь.Чего там – окаменевать, так на пару. И он тоже окаменел. Мы так и стояли, и окаменевали, пока эти двое нас не догнали.– Пусик, – спросил я, – ты чего это? – А раз она не ответила, я переспросил: – Тебе не холодно?– Нет, – ясно так, как колокольчик, отозвалась она.Но я все же снял с себя куртку и укрыл ею Пусикины неширокие плечи.– Может, он рапсодия какая? – спросил я у Илюхи, возвращаясь к его недавней аллегории и указывая глазами на Инфанта.– Не, – засомневался Илья, – он реквием. Похоронный.– А бывает так, что реквием становится у женщины любимым музыкальным произведением? – засомневался я.– Не знаю. Видишь, бывает, – предположил музыковед Б.Б, кивнув на женщину. – Да и вообще, есть много в этой жизни, даже повседневной, друг мой, Розик, что не понятно ни нашим, ни даже ихним мудрецам, – прошпарил Илюха из классики, беззастенчиво демонстрируя, что он не только музыковед, но и литературовед, по-видимому, тоже. Особенно шекспировед.И я принял классическую цитату и одобрил ее.Инфант же ничего не понял да, и не мог понять, да и не стремился. Еще и потому, что не подвластны были ему тонкие нюансы музыкальных терминов и стихотворных цитат.– Ну чего? – не вмешиваясь в наши переговоры, спросил Инфант. – Может, ко мне двинем?И хотя формулировка снова прозвучала как вопросительная, сейчас к ней примешалось куда как больше бодрого утверждения. И потому мы сразу засомневались.– Сколько осталось? – спросил Илюха, косясь на портфель.– Не знаю, не считал, – не соврал я. Но предположил: – Штуки три, четыре небось.– Ну чего, может, действительно заглянем в логово людоеда? – выразил общее стремление Илюха, указывая глазами, естественно, на людоеда.А людоед пожирал нас трогательными, печальными, понимающими глазами. И почему-то тихо улыбался.И мы согласились. Видимо, жило в нас ожидание, что ночь еще не исчерпана, что она предвещает, что можно из нее еще чего-то выжать. Что жалко вот так безобразно ее упускать.Пусика никто не спросил. С ней, похоже, вопрос был решен и без нас.


Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 118 | Нарушение авторских прав







mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.016 сек.)







<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>