Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Почти замужняя женщина к середине ночи 8 страница



В длинный список входил, например, и такой пункт, как написание кандидатских диссертаций. Не себе написание, а другим, которые за все заплатили. Но ведь даже когда заплачено, все равно нужен какой-никакой научный текст. Вот Инфант его и составлял, так как к науке, особенно фундаментальной, он с детства оставался человеком неравнодушным. Видимо, именно поэтому острые научные проблемы его особенно часто донимали.

Помню, как-то раз за преферансом возник вполне практический вопрос: как измерить объем женской груди? Именно с логарифмической точностью измерить.

Выдвигались разные предположения, и даже позвали хозяйку с кухни, чтобы проверить различные технические решения. Но хоть и попадались удачные подходы, все они какие-то тяжеловесные оказывались, не было в них легкой научной изящности.

И кто знает, нашелся бы ответ, если бы не Инфант, который, как всегда, загадочно произнес:

– Притащите корыто.

Когда же кто-то, кто не знал про Инфанта подробно, спросил уважительно:

– Инфант, простите, а зачем вам корыто?

Тот, не отрывая взгляда от черной и красной карточной масти на руках, сказал тихо, как самому себе:

– Хряк!

Все недоверчиво обомлели. И только я, знавший, что не всегда, но иногда за Инфантовыми словами чем-то сквозит, предложил миролюбиво: «Постойте».

Я хочу обратить внимание на слово «корыто». Потому что, если бы Инфант выразился в соответствии с решаемой задачей строго по-научному и попросил притащить большую емкость или широкую колбу… Или пробирку, или какой другой сосуд, пусть даже кастрюлю… Может, кто из недюжей публики тогда и догадался бы, в чем дело.

Но термин «корыто» выглядел каким-то неуклюжим, совсем неподходящим. В нем самом уже заключался отрыв от обсуждаемой темы, что сильно всех сбивало. Но в том-то и дело, что в Инфантовом возбужденном ассоциативном воображении именно слово «корыто» сочеталось с женской грудью. У нас, у обыкновенных, с женской грудью сочетаются, как правило, совсем иные слова, разные, иногда поэтические, часто эмоциональные. А вот у Инфанта – корыто.

Народ же ассоциацию не понял. И только лишь я, верный толкователь Инфанта, нежно взглянул на хозяйку и попросил:

– Пусик, притащи, пожалуйста, корыто.

Я не издевался над девушкой, я, наоборот, старался ласково и имя ее вульгаризировать не желал. Ее действительно именно так приветливо и звали – Пусик.



Пусик растерянно посмотрел на меня и так же растерянно ответил, что, мол, нет у нее корыта. И, помедлив, неуверенно спросил:

– А ведро не подойдет?

– Ведро не подойдет, – все та кже нежно ответил я и для подтверждения посмотрел на Инфанта.

Тот поднял печальные свои глаза и в который раз, проведя ими вдоль по Пусику, подтвердил веско:

– Чудо в перьях! – что, по-видимому, означало, что «нет, не подойдет». Хотя в данном случае я в точности своей интерпретации уверен до конца не был.

Пусик тут же растерялся, но не зря же я умел толковать Инфанта. И поэтому я встал и сложил руки кольцом, заложив пальцы одной ладони между пальцами другой. И сообщил утвердительно:

– Инфант, корыто.

Условность эта, конечно же, его не потревожила, возможно, он ее даже не заметил. А только скомандовал отрывисто, как рубанул:

– Заполняй!

На что я заверил, что все уже давно заполнено, что вода уже до краев внутри. Тогда Инфант по-ковбойски причмокнул, как хлестнул кнутом, и гикнул:

– Гони зверя!

И я понял простую гениальность Инфантова решения.

Впрочем, я по-прежнему оставался в одиночестве в этой тихо обомлевшей, лишь сверкающей изумленными глазами комнате. И потому мне пришлось пояснить:

– Пусик, – попросил я, – подойди, пожалуйста.

А когда милая девушка подошла вплотную, я предложил предельно вежливо:

– Ты не могла бы наклониться?

И пока она любезно наклонялась и ее грудь проникала внутрь расставленного разворота рук, я пояснил для присутствующих:

– Помните из школы закон Архимеда? Вот и здесь объем вытесненной и вылившейся из корыта воды равен объему женской груди.

Вообще-то, как указано во всех хрестоматиях, идеальное время для любви – конечно же, весна. Когда люди активно избавляются от утеплительных рейтуз и прочих затрудняющих приспособлений, и явно – физически, и неявно – чувством и помыслами становятся открытыми для любви. Но любовь Инфанта с Пусиком зародилась за несколько месяцев до описываемых здесь событий, а значит, совсем не при пособничестве природы. Скорее наоборот, несмотря на ее подлые препоны, когда еще лютовали морозы и мели метели.Именно такие метели, которые так удачно подмели когда-то армию Бонапарта под Москвой. И именно такие морозы, в которые так уютно сидеть в теплом шумном кафе где-нибудь на Большой Никитской, попивая, кто чего захочет. Кто – кофейный латте через соломинку, кто – сухое красное вино полноценными глотками. А кто… Да мало ли чего можно выпить в каком-нибудь московском кафе на Большой Никитской?К тому же у Пусика, как мы уже знаем, имелась маленькая квартирка где-то на Малой Ордынке. Где метели только добавляли уюта голубеньким цветочкам, вышитым на кухонной скатерти, да скрипучему ритму орлеанского джаза из стоящего у подоконника репродуктора.

Но любовь Инфанта с Пусиком зародилась за несколько месяцев до описываемых здесь событий, а значит, совсем не при пособничестве природы. Скорее наоборот, несмотря на ее подлые препоны, когда еще лютовали морозы и мели метели.

Именно такие метели, которые так удачно подмели когда-то армию Бонапарта под Москвой. И именно такие морозы, в которые так уютно сидеть в теплом шумном кафе где-нибудь на Большой Никитской, попивая, кто чего захочет. Кто – кофейный латте через соломинку, кто – сухое красное вино полноценными глотками. А кто… Да мало ли чего можно выпить в каком-нибудь московском кафе на Большой Никитской?

Тогда, когда они увиделись в первый раз, я сразу распознал встрявшую между ними любовь. Да и как было не распознать, если в глазах у Пусика тут же проступили счастье и нежность. И не только в глазах проступили, в голосе проступили тоже и вообще всюду проступили. Как, знаете, когда из кастрюльки выбегает молоко, тоже сразу проступает отовсюду. Пусик сразу заморгал растерянно, не зная, как с ними, со счастьем и нежностью, поступать. И сказала только:– Какой ты, Инфант, дурак все-таки.Инфант тоже небось поймал отскочившую от пусикинова голоса флюиду и раскусил ее. И она, видимо, пришлась ему по вкусу. Он поднял томные печальные глаза, припушенные женственными ресницами, и, заприметив во взгляде Пусика надежду, произнес с лаской:– Сама ты чудо в перьях!И все. И сработало, зацепилось одно за другое, именно то, что никакие ученые никогда не распознают, хоть называй это страстью, хоть химией. Которая, если случается, то опрокидывает навзничь разумный ход вещей вместе с его здравым смыслом и послушными привычками. Которая отсылает в сторону прагматическую работу, рутинную потребность в пище, вялые газетные и радиорепортажи.Ведь ты ждешь, томишься, вожделеешь именно той, единственной химической реакции, которая так остро тебе необходима. Просто позарез! Потому что давно забродили в тебе все твои кислоты, азоты и щелочи. И требуют они, настаивают. «Где мой катализатор?!» – кричат они из тебя. И волнуются, как арабские юноши в Париже, и уже готовы бунтовать.А тут как раз долгожданный катализатор и выплескивается на них. Именно тот, единственный, который только один и подходит. Прямо в душу, в тело выплескивается, весь, без остатка. И все… И закипело… И забурлило… И готово хлынуть через край… И обжечь нешуточной своей концентрацией… И выстрелом унестись в космос… Одно слово – химия!

Пусик сразу заморгал растерянно, не зная, как с ними, со счастьем и нежностью, поступать. И сказала только:

– Какой ты, Инфант, дурак все-таки.

Инфант тоже небось поймал отскочившую от пусикинова голоса флюиду и раскусил ее. И она, видимо, пришлась ему по вкусу. Он поднял томные печальные глаза, припушенные женственными ресницами, и, заприметив во взгляде Пусика надежду, произнес с лаской:

– Сама ты чудо в перьях!

И все. И сработало, зацепилось одно за другое, именно то, что никакие ученые никогда не распознают, хоть называй это страстью, хоть химией. Которая, если случается, то опрокидывает навзничь разумный ход вещей вместе с его здравым смыслом и послушными привычками. Которая отсылает в сторону прагматическую работу, рутинную потребность в пище, вялые газетные и радиорепортажи.

Ведь ты ждешь, томишься, вожделеешь именно той, единственной химической реакции, которая так остро тебе необходима. Просто позарез! Потому что давно забродили в тебе все твои кислоты, азоты и щелочи. И требуют они, настаивают. «Где мой катализатор?!» – кричат они из тебя. И волнуются, как арабские юноши в Париже, и уже готовы бунтовать.

А бывает, что вроде бы все правильно, все хорошо, все как по учебникам полагается. А ее, химии, нет! Смесь не та, реакция не происходит. И вот тогда, как ни крути, как ни бейся, как ни пристраивайся – все равно как следует не пристроишься.

Но нашим героям тогда офигенно повезло. Тогда от их взаимной химии даже по комнате пробежало, даже на мгновение в воздухе повисло, даже запахло наподобие жженого сахара. А потом струя неведомой породы нажала всей своей струевой массой на лопасти этих двоих. На вполне складные лопасти Пусика и на несуразно большие и не привыкшие от редкого употребления лопасти Инфанта. И крутанулись они, и переплелись, и начали барабанить по поверхности.«По какой такой поверхности?» – спросит озадаченный метафорой читатель.«А кто его знает?!» – отвечу я.Просто приятен мне образ лопастей, приятно мне их обрывчатое движение. А вот по какой поверхности шлепали лопасти Инфанта с Пусиком? – не знаю, нет разумной ассоциации. Да и отчего все, в конце концов, надо понимать, пусть хоть что-нибудь остается непонятным. Оно только добавляет.И вошли они в зиму вот так, постукивая лопастями, и зима казалась им уже не зимой, а забавой. И грядущая за ней слякоть перестала быть помехой, и сутолока в метро совсем не обуза, и нешуточные цены в Елисеевском были лишь предвестником и предтечей вечерней любовной истомы.Мы все тогда с доброй завистью наблюдали за ними. Нам тоже так хотелось. Ведь чужая любовь вообще вещь заразная. Она проникает в тебя зловредными бациллами, и если иммунная система ослаблена, коли потом пенициллином – не коли, все равно будешь мучиться бессонным томлением по ночам и так и встретишь рассвет с истомившей нераскупоренной жаждой.А потом, наспех набросив пальто, будешь растерянно бродить по запутанным улицам города, заглядывая в незнакомые лица, ища, ища… И не находя.И только когда совсем подступит отчаяние, когда уже совсем невмоготу, когда все до конца исчерпано и все предательски обломилось, тогда, как в бреду, как в лихорадке, не думая о последствиях, бросишься ты к телефонной трубке. И судорожным пальцем начнешь набирать номер, по которому звонить давно зарекся. Который вообще давно следовало сжечь, растолочь, развеять по ветру. Но который почему-то не хочет покидать упрямой твоей памяти.

А потом струя неведомой породы нажала всей своей струевой массой на лопасти этих двоих. На вполне складные лопасти Пусика и на несуразно большие и не привыкшие от редкого употребления лопасти Инфанта. И крутанулись они, и переплелись, и начали барабанить по поверхности.

«По какой такой поверхности?» – спросит озадаченный метафорой читатель.

«А кто его знает?!» – отвечу я.

Просто приятен мне образ лопастей, приятно мне их обрывчатое движение. А вот по какой поверхности шлепали лопасти Инфанта с Пусиком? – не знаю, нет разумной ассоциации. Да и отчего все, в конце концов, надо понимать, пусть хоть что-нибудь остается непонятным. Оно только добавляет.

И вошли они в зиму вот так, постукивая лопастями, и зима казалась им уже не зимой, а забавой. И грядущая за ней слякоть перестала быть помехой, и сутолока в метро совсем не обуза, и нешуточные цены в Елисеевском были лишь предвестником и предтечей вечерней любовной истомы.

Мы все тогда с доброй завистью наблюдали за ними. Нам тоже так хотелось. Ведь чужая любовь вообще вещь заразная. Она проникает в тебя зловредными бациллами, и если иммунная система ослаблена, коли потом пенициллином – не коли, все равно будешь мучиться бессонным томлением по ночам и так и встретишь рассвет с истомившей нераскупоренной жаждой.

А потом, наспех набросив пальто, будешь растерянно бродить по запутанным улицам города, заглядывая в незнакомые лица, ища, ища… И не находя.

Но время само по себе – лишь пошлая заставка для реальности. И хотя обидно и не хочется вспоминать про циничного царя Соломона с его циничным лозунгом про то, что «все пройдет». И хотя друг наш, Инфант, может, и не помнил ни про какого древнего царя, а скорее и не знал вовсе… Но почувствовав однажды нутром своим зависимую привязанность Пусика, также нутром понял, что время разбрасывать камни закончилось, а пришло время камни собирать. А если перевести это на не иносказательный язык современности, то получалось, что пришло время лажать.Всем нам, невдалеке находившимся, жалко было Пусика – ни за что страдала она, бедняжка. Но на все наши увещевания Инфант отвечал приблизительно, как неведомый ему царь Соломон, то есть иносказательно. Настолько иносказательно, что даже мне, лучшему Инфантову толкователю, порой разобраться было не под силу.

Но почувствовав однажды нутром своим зависимую привязанность Пусика, также нутром понял, что время разбрасывать камни закончилось, а пришло время камни собирать. А если перевести это на не иносказательный язык современности, то получалось, что пришло время лажать.

Знаю, что у тех, кто не знает Пусика лично, может сложиться впечатление, что Пусик – это шутка, забава и несерьезность. Хотя повода так думать я не давал и ничем ее перед посторонними не скомпрометировал. А все потому, что зовут ее очень фамильярно. Ну а мы вообще привыкли встречать по одежке, а если одежки не видно, то по имени. Вот имя «Пусик» и вызывает отношение снисходительное и несерьезное. Хотя – имя именем, но человек-то при чем? А ни при чем человек – связан он со своим именем только исторически, только условно. Так и Пусик никогда не был ни шуткой, ни забавой.Вот я иногда пишу о Пусике в мужском роде. И со стороны может показаться, что это редакторская недоработка и опечатка. Уверяю, редактор тоже поначалу про опечатку подумал.Но не ошибка это. Просто я так про Пусика чувствую, и чувства своего не сдерживаю. Потому как оно от уважения к Пусику, от принятия ее, в отместку подлой природе, в мое мужское братство. Может, ей туда и не надо совсем, может, ей и в своем женском братстве неплохо. Но я выделил ей место: заходи, Пусик, заходи, родная, когда надумаешь.А уважаю я ее за терпение и за выдержку, и за ровный, доступный характер, так как хороший характер есть, так или иначе, признак ума и глубины понимания. К тому же, чтоб Инфанта оценить, надо еще и душу иметь чуткую и насыщенную.Признаюсь, я любил Пусика. Как брата или как сестру, какая разница, и отдал бы ей последнее, если бы она попросила. Но она не просила. Да и так, чтобы совсем последнего, у меня тоже не было.Ну чтобы уж полностью внедриться в образ, обратимся к классике. Помните Пушкинскую Татьяну? Помните, когда Евгений с горизонта окончательно исчез, она сразу замуж выскочила. По расчету к тому же выскочила, за генерала, хоть и старого, нелюбимого, но бо-гатого. Вот откуда он берется, современный женский прагматизм. Все от того, что мы на порочных классических примерах воспитывались.Так вот, Пусик был Татьяниным положительным антиподом, ее живым опровержением. Если бы Евгений (я имею в виду Инфант) отвалил от нее, заверив только пустым увещанием: «жди меня». Или даже не заверив никак, а просто на многоточии бы отвалил…Не стал бы Пусик стремиться к легкой и сытой жизни, не променял бы любовь ни на какие генеральские эполеты. А остался бы ждать и старел бы, и старел. И кожа бы сморщивалась и иссыхала, и волосы бы редели в пучке на затылке, и зубы… Впрочем, не будем про зубы… А все равно ждала бы она, верная моя Пусик.

А все потому, что зовут ее очень фамильярно. Ну а мы вообще привыкли встречать по одежке, а если одежки не видно, то по имени. Вот имя «Пусик» и вызывает отношение снисходительное и несерьезное. Хотя – имя именем, но человек-то при чем? А ни при чем человек – связан он со своим именем только исторически, только условно. Так и Пусик никогда не был ни шуткой, ни забавой.

Вот я иногда пишу о Пусике в мужском роде. И со стороны может показаться, что это редакторская недоработка и опечатка. Уверяю, редактор тоже поначалу про опечатку подумал.

Но не ошибка это. Просто я так про Пусика чувствую, и чувства своего не сдерживаю. Потому как оно от уважения к Пусику, от принятия ее, в отместку подлой природе, в мое мужское братство. Может, ей туда и не надо совсем, может, ей и в своем женском братстве неплохо. Но я выделил ей место: заходи, Пусик, заходи, родная, когда надумаешь.

А уважаю я ее за терпение и за выдержку, и за ровный, доступный характер, так как хороший характер есть, так или иначе, признак ума и глубины понимания. К тому же, чтоб Инфанта оценить, надо еще и душу иметь чуткую и насыщенную.

Признаюсь, я любил Пусика. Как брата или как сестру, какая разница, и отдал бы ей последнее, если бы она попросила. Но она не просила. Да и так, чтобы совсем последнего, у меня тоже не было.

Ну чтобы уж полностью внедриться в образ, обратимся к классике. Помните Пушкинскую Татьяну? Помните, когда Евгений с горизонта окончательно исчез, она сразу замуж выскочила. По расчету к тому же выскочила, за генерала, хоть и старого, нелюбимого, но бо-гатого. Вот откуда он берется, современный женский прагматизм. Все от того, что мы на порочных классических примерах воспитывались.

Так вот, Пусик был Татьяниным положительным антиподом, ее живым опровержением. Если бы Евгений (я имею в виду Инфант) отвалил от нее, заверив только пустым увещанием: «жди меня». Или даже не заверив никак, а просто на многоточии бы отвалил…

Но Инфант никуда не отваливал, он даже многоточия не ставил, он только лажал и лажал по-черному. Тут я снова призываю к всеобщему пониманию: не надо попадать под давление стереотипов – Инфант не был монстром. Он даже злым не был, он даже был добрым. И то, что лажал он, не говорит о черствости его души. Он, может быть, и удовольствия от лажания своего не получал, может быть, он мучился от него. Но лажал все равно.Вот Зигмунд Фрейд наверняка бы все нам разом объяснил. Но беда в том, что он писал длинными австрийскими словами, которые составлял в длинные австрийские предложения. А я в австрийском – полнейший слабак. Вот и не понять мне полностью про Инфанта.Короче, к началу апреля Инфантово лажание Пусика достигло размеров неимоверных. Просто стало еще одной черной дырой во млечном пути, в которой вполне могли затеряться целые планеты с возможными древними и недавними цивилизациями. Не то что мои интеллигентные увещевания.

Тут я снова призываю к всеобщему пониманию: не надо попадать под давление стереотипов – Инфант не был монстром. Он даже злым не был, он даже был добрым. И то, что лажал он, не говорит о черствости его души. Он, может быть, и удовольствия от лажания своего не получал, может быть, он мучился от него. Но лажал все равно.

Вот Зигмунд Фрейд наверняка бы все нам разом объяснил. Но беда в том, что он писал длинными австрийскими словами, которые составлял в длинные австрийские предложения. А я в австрийском – полнейший слабак. Вот и не понять мне полностью про Инфанта.

Глава 7 Два часа сорок пять минут до кульминации

Ну все, хватит психоанализировать Инфанта. Хватит про зиму, про Зигмунда Фрейда, про расчетливую Татьяну. Пора возвращаться в апрель, к Илюхе, к скверику, к портфелю. К первой бутылке, которая так быстро закончилась, что рука моя уже тянется за второй.

– Девочки, хотите еще? – наконец-то выговаривает Инфант свои первые слова, обращаясь, очевидно, к Зине с подругой.

А мы все от радости, что Инфант наконец заговорил, вот прямо там, в скверике, начинаем веселится. Потому что и голос у Инфанта теплый и доверчивый, и интонация задушевная, и вопрос какой-то по-детски трогательный. Да и сам Инфант с глубокими, смышлеными, печальными глазами – тоже задушевный и трогательный.

С ним вообще всегда так: как только он заканчивает выделенный ему стаканчик красного, сразу добреет и становится разговорчивым. Ну не так чтобы красноречивым, но какие-то слова из него выплескиваются наружу. Как правило, не вовремя, не по теме, и оттого всем становится смешно. И мы все понимаем тогда – чудит Инфант.

А может быть, оттого мы все развеселились, что, если честно, Зина с подругой все-таки не относились к «девочкам», как фамильярно назвал их Инфант. По всему было заметно, что вышли они уже из нежного возраста. К тому же, похоже, и не вчера. Но ласковое Инфантово обращение подействовало. И сразу, несмотря на промозглость вокруг и начинающие влажнеть носки в ботинках, стало у нас на душе куда как беспечнее, чем еще минуту назад.– Холодно, конечно, но можно, – задорно согласилась развеселившаяся Зина, подпрыгивая на одной ножке, как бы для согрева, но на самом деле для еще большего задора. Просто детство вспомнила. Да и как не вспомнить, когда «девочкой» назвали. К тому же так запросто, буднично. Как давно не называли.И моя рука полезла в прорезь приоткрытого портфеля и вытянула оттуда еще одну закупоренную посудину. Которую мы тут же раскупорили и стали опорожнять.И от всего этого – от скверика, редких людей, спешащих по делам домой, от весны, ну и от Инфанта, без сомнения, – от всего этого нам особенно стало хорошо. Так что даже Зина с подругой, женщины, можно сказать, зрелой комплекции и, видимо, привычек, не обращали уже никакого внимания на весеннюю беспутицу вокруг.– Ну что, девчонки, – перенял я Инфантово обращение. – Когда в следующий раз в театр пойдем?Они поморщились, нахмурили лобики, носики насупили, но все равно в результате прыснули девичьим, заразительным смехом.– Нет, – ответила Зина за себя и за подругу. – В театре мы уже были. В него мы больше не хотим.– Это правильно, – согласился Илюха. – Искусство разнообразия требует. В следующий раз мы в филармонию двинем. Там как раз Большой Хор на спевку скоро соберется.Все же не оставляла старика Белобородова филармония с ее хором. Ни в помыслах, ни, наверное, в вечерних мечтах.– Белобородый, – заметил я, – похоже, не отпускает тебя филармония. Что это: патологическая страсть к музыке или такая болезненная реакция именно на хоровое женское пение?– Зачем разбираться в искусстве? Проще принимать его как оно есть, не анализируя, – философски заметил Илюха.А Зина тут же еще больше оживилась.– Белобородый? – переспросила она. – Это что, фамилия у вас такая, Илья?Но Илюха не стал вдаваться в пояснения. А я стал.– Вообще-то он Белобородов, – пояснил я. – И я согласен с вами, Зина, неудобная какая-то фамилия, длинная очень. Тебе не мешает? – обратился я к Илюхе, но он снова промолчал. – Да и к тому же обратите внимание на двухкорневую основу. С одной стороны «Бело», а с противоположной – «Бородов». А оно ведь и длинно, и неудобно с двумя корнями. Фамилия, она же не зуб мудрости, зачем ей два корня?– Старик, не гони лошадей, – переиначил Илюха известный народный фольклор. Похоже было, что он не одобряет мое публичное обсуждение.А я одобрял. Потому что мне самому его фамилия давно стала неудобной. И произносилась длинно, и звучала неуклюже.– Ты сам посуди, – начал уговаривать я Илюху, – слишком много заглавных «Б» в правописании твоей фамилии. И в произношении, кстати, тоже. Чего-то надо бы сократить. Пора уже сократить, сколько так ходить можно. Например, давай опустим первый слог и оставим в качестве аббревиатуры заглавную букву «Б». Смотри, как здорово получается: «Б.Бородов». Ну что, нравится? Принимаешь? Подписываешься?Но Илюха, не отрываясь, глядел куда-то в сторону и не отвечал. Могло ли так произойти, что ему не понравилось его новая, свежевыпеченная фамилия? Ну, наверное, могло. И тогда я предложил другой, диаметрально отличный подход.– А хочешь, наоборот. Хочешь, мы зааббревиатурим второе слово. Тогда у нас получается «Бело. Б.». Тоже, кстати, неплохо. Почти по-итальянски. У них «белло» – «красивый» означает. Так что по-итальянски ты, старикан, почти что «Красивый Б.» получаешься. Тебе как?Но Илюха не успел ответить.– Не, – вдруг вступил в обсуждение Инфант. – Его всего надо зааббревиатурить.– Это как? – с интересом поинтересовался я.– Да просто, «Б.Б.», – вставил лаконичный Инфант и с упреком посмотрел на свой опустевший стаканчик.– Тоже хорошо, – согласился я. – Даже совсем хорошо, коротко и звучно. Ну, теперь тебе нравится? – спросил я заботливо у Илюхи.И он перестал глядеть вдаль.– Да, нормально, – ответил он. – Мне все подойдет. Выбирайте сами.– Девушки, – решил я опросить общественное мнение, – вам что больше по сердцу?Ну и, конечно, они выбрали «Б.Б.» Со смехом и прибаутками выбрали.

Но ласковое Инфантово обращение подействовало. И сразу, несмотря на промозглость вокруг и начинающие влажнеть носки в ботинках, стало у нас на душе куда как беспечнее, чем еще минуту назад.

– Холодно, конечно, но можно, – задорно согласилась развеселившаяся Зина, подпрыгивая на одной ножке, как бы для согрева, но на самом деле для еще большего задора. Просто детство вспомнила. Да и как не вспомнить, когда «девочкой» назвали. К тому же так запросто, буднично. Как давно не называли.

И моя рука полезла в прорезь приоткрытого портфеля и вытянула оттуда еще одну закупоренную посудину. Которую мы тут же раскупорили и стали опорожнять.

И от всего этого – от скверика, редких людей, спешащих по делам домой, от весны, ну и от Инфанта, без сомнения, – от всего этого нам особенно стало хорошо. Так что даже Зина с подругой, женщины, можно сказать, зрелой комплекции и, видимо, привычек, не обращали уже никакого внимания на весеннюю беспутицу вокруг.

– Ну что, девчонки, – перенял я Инфантово обращение. – Когда в следующий раз в театр пойдем?

Они поморщились, нахмурили лобики, носики насупили, но все равно в результате прыснули девичьим, заразительным смехом.

– Нет, – ответила Зина за себя и за подругу. – В театре мы уже были. В него мы больше не хотим.

– Это правильно, – согласился Илюха. – Искусство разнообразия требует. В следующий раз мы в филармонию двинем. Там как раз Большой Хор на спевку скоро соберется.

Все же не оставляла старика Белобородова филармония с ее хором. Ни в помыслах, ни, наверное, в вечерних мечтах.

– Белобородый, – заметил я, – похоже, не отпускает тебя филармония. Что это: патологическая страсть к музыке или такая болезненная реакция именно на хоровое женское пение?

– Зачем разбираться в искусстве? Проще принимать его как оно есть, не анализируя, – философски заметил Илюха.

А Зина тут же еще больше оживилась.

– Белобородый? – переспросила она. – Это что, фамилия у вас такая, Илья?

Но Илюха не стал вдаваться в пояснения. А я стал.

– Вообще-то он Белобородов, – пояснил я. – И я согласен с вами, Зина, неудобная какая-то фамилия, длинная очень. Тебе не мешает? – обратился я к Илюхе, но он снова промолчал. – Да и к тому же обратите внимание на двухкорневую основу. С одной стороны «Бело», а с противоположной – «Бородов». А оно ведь и длинно, и неудобно с двумя корнями. Фамилия, она же не зуб мудрости, зачем ей два корня?

– Старик, не гони лошадей, – переиначил Илюха известный народный фольклор. Похоже было, что он не одобряет мое публичное обсуждение.

А я одобрял. Потому что мне самому его фамилия давно стала неудобной. И произносилась длинно, и звучала неуклюже.

– Ты сам посуди, – начал уговаривать я Илюху, – слишком много заглавных «Б» в правописании твоей фамилии. И в произношении, кстати, тоже. Чего-то надо бы сократить. Пора уже сократить, сколько так ходить можно. Например, давай опустим первый слог и оставим в качестве аббревиатуры заглавную букву «Б». Смотри, как здорово получается: «Б.Бородов». Ну что, нравится? Принимаешь? Подписываешься?

Но Илюха, не отрываясь, глядел куда-то в сторону и не отвечал. Могло ли так произойти, что ему не понравилось его новая, свежевыпеченная фамилия? Ну, наверное, могло. И тогда я предложил другой, диаметрально отличный подход.

– А хочешь, наоборот. Хочешь, мы зааббревиатурим второе слово. Тогда у нас получается «Бело. Б.». Тоже, кстати, неплохо. Почти по-итальянски. У них «белло» – «красивый» означает. Так что по-итальянски ты, старикан, почти что «Красивый Б.» получаешься. Тебе как?

Но Илюха не успел ответить.

– Не, – вдруг вступил в обсуждение Инфант. – Его всего надо зааббревиатурить.

– Это как? – с интересом поинтересовался я.

– Да просто, «Б.Б.», – вставил лаконичный Инфант и с упреком посмотрел на свой опустевший стаканчик.

– Тоже хорошо, – согласился я. – Даже совсем хорошо, коротко и звучно. Ну, теперь тебе нравится? – спросил я заботливо у Илюхи.

И он перестал глядеть вдаль.

– Да, нормально, – ответил он. – Мне все подойдет. Выбирайте сами.

– Девушки, – решил я опросить общественное мнение, – вам что больше по сердцу?

А потом настало время расставаться с Зиной и с подругой ее. Как это ни печально, но любой радости, как мы знаем, приходит временный конец. Вот он и к нашей радости подошел. Потому что у нас – у меня, Илюхи и Инфанта – имелись некоторые очередные планы на приближающуюся ночь. С которыми ни Зина, ни подруга никак, к сожалению, не совпадали. С планами на филармонию они отлично совпадали, но вот на сегодняшнюю ночь – никак.И мы расстались. Они пошли в одну сторону, их фигуры соприкасались, головки склонялись одна к другой, а стало быть, они о чем-то оживленно беседовали. И я догадался – о нас, зябко переминающихся с ноги на ногу, в похолодевшем, сразу одичавшем без них скверике.И вообще, если со стороны, а мы оглядывали их прощальными взглядами только со стороны, то смотрелись они приподнятыми, полными впечатлений, на эмоциональном таком подъеме. Да и было отчего – в театре побывали.Так и рассекали они поздневечернюю Москву. Победно, жизнерадостно, и даже по походке было видно – вот счастливые женщины идут. И прохожие тоже смотрели на них и тоже оглядывались, потому что счастье всегда притягивает. Даже если это чужое счастье.Вот и нам хотелось крикнуть, остановить их, вернуть – неудержимо хотелось. Но мы сдержались, так как не могли мы.А могли повернуться и поплестись совсем в противоположную сторону, и портфель почему-то попал в мои не стремящиеся к нему руки. И некстати это было, потому что он был действительно очень тяжелый.


Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 133 | Нарушение авторских прав







mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.019 сек.)







<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>