Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Почти замужняя женщина к середине ночи 5 страница



– Анастасию с Натальей? – уточнил я.

– Итак, – провозгласил Илюха, когда зал расселся, затих и притух светом, – что делать – понятно: будем писать на тарелках разные призывные фразы и показывать их Насте и Наташе. – Лозунги, одним словом, – подхватил я.– Не обязательно лозунги, – не согласился Илюха. – Разные формы будем искать. Главное, чтобы на тарелках крупно написано было и, главное, чтобы Насте с Наташей прямо перед глазами постоянно маячило. Таким вот сигнальным семафором. Ты, стариканер, на второй акт сигнальщиком назначаешься. В принципе нашу переписку из зала никто даже и не заметит, так как мы спиной к залу. Вопрос в другом – что именно будем писать? Какие нам слова верные подыскать, чтобы до их девичьих сердец достучаться?– Да, – согласился я, – надо, чтобы кратко и емко было. Кратко, потому что на тарелках много не поместится, а емко, чтобы…Я подумал, как объяснить емкость, и решил, что ее объяснять не надо. Емкость – всегда хороша.– Ну вот, давай думать. Это как раз по твоей части, в смысле слов и выражений. Давай создавай новую литературную форму – свежую, новаторскую. Как бы ее назвать?– Художественная роспись по бумажному блюдцу, – предложил я.– Да хоть бы и так, – одобрил Белобородов, и мы стали думать над новой формой.А пока мы думали, уже и спектакль начался, и актеры вывалили на передок сцены и снова принялись представлять. А вот и наша любимая группа поддержки показалась на заднем плане. Да еще в таких свободных материях, через которые, когда они стройно расставляли ноги или, наоборот, воздымали руки, прожекторный свет выбивал совершенно отчетливые детали контуров тел. Но и не только контуров.И так все там под материями было виртуозно, что нам с Илюхой приходилось все чаще пригибаться к трубочке, из которой лилось все мельче и жиже. Потому как подпивали мы, видимо, уже самое дно. Зато думать стало значительно легче. Хотя к чему думать? – трясти надо.И мы затрясли.Сначала текст надиктовал я, а Илюха его записал. На одну тарелочку не уместилось, пришлось перенести на вторую. Так он их обе и держал в руках, вплотную прижатыми к своим грудям. Он действительно сейчас напоминал семафор, мигающий, впрочем, из всех своих фонарей лишь белым светом. Ну, немного, может быть, вперемешку с черным косметическим карандашом.

– Лозунги, одним словом, – подхватил я.

– Не обязательно лозунги, – не согласился Илюха. – Разные формы будем искать. Главное, чтобы на тарелках крупно написано было и, главное, чтобы Насте с Наташей прямо перед глазами постоянно маячило. Таким вот сигнальным семафором. Ты, стариканер, на второй акт сигнальщиком назначаешься. В принципе нашу переписку из зала никто даже и не заметит, так как мы спиной к залу. Вопрос в другом – что именно будем писать? Какие нам слова верные подыскать, чтобы до их девичьих сердец достучаться?



– Да, – согласился я, – надо, чтобы кратко и емко было. Кратко, потому что на тарелках много не поместится, а емко, чтобы…

Я подумал, как объяснить емкость, и решил, что ее объяснять не надо. Емкость – всегда хороша.

– Ну вот, давай думать. Это как раз по твоей части, в смысле слов и выражений. Давай создавай новую литературную форму – свежую, новаторскую. Как бы ее назвать?

– Художественная роспись по бумажному блюдцу, – предложил я.

– Да хоть бы и так, – одобрил Белобородов, и мы стали думать над новой формой.

А пока мы думали, уже и спектакль начался, и актеры вывалили на передок сцены и снова принялись представлять. А вот и наша любимая группа поддержки показалась на заднем плане. Да еще в таких свободных материях, через которые, когда они стройно расставляли ноги или, наоборот, воздымали руки, прожекторный свет выбивал совершенно отчетливые детали контуров тел. Но и не только контуров.

И так все там под материями было виртуозно, что нам с Илюхой приходилось все чаще пригибаться к трубочке, из которой лилось все мельче и жиже. Потому как подпивали мы, видимо, уже самое дно. Зато думать стало значительно легче. Хотя к чему думать? – трясти надо.

И мы затрясли.

«Наташа, – гласил неискушенный, но без сомнения завлекающий текст. – Я режиссер Московского Камерного Театра имени Галины Сац. Позвоните мне по телефону 287-08-71. У меня для вас и вашей подруги Насти имеются свободные камерные роли. Пожалуйста, топните правой ножкой, если согласны».

Все это сигнализирование происходило, напомню, приблизительно в метре от передового края артистов на сцене и не могло не внести замешательства в их и так не стройные ряды. То есть из глубины зала никакого замешательства, может, и не видно было, но, повторю, старайтесь, друзья, приобретать билеты в первый ряд – оно того стоит. Вот и тогда те, кто сидел поближе, не могли не обратить внимания, как завращались испуганно глазные яблоки у передних артистов, как мимика их стала резче и отрывистей, а движения растерянней. Самые наученные жизнью зрители стали втягивать ноздрями – уж не горим ли, не пора ли самим наутек? Иначе откуда такое возбуждение и замешательство на сцене?Но Наташа правой ножкой все не топала и не топала.– Не отработало, – покачал головой Илюха. – Не правильно ты, старикашка, все это придумал про Галину. И не Галиной ее зовут, наверное. С чего ты взял, что Галина? Да и не Сац совсем. Откуда ты вообще такой театр взял? Выдумал с ходу, что ли? Плохо выдумал. Неправдоподобно.Я лишь пожал плечами.– А главное: холодно очень, расчетливо, прагматично. Зрелая девушка на такую пустышку не подцепится. Тем более Наталья с Анастасией. Где чувства, на которые откликнуться хочется? Где горение, страсть, стремление любить? Надо, стариканчик, психологичнее, чтобы за живое брало, чтобы по-человечески было, по-душевному. А не так коммерчески скупо, как у тебя.– Ну да, – не злобно огрызнулся я. – Тебе, как режиссеру театра имени Галины Сац, конечно, виднее.– Надо что-нибудь, чтобы за душу девушек взяло. Чтобы проняло до слезы. На, держи карандаш.И я взял и написал с подачи камерного режиссера:

Вот и тогда те, кто сидел поближе, не могли не обратить внимания, как завращались испуганно глазные яблоки у передних артистов, как мимика их стала резче и отрывистей, а движения растерянней. Самые наученные жизнью зрители стали втягивать ноздрями – уж не горим ли, не пора ли самим наутек? Иначе откуда такое возбуждение и замешательство на сцене?

Но Наташа правой ножкой все не топала и не топала.

– Не отработало, – покачал головой Илюха. – Не правильно ты, старикашка, все это придумал про Галину. И не Галиной ее зовут, наверное. С чего ты взял, что Галина? Да и не Сац совсем. Откуда ты вообще такой театр взял? Выдумал с ходу, что ли? Плохо выдумал. Неправдоподобно.

Я лишь пожал плечами.

– А главное: холодно очень, расчетливо, прагматично. Зрелая девушка на такую пустышку не подцепится. Тем более Наталья с Анастасией. Где чувства, на которые откликнуться хочется? Где горение, страсть, стремление любить? Надо, стариканчик, психологичнее, чтобы за живое брало, чтобы по-человечески было, по-душевному. А не так коммерчески скупо, как у тебя.

– Ну да, – не злобно огрызнулся я. – Тебе, как режиссеру театра имени Галины Сац, конечно, виднее.

– Надо что-нибудь, чтобы за душу девушек взяло. Чтобы проняло до слезы. На, держи карандаш.

«Уважаемая Настя, через два дня я должен отбыть назад в полк. Хотя я и отвечаю за механизированную часть полка, вообще-то я человек сердечный и чуткий. Пью мало, если и курю, то почти не затягиваюсь, зарплата стабильная, интересы разнообразные. Но ориентация, не волнуйся, традиционная, несмотря на ежедневно мужской коллектив. Давай завтра вместе в филармонию сходим. Там хор будет петь. Если согласна, то крутани бедрами против часовой стрелки».

Текст получился длинный, на двух тарелочках не вышло – пришлось на трех. Держать все три, так, чтобы они отчетливо бросались в глаза артистам, было неудобно – рук-то всего две. Так что я средний бумажный кругляшек прихватил губами, свесив его вместе с подбородком резко вниз. На кого я был похож – на семафор, светофор, мишень для стрельбы из лука? Просто на кретина с бумажными тарелочками в конечностях? – не знаю, так как себя со стороны наблюдать не мог. Но могу ручаться, что артисты начали получать от нас с Илюхой неплохое удовольствие.Во-первых, они наверняка поняли, что мы не опасны, – ну в смысле, что у нас огнестрельного оружия при себе нет, да и холодного, похоже, тоже. И что на сцену мы не выбежим. Ну и успокоились немного. А потом – они просто-напросто оценили. Текст оценили и ситуацию, и вообще – оценили. Они же артисты – люди на тексты и ситуации отзывчивые.Кто-то, что опять не было особенно заметно, если не вблизи, заглушил хохоток в кулачок ладони, поперхнувшись как бы, кто-то отвернулся от зала, чтобы спрятать непроизвольную улыбку. Но глаза у всех у них заметно повеселели, они даже несколько повыходили из заученных ролей, что опять же придало жизни всему спектаклю. Хотя Анастасия никак не крутила бедром против часовой стрелки. По часовой, может, и крутила, а вот против – нет.И снова обидно нам стало с Илюхой – столько тарелок извели, а все без толку.– Думай, стариканер, – предложил он. – Чем таким их можно прельстить, чтобы не смогли сдержать они своей строгой актерской дисциплины?И я придумал:– Угрозами и шантажом, – догадался я.И Илюха ничего не ответил, только признательно пожал меня за мускулистое предплечье.Мы быстро накропали текст – каждый свой. Хватило всего две тарелочки – одну на меня и одну на моего литературного подельщика.

На кого я был похож – на семафор, светофор, мишень для стрельбы из лука? Просто на кретина с бумажными тарелочками в конечностях? – не знаю, так как себя со стороны наблюдать не мог. Но могу ручаться, что артисты начали получать от нас с Илюхой неплохое удовольствие.

Во-первых, они наверняка поняли, что мы не опасны, – ну в смысле, что у нас огнестрельного оружия при себе нет, да и холодного, похоже, тоже. И что на сцену мы не выбежим. Ну и успокоились немного. А потом – они просто-напросто оценили. Текст оценили и ситуацию, и вообще – оценили. Они же артисты – люди на тексты и ситуации отзывчивые.

Кто-то, что опять не было особенно заметно, если не вблизи, заглушил хохоток в кулачок ладони, поперхнувшись как бы, кто-то отвернулся от зала, чтобы спрятать непроизвольную улыбку. Но глаза у всех у них заметно повеселели, они даже несколько повыходили из заученных ролей, что опять же придало жизни всему спектаклю. Хотя Анастасия никак не крутила бедром против часовой стрелки. По часовой, может, и крутила, а вот против – нет.

И снова обидно нам стало с Илюхой – столько тарелок извели, а все без толку.

– Думай, стариканер, – предложил он. – Чем таким их можно прельстить, чтобы не смогли сдержать они своей строгой актерской дисциплины?

И я придумал:

– Угрозами и шантажом, – догадался я.

И Илюха ничего не ответил, только признательно пожал меня за мускулистое предплечье.

«Если Наташа прям сейчас не топнет ножкой, а Настя не крутанет бедром, я начну подпевать вслух. Громко. А может быть, еще и танцевать», – пообещал Илюха.

«Как ответственный за механизированную часть полка, предупреждаю, – начал предупреждать я, – мы мирные люди, но наш бронепоезд, хоть и стоит на запасном пути… Но запросто может соскочить с рельсов вниз головой». Я и сам не знал, что именно моя угроза означает. Но ведь неконкретная, расплывчатая угроза страшит всегда сильнее пустой примитивной конкретики.

Вообще-то артисты уже давно не спускали с нас глаз в ожидании новой симпатичной провокации. И я их понимаю – не сладкая у них жизнь – все развлекай да развлекай население. Нет бы их самих кто развлек. А тут их развлекали, да еще как. Они уже не очень реагировали на спектакль – в основном на нас. И реагировали хорошо, по-доброму, с настроением. Я думаю, им тоже хотелось начеркать на тарелочках чего-то свое и показать их всему залу. Устроить такой театральный капустник. Но не было у них в реквизите тарелочек. А мы им дать не могли – у самих мало оставалось.И тем не менее Наташа не топала ножкой, а Настя не крутила бедром.И совсем мы со старичком Белобородовым опечалились. Во-первых, обидно за безрезультатный наш порыв стало. Во-вторых, запас тарелочек заметно исхудал, а в-третьих, из соломинки уже совсем почти ничего не сосалось. В общем, все было худо.Но мы не из тех, кто бросает на полдороге. Мы из самых последних душевных своих сил все еще надеялись.– Чем бы их взять, чем бы прихватить покрепче? – прошептал в сердцах я.– Давай строго по-научному рассуждать, – предложил Илюха. – Индуктивным таким методом, как полагается, от общего к частностям. – И он задал первый глобальный вопрос: – Давай поймем, кто они, наши Настя с Наташей?– Как кто? – удивился я. – Что за странный вопрос? Группа театральной поддержки. Женская ее часть.– О, точно, – прервал меня Илюха. – Прежде всего они женщины. Чтобы это ни означало.– Ну и… – согласился я.– А значит, нам надо ориентировать наше творчество именно на женскую аудиторию. Не так чтобы просто смешно или, наоборот, с интригой, чтобы всем подходило. Нет, для всех нам совершенно не надо. Нам надо бить прицельно только в женскую аудиторию. Но уже бить наповал. Чтобы не встала.Илюха посмотрел на меня, понимаю ли я? Схватываю? Я схватывал!– Знаешь, как сейчас книги пишут или кино снимают? И вообще любой творческий продукт производят? Первый вопрос: кто ваша целевая аудитория? Так вот наша целевая аудитория исключительно женская. – И Илюха указал на Настю с Наташей.Я поначалу задумался, а потом все же, кажется, нащупал решение.– Стариканчик, – начал размышлять я вслух. – Смотри, прозаический слог их не сдвинул. Развеселил, кажется, но не сдвинул. Но скажи мне на милость, что для женского слуха слаще, чем поэтический ямб? – И так как Илюха на поставленный вопрос ответить не сумел, я добавил: – Или хорей? Там еще и третий затесался, но он как-то длинно называется, и я позабыл.Теперь мы оба задумались.– А ты сможешь? – взглянул на меня мой недавний соавтор. – Потому что у меня со стихами приблизительно… – он стал находить сравнение. – Как с музыкой, – наконец подобрал он.– Постараюсь, – прикинул я здраво.Итак, поэзия, подумал я про себя мстительно, давно я подбирался к тебе. И вот теперь тебе меня не избежать.Мне потребовалось приблизительно три минуты, и я четко нарисовал карандашом для подведения ресниц на одной из последних тарелочек:

Они уже не очень реагировали на спектакль – в основном на нас. И реагировали хорошо, по-доброму, с настроением. Я думаю, им тоже хотелось начеркать на тарелочках чего-то свое и показать их всему залу. Устроить такой театральный капустник. Но не было у них в реквизите тарелочек. А мы им дать не могли – у самих мало оставалось.

И тем не менее Наташа не топала ножкой, а Настя не крутила бедром.

И совсем мы со старичком Белобородовым опечалились. Во-первых, обидно за безрезультатный наш порыв стало. Во-вторых, запас тарелочек заметно исхудал, а в-третьих, из соломинки уже совсем почти ничего не сосалось. В общем, все было худо.

Но мы не из тех, кто бросает на полдороге. Мы из самых последних душевных своих сил все еще надеялись.

– Чем бы их взять, чем бы прихватить покрепче? – прошептал в сердцах я.

– Давай строго по-научному рассуждать, – предложил Илюха. – Индуктивным таким методом, как полагается, от общего к частностям. – И он задал первый глобальный вопрос: – Давай поймем, кто они, наши Настя с Наташей?

– Как кто? – удивился я. – Что за странный вопрос? Группа театральной поддержки. Женская ее часть.

– О, точно, – прервал меня Илюха. – Прежде всего они женщины. Чтобы это ни означало.

– Ну и… – согласился я.

– А значит, нам надо ориентировать наше творчество именно на женскую аудиторию. Не так чтобы просто смешно или, наоборот, с интригой, чтобы всем подходило. Нет, для всех нам совершенно не надо. Нам надо бить прицельно только в женскую аудиторию. Но уже бить наповал. Чтобы не встала.

Илюха посмотрел на меня, понимаю ли я? Схватываю? Я схватывал!

– Знаешь, как сейчас книги пишут или кино снимают? И вообще любой творческий продукт производят? Первый вопрос: кто ваша целевая аудитория? Так вот наша целевая аудитория исключительно женская. – И Илюха указал на Настю с Наташей.

Я поначалу задумался, а потом все же, кажется, нащупал решение.

– Стариканчик, – начал размышлять я вслух. – Смотри, прозаический слог их не сдвинул. Развеселил, кажется, но не сдвинул. Но скажи мне на милость, что для женского слуха слаще, чем поэтический ямб? – И так как Илюха на поставленный вопрос ответить не сумел, я добавил: – Или хорей? Там еще и третий затесался, но он как-то длинно называется, и я позабыл.

Теперь мы оба задумались.

– А ты сможешь? – взглянул на меня мой недавний соавтор. – Потому что у меня со стихами приблизительно… – он стал находить сравнение. – Как с музыкой, – наконец подобрал он.

– Постараюсь, – прикинул я здраво.

Итак, поэзия, подумал я про себя мстительно, давно я подбирался к тебе. И вот теперь тебе меня не избежать.

Анастасия и Наталья —

Вы чудо, но Глав. Реж., каналья,

Нас за кулисы не пустил.

А нам терпеть уж нету сил.

И передал в оценочную комиссию, то бишь, в жюри, то бишь, Илюхе. Он прочитал, взвесил и высказался. – Старикан, – сказал он критически, – жидко. Дело даже не в рифме плоской, а в энергетике. Недостаточно ее прозвучало. Не чувствую я ее. А еще в форме. Какая-то она у тебя камерная, устаревшая. Ты чего, Державин, что ли? А может, Вяземский? Где поиск, где новаторство? Закостенел ты, старик, в форме. Ты мне Мандельштама дай или Бродского. Давай фигачь заново.Я хотел ответить, что импровизация все же, что я на лету, можно сказать, схватил в воздухе. Но я промолчал. Потому как он вообще-то был прав. Новаторство пустовало. И я вновь ушел в себя, глубоко ушел.А потом вернулся с новой, испачканной карандашом тарелочкой.

– Старикан, – сказал он критически, – жидко. Дело даже не в рифме плоской, а в энергетике. Недостаточно ее прозвучало. Не чувствую я ее. А еще в форме. Какая-то она у тебя камерная, устаревшая. Ты чего, Державин, что ли? А может, Вяземский? Где поиск, где новаторство? Закостенел ты, старик, в форме. Ты мне Мандельштама дай или Бродского. Давай фигачь заново.

Я хотел ответить, что импровизация все же, что я на лету, можно сказать, схватил в воздухе. Но я промолчал. Потому как он вообще-то был прав. Новаторство пустовало. И я вновь ушел в себя, глубоко ушел.

Наталья и Анастасия,

Глав. Реж. ваш все-таки мудила.

Он, не пустив нас за кулисы,

Обрек на участь Бедной Лизы.

На этот раз пауза оказалась дольше.

– Знаешь, – наконец промолвил мой жесткий цензор, – лучше стало. Молодец, прогрессируешь. Рифма «Анастасия – Мудила» мне вообще понравилась. Но как-то в целом банально уж слишком. Было уже, понимаешь, где-то уже было. Да и изюминки нет. Кстати, кто такая эта Лиза, почему она бедная?

Я усмехнулся однобокости приятеля – а еще стихи взялся оценивать.

– Да у Пришвина такая сказка имеется. Там девчонка исстрадалась вся.

– А… – проникся классикой товарищ. – А напомни, что за участь у нее такая была?

– Ну ты чего, Пришвина не читал? – ответил я вопросом на вопрос.

– Читал, кажется, в школе. Он натуралистом был, о природе вроде любил. Про дятла вот помню, как он по дереву стучал. А вот Лизы не помню.

– Да, плохое у нас школьное образование, – согласился я. – Короче, я сам не читал, конечно, но радиопостановку слушал. Там Лиза эта от любви неразделенной иссохла. Так что нам как раз подходит.

– Подходит, – поддержал Илюха. – Но знаешь, нельзя ли вместо

«Обрек на участь бедной Лизы»

поставить

«Обрек на тра-та-та Анфисы».

Понимаешь, не знаю, чувствуешь ли ты в полном объеме музыку стиха, но «Кулисы-Лизы» не полностью рифмуются. А вот «Кулисы-Анфисы» – полностью.

– Старикашка, я, в общем-то, согласен со всем и даже с «тра-та-та» согласен. Но понимаешь, про Анфису никаких литературных ассоциаций с ходу не приходит. Наверняка Анфиса где-то фигурирует в русской классике, но прямо сейчас в голову как раз и не приходит. Другое дело – Лиза.

– Да? – засомневался Илюха. – А думаешь, они знают про Лизу?

– Кто? Артисты? Да должны. Артисты вроде бы как гуманитарии. У них с литературой хорошо, не то что у тебя.

Артисты, кстати, давно поджидали с нетерпением наших новых тарелочек, все прислушиваясь к нашим тихим переговорам, присматриваясь к движению моей руки с косметическим карандашом. И когда мы, как судьи на фигурном катании, выставили им напоказ оба стихотворных моих произведения, каждый на отдельной тарелочке (Илюха показывал про «Глав. Режа – Каналью», а я про «Глав. Режа – Мудилу»), они, актеры, просто-напросто чуть не побросали свои роли подальше в зрительный зал. Так они не могли сдержаться от распиравшего их изнутри веселья. Видимо, про главного режиссера Григория Марковича (если мы правильно запомнили его имя-отчество) мы вмастили в самую, что ни на есть, десяточку.Я-то лично вообще чувствовал себя полноценным таким визуальным суфлером, напоминающем легкомысленным обитателям театральных стихий их слегка позабытые роли. Мне казалось, что вот именно сейчас все они, включая группу поддержки, разойдутся в искрометном танце и начнут подпевать речитативом и с удовольствием:

И когда мы, как судьи на фигурном катании, выставили им напоказ оба стихотворных моих произведения, каждый на отдельной тарелочке (Илюха показывал про «Глав. Режа – Каналью», а я про «Глав. Режа – Мудилу»), они, актеры, просто-напросто чуть не побросали свои роли подальше в зрительный зал. Так они не могли сдержаться от распиравшего их изнутри веселья. Видимо, про главного режиссера Григория Марковича (если мы правильно запомнили его имя-отчество) мы вмастили в самую, что ни на есть, десяточку.

Анастасия и Наталья —

Вы чудо, но Глав. Реж., каналья.

Наталья и Анастасия,

Глав. Реж. наш все-таки мудила.

А если бы они стали, я бы им и новые слова подкинул. Но только слова, музыку пускай сочиняют сами. Мы так с Илюхой семафорили (или суфлерили – смотря кому как больше подходит) минут пять, не меньше, – пускай все сценичники проникнутся нашей немудреной импровизацией. И они прониклись, и, видимо, их самих на импровизацию потянуло.Потому что именно минут через пять произошло вот что. Анастасия, та, которая с длинными волосами, как и вся группа поддержки, была обряжена в костюмное такое платье типа девятнадцатого века, на корсетной основе, с расширяющимся колокольным подолом. И вообще оно ей шло очень – не только дополнительной женственности придавало, но и налет застегнутой на все пуговицы и застежки невинности. Которая, как известно, украшает любую женщину. Даже ту, которая на сцене.Но главное – на платье были нашиты карманы, в правом из которых Настя хранила одну из своих плавных рук. Которая в какой-то момент там, в кармане, не удержалась и выпорхнула наружу. И из которой случайно и совсем незаметно, ну почти для всех, кроме нас с Илюхой, вывалилась на пол маленькая, свернутая в плотный комочек бумажка. Которую другой член группы поддержки, тоже вполне симпатичный, но теперь уже парень, тоже в каком-то историческом одеянии, легонько так, в такте исполняемого танца, поддел носком тоже исторического ботинка. Да так незаметно и удачно, что бумажка, перелетев разделяющие нас со сценой небольшие полметра, оказалась прямо у наших ног.Мы, конечно, тут же с Илюхой побросали наши сигнальные флажки (в смысле тарелки) и рванулись хором за бумажкой. А потом долго раскручивали ее плотную смятость, а потом вчитывались в короткие слова.

Мы так с Илюхой семафорили (или суфлерили – смотря кому как больше подходит) минут пять, не меньше, – пускай все сценичники проникнутся нашей немудреной импровизацией. И они прониклись, и, видимо, их самих на импровизацию потянуло.

Потому что именно минут через пять произошло вот что. Анастасия, та, которая с длинными волосами, как и вся группа поддержки, была обряжена в костюмное такое платье типа девятнадцатого века, на корсетной основе, с расширяющимся колокольным подолом. И вообще оно ей шло очень – не только дополнительной женственности придавало, но и налет застегнутой на все пуговицы и застежки невинности. Которая, как известно, украшает любую женщину. Даже ту, которая на сцене.

Но главное – на платье были нашиты карманы, в правом из которых Настя хранила одну из своих плавных рук. Которая в какой-то момент там, в кармане, не удержалась и выпорхнула наружу. И из которой случайно и совсем незаметно, ну почти для всех, кроме нас с Илюхой, вывалилась на пол маленькая, свернутая в плотный комочек бумажка. Которую другой член группы поддержки, тоже вполне симпатичный, но теперь уже парень, тоже в каком-то историческом одеянии, легонько так, в такте исполняемого танца, поддел носком тоже исторического ботинка. Да так незаметно и удачно, что бумажка, перелетев разделяющие нас со сценой небольшие полметра, оказалась прямо у наших ног.

«Ребята, – вчитывались мы, – вы, конечно, очень прикольные. Но вы нам срываете спектакль. Глав. Реж., который вы сами знаете – кто, нас всех поувольняет. И нам придется перейти в театр Галины Сац на ваше полное иждивение. Потому что в полк мы пока не готовы. Настя с Наташей».

Мы с Илюхой тут же поздравили друг друга с победой, пускай первичной, временной, но ведь главное – начать. Главное – начать диалог, ну, сцены и зрительного зала. Так ведь Станиславский с Немировичем учили, и похоже, что мы грамотно последовали их заветам. В смысле, диалог из зала завязали. И вовлекли в него сцену. И надо сказать, что совсем несложно у нас получилось. Так всегда бывает, когда творчески к делу относишься. Кажется, что сложно будет, а потом смотришь – совсем наоборот.Но мало завязать диалог, главное – его поддержать и развить. Но как? И я снова задумался, приблизительно на три короткие минуты.И ничего за них не придумал. То есть придумал, и даже по установившейся уже традиции в стихах, но такое даже Илюхе на обозрение передавать не следовало. Потому что не только изюминки из пышной сдобной булочки там не оказалось, там и самой булочки не оказалось. Ни одного податливого, пахнущего теплом мякиша.А значит, не подходил текст в качестве развития сюжета. Для начала сюжета, может, еще и сгодился бы, но вот для развития – никак. Сейчас поясню.

И надо сказать, что совсем несложно у нас получилось. Так всегда бывает, когда творчески к делу относишься. Кажется, что сложно будет, а потом смотришь – совсем наоборот.

Но мало завязать диалог, главное – его поддержать и развить. Но как? И я снова задумался, приблизительно на три короткие минуты.

И ничего за них не придумал. То есть придумал, и даже по установившейся уже традиции в стихах, но такое даже Илюхе на обозрение передавать не следовало. Потому что не только изюминки из пышной сдобной булочки там не оказалось, там и самой булочки не оказалось. Ни одного податливого, пахнущего теплом мякиша.

В мужской жизни что самое тяжелое? То, что следующий виток должен подниматься над предыдущим, и так они, витки за витком, такой спиралью, типа Нестерова, должны бы устремляться в поднебесье. Должны бы, но только сложно это – все время в поднебесье. Сложно прежде всего с самим собой постоянно соперничать и пытаться себя же опередить, потому что создает такая самоконкуренция постоянное давление на все органы. Или, по-иному, стресс. А долго со стрессом – кому охота?И останавливаешься ты в какой-то момент в развитии. А она смотрит на тебя, не понимая, и все ждет: ну когда же произойдет из тебя новый качественный виток? Ведь попривыкла она уже к виткам-то, и одиноко ей на одном месте все топтаться да топтаться. А с другой стороны, обманываться в тебе ей тоже до боли обидно.А ты уже пуст! Ну все, бывает же такой полный предел, когда нечего уже предъявить из резервного своего загашника. Все – исчерпался загашник! В целом, ты еще можешь, конечно, но только так, как вчера происходило. Или позавчера. Но ни на йоту больше. Вот и разлаживаются отношения. Не только сексуальные, но и духовные отношения тоже. Хотя сексуальные – разлаживаются сначала.Короче, не любят межполовые отношения статики, с обеих сторон не любят. Им динамику подавай, и позитивную, пожалуйста, и побыстрее. Поэтому вот вам, друзья, совет: не следует слишком бодро начинать. Очень вяло тоже не следует, но и бодро – ни к чему.То есть мы опять же про баланс говорим, про размеренный, спокойный баланс. Ведь чем спокойнее начнешь, тем больше резерва на потом останется.

Сложно прежде всего с самим собой постоянно соперничать и пытаться себя же опередить, потому что создает такая самоконкуренция постоянное давление на все органы. Или, по-иному, стресс. А долго со стрессом – кому охота?

И останавливаешься ты в какой-то момент в развитии. А она смотрит на тебя, не понимая, и все ждет: ну когда же произойдет из тебя новый качественный виток? Ведь попривыкла она уже к виткам-то, и одиноко ей на одном месте все топтаться да топтаться. А с другой стороны, обманываться в тебе ей тоже до боли обидно.

А ты уже пуст! Ну все, бывает же такой полный предел, когда нечего уже предъявить из резервного своего загашника. Все – исчерпался загашник! В целом, ты еще можешь, конечно, но только так, как вчера происходило. Или позавчера. Но ни на йоту больше. Вот и разлаживаются отношения. Не только сексуальные, но и духовные отношения тоже. Хотя сексуальные – разлаживаются сначала.

Короче, не любят межполовые отношения статики, с обеих сторон не любят. Им динамику подавай, и позитивную, пожалуйста, и побыстрее. Поэтому вот вам, друзья, совет: не следует слишком бодро начинать. Очень вяло тоже не следует, но и бодро – ни к чему.

Вот и тогда, в театре, не удалась мне поступательная динамика, а согласиться на отступательную я не мог. – Стариканер, – шептанул я Илюхе через три неудавшихся минуты. – Чего-то не получается ничего свежего. Не могу создать.– Создай несвежее, – посоветовал тот. – Тухлое создай. – И добавил после паузы: – Только быстрее создай, пока ситуация тут тоже не начала подтухать. Слишком долго ты возишься.– Знаешь, – заартачился я, – давай отступим от стихотворной формы. Сколько можно ее насиловать, бедолагу. Давай перейдем в жанр деловой переписки.– Как это? – спросил он.– Ну, напишем короткую, информационную, напористую такую фразу. Например:«Настя и Наташа, по какому телефонному номеру вам позвонить?»И все. В конце концов, что нам от них на сегодня нужно? Ведь только лишь обмен информацией. В смысле, их телефонный номер.Илюха забуксовал мыслью и согласился, обдумав.– Действительно, – сказал он. – Почему мы их всех развлекать должны, артистов этих? Что им тут, театр, что ли? Поразвлекали, и хватит. Пора к делу. Пиши давай, как ты там хотел?И я написал бы, благо косметического карандаша еще оставалось немного. Хотя он, гад, и расходовался необъяснимо быстро в моих напирающих на него пальцах.– На чем писать? Давай тарелку, – обратился я к соседу за партой.– Какую тарелку? – очухался сосед. – Кончились тарелки. Исписаны все.– Почему ты, стариканчик, не запасся в достаточном количестве материалом под гвоздь в ботинке? Тебе что, не надоело с гвоздем постоянно ходить? Может, ты оттого весь такой встревоженный и неуспокоенный постоянно? Ведь гвоздь в ботинке, он, знаешь, ничем не лучше шила в другом, не менее чувствительном месте. Понимаешь, в каком? – ехидничал я.Но Илюхе моя ирония была далеко не впервой. У него на мою иронию давняя закалка выработалась.– Ну и чего делать теперь? – вернулся я к теме.– Ты прямо на их записке пиши, – нашел выход Илюха. – С обратной стороны. А записку им вернем таким же макаром, как они нам ее переправили.– Здорово, – одобрил я, продумав детали нового коммуникационного канала. – Таким примечательным способом я еще ни разу не выходил на связь с мастерами сцены. Семафорить, признаюсь – семафорил, было дело. Но вот записочками перебрасываться… Нет, такое впервой. Новый жизненный опыт. Ты, Белобородый, просто какой-то Маркони новый. Ты про Маркони-то знаешь?– Маркони, Макароны, Миньоны, Мураками, все один хрен, – обобщил изобретатель беспроводной театральной связи. – Ты давай пиши быстрее, а то все угаснуть скоро может. Сколько мы уже здесь сидим впустую.И он снова был прав. Действительно, сколько можно сидеть, не втягивая в себя желтоватой жидкости из плоской бутылки? Опустела вконец бутылка. А сидеть так вхолостую слишком уж опасно становилось.Потому что могло покинуть нас состояние подпития, и непонятно, какая ерунда, какая дурь могли тогда заполнить наши некстати трезвеющие башки. А вдруг бы нам не захотелось больше Насте и Наталье записочки отправлять? А вдруг и самих Анастасию и Наташу не захотелось бы? Страшно об этом даже подумать! Хотя вряд ли, конечно, подобное возможно. Но в любом случае, кому нужен такой офигенный риск? К чему он, кому на пользу? Вот и поспешил я.Смяли мы и без того мятую бумажку в еще один жесткий комочек и, стараясь незаметно так, подкинули на сцену. Которая, напомню, находилась от нас – ну, просто рукой подать. А потом стали наблюдать, как они ее поднимать принялись.Кажется, чего там – поднять бумажный катышек с пола? А пойди подними, когда речь у тебя заучена, движения выверены, мизансцена отрепетирована и вообще пара сотен глаз из темноты на тебя таращится. Нет, непростое это дело, особенно когда на сцене, особенно во время спектакля.


Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 129 | Нарушение авторских прав







mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.023 сек.)







<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>