Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Экзистенциальная психиатрия 24 страница

отчизну была окружена ореолом романтического героиз-

ма. И с такой установкой многие молодые люди шли на

войну. Смерть за отчизну считалась наивысшим критери-

 

Счастлива и благородна смерть за родину (лат.)

 

 

ем собственной ценности. Это патриотическое воспитание

порождало образцы героических деяний и подвигов моло-

дых солдат и офицеров на фронте и в подполье. Некото-

J> рых из этих людей постигла страшная участь: они оказа-

лись в тюрьмах гестапо и гитлеровских застенках, вместо

того чтобы сражаться с врагом в боях за отчизну.

 

Стоит вспомнить, что не только крайний ужас гитле-

ровских концентрационных лагерей, но также история

войны указывают на существенные элементы, которые

раскрывают чрезвычайную важность проблемы.

 

* В своем эссе о <мнимом озверении> солдат на фронте,

поддающихся <гашишу битвы>, Мельхиор Ванькович

приходит к заключению, что литература, посвященная

войне, является <литературой закомплексованной. Такую

 

закомплексованную литературу дали нам переживания

бывших узников. Ремарк был тем же отражением этих

комплексов второй мировой войны, когда писал о ее жес-

токости>. Но также Ванькович утверждает, что и <чело-

века в человеке не убьет даже нечеловеческая индоктри-

нация. [...] Элементы человеческого волнения? Они по-

давляются там, где требуется, чтобы солдат убивал. Но,

словно путем компенсации, они регенерируются с умно-

женной силой там, где солдат психически может себе это

позволить>.

 

Выделяющийся как один из особенных мотивов в про-

блеме героизма лозунг <Прекрасно и почетно умереть за

отчизну> нашел в Польше во второй половине XVIII века

благодатную почву в связи с расширяющимся чувством

польской национальной принадлежности, на фоне патрио-

тических тенденций, усилившихся особенно под конец ста-

ниславовской эпохи. Однако уже в первые десятилетия

XIX в. так понимаемый патриотизм стал восприниматься,

как не соответствующий ситуации. Дело не является, сле-

довательно, совершенно новым и имеет свою историчес-

кую аналогию.

 

Характерным доводом является известное стихотворе-

ние Адама Мицкевича, написанное в июле 1830 г., <К ма-

 

 

тери-Польше>. Осознавая, что конспираторам придется

бороться в иных, более трудных условиях, великий поэт

пророчески писал:

 

Твой сын живет, чтоб пасть в бесславном бое,



Всю горечь мук принять без воскресенья.

Пусть с думами своими убегает

Во мрак пещер; улегшись на рогоже,

Сырой холодный воздух там вдыхает

И с ненавистным гадом делит ложе.

Пусть учится таить и гнев и радость,

Мысль сделает бездонною пучиной,

И речи даст предательскую сладость,

А поступи - смиренный ход змеиный.

 

Мицкевич отдавал себе отчет относительно того, в

какой ситуации может оказаться современный боец за

свободу своего униженного народа; поэт советует мате-

ри-Польше, чтобы она предуведомила будущего борца за

независимость о самых грозных, часто унижающих опас-

ностях:

 

О Полька-мать! Пускай свое призванье

Твой сын заране знает.

Заране руки скуй ему цепями,

Заране к тачке приучай рудничной,

Чтоб не бледнел пред пыткою темничной,

Пред петлей, топором и палачом.

Могучий враг произнесет решенье,

И памятник ему один могильный,

Столб виселицы с петлей роковою,

А славой - женский плач бессильный,

Да грустный шепот земляков порою.'

 

В течение 130 лет это стихотворение ошибочно интер-

претировалось как свидетельство утраты веры в целесооб-

разность жертв. В то время как в действительности сти-

 

<К матери-Польше>. Перевод К. Михайлова.

 

 

хотворение <К матери-Польше> есть выражение понима-

ния Мицкевичем необходимости изменения форм борьбы,

Загрузка...

на что обратил внимание лишь в 1961 г. в своем исследо-

вании Вацлав Кубацки.

 

С точки зрения лагерной литературы, а среди нее сотни

рассказов, опубликованных в <Медицинском обзоре -

Освенцим>, поражают аналогии цитированного стихотво-

рения Мицкевича, почти буквальные, с ситуациями и рек-

визитами концлагеря. Подобную необычайную антиципа-

цию обнаруживает сопоставление дантевского Ада с фраг-

ментами воспоминаний бывших узников.

 

Очевидно, перед второй мировой войной такого рода

наблюдения не могли прийти на ум поколению, пишуще-

му тогда экзаменационные работы на тему Dulce et

decorum...', тогда преобладал, как упоминалось, образ ро-

мантического героя. Вообразим себе, что молодой чело-

век, воспитанный в атмосфере и в школах междувоенного

периода, питающий восхищение перед героической смер-

тью с оружием в руках, попадает в гитлеровский концен-

трационный лагерь, где смерть лишена героического оре-

ола, поражая своей массовостью, случайностью и отврати-

тельностью. Смерть в лагере - это груда трупов, это

люди, гибнущие в грязи, унижении, от крайнего истоще-

ния, среди побоев, проклятий и экскрементов. Человек в

лагере напрягал последние силы, чтобы такой смерти из-

бежать, чтобы выжить любой ценой, а жизнь продлить

хотя бы на ближайший час, либо на следующий день. Это

стремление было условием выживания; если узник начи-

нал фантазировать о смерти, обычно его трагическая, от-

чаянная мысль об освобождении от невыносимых страда-

ний быстро исполнялась.

 

Анализируя проблему с медицинско-психологической

точки зрения, следует подчеркнуть, что вид трупа вызыва-

ет отвращение у человека, а возможно, и у животных, по

крайней мере, у высших. Это - вид, противостоящий при-

роде; как правило, он возбуждает чувство отвращения,

страха и стремление не видеть его. С самых ранних пери-

 

 

одов своего культурного развития человек противодей-

ствовал рефлексу отвращения, создавая разного рода ри-

туалы, связанные со смертью и утешая себя верой, что со

смертью не все кончается. На основе удивительного пара-

докса то, что сохранилось от древних культур и то, что до

сих пор не раз свидетельствует о их величии, связывается

именно, прежде всего, с культом умерших, который в неко-

торых культурах доходит до демонических масштабов

(напр., в древнеегипетской культуре).

 

Напрашивается вопрос, в какой степени развитие куль-

туры шло против здравого рассудка. Ибо то, что сохрани-

лось от разных культур и оставило след в развитии обще-

человеческой культуры, выходило обычно за границы здра-

вого рассудка повседневной жизни, не было непосред-

ственно полезным, часто было фантазированием, отры-

вом от реальности и конкретности жизни, абстракцией

(abstraho = <отрываю>, в смысле противоположном к

concresco = <развиваюсь вместе с чем-то>).

 

Адаптация к жизни в концлагере требовала, среди

прочего, привыкания к виду отвратительной смерти при

одновременном забвении всех риуталов, связанных со

смертью и обязательных в культурном мире. Люди, осво-

божденные из лагеря, нередко реагировали шокирующим

образом на церемонии, связанные со смертью; вид похо-

рон единичного покойника и печальных мин участников

последнего пути человека не раз вызывал у бывших уз-

ников неудержимый взрыв смеха. Также и смерть на

поле боя, как свидетельствуют беседы со многими узника-

ми, утратила для большинства из них свой искушающий

ореол.

 

Представляется, что массовость и технизация военного

убийства, которые достигли своего апогея в Освенциме и

Хиросиме, существенным образом повлияли на изменение

отношения современного человека к проблеме героичес-

кой смерти и вообще героизма.

 

Проблема героизма нашла широкое отражение в после-

военной литературе, особенно в художественной. Она зас-

 

 

луживает особого, исчерпывающего научного исследова-

ния. Это проблема достаточно запутанная, потому что

хотя как будто бы относится, главным образом, к установ-

кам человека, взгляду па мир и поведению целых поколе-

ний, степени политической зрелости, старым счетам, воспи-

танию молодежи и т. д., но в интерпретациях чувствуется

отсутствие четкого различения и разграничения основных

понятий. Случается, что неправомерно обвиняется геро-

изм, т. е. установки и действия, свойственные герою, вмес-

то того, чтобы адресовать критические суждения к ирони-

ческому понятию геройства или стереотипно и шаблонно

понимаемому героизму. Отсюда могут проистекать вред-

ные заблуждения.

 

Патриотические установки и готовность к героизму не

могут быть обесценены тем фактом, что романтизм войны

стал блеклым, а ярко выявились ее массовые жестокости

и бессмысленность. Неизвестно, разумеется, удержит ли

опыт лагерей массового уничтожения и атомной бомбы

человечество в будущем от тотальных войн, можно толь-

ко питать надежду на сохранение общего, устойчивого

мира и не жалеть усилий для его поддержания. Пред-

ставляется, однако, что психическая готовность к массово-

му убийству в мире значительно ослабла. Но нельзя

забывать, что агрессию в Конго или Вьетнаме поддержи-

вали группы платных наемников, среди которых было

немало бывших эсэсовцев, искавших возможности реали-

зоваться в жестокости, как, например, знаменитый <Кон-

го>-Мюллер.

 

Стремление испытать себя в благородном смысле на

поле боя перестало быть общепривлекательным; наконец,

и современные методы ведения военных действий вслед-

ствие научных разработок и технизации дают индивиду

все меньше шансов в этом плане. История, которая до не-

давнего времени касалась, прежде всего, политических сра-

жений и войн, все больше обращается к проблемам эконо-

мическим и культурным. Идет поиск нового идеала ге-

роя; тот, который смело убивал других и сам рисковал

 

 

своей жизнью, не вписывается в современные методы вой-

ны. При этом сама война перестала быть чем-то аттрактив-

ным. Героизмом теперь начинает считаться смелость убеж-

дений, поиск новых способов видения действительности,

посвящение жизни науке или искусству и т. п. Неизвестно

еще, каким должен быть герой нашей эпохи, но известно, что

идеал героя военного уже не стоит на первом плане.

 

Проблема героя, однако, не стала для человека безраз-

личной. Героические тенденции существуют у каждого

человека, особенно в молодом периоде жизни, а правиль-

ное формирование идеала героя играет важную роль в

развитии личности.

 

Современный человек, оценивая проблему войн и геро-

изма, не может в своих размышлениях обойти стороной

ситуацию узников концлагерей. Ибо они с максимальной

силой выразили ужас захватнической и тотальной войны,

а также подвергли тяжелому испытанию отношение лю-

дей к проблеме героизма.

 

Жизнь в этих лагерях раскрыла правду о человеке.

<Король оказался голый>. И этот поиск правды под по-

кровом гладких социальных форм и разного рода масок,

которые человек вынужден носить в повседневной жизни,

можно наблюдать у многих бывших узников. Более того,

можно рискнуть выдвинуть утверждение, что такая уста-

новка распространилась на современное молодое поколе-

ние. Многие конфликты со старшим поколением возника-

ют именно на этой почве. Молодые упрекают старших в

лицемерии. Правда, такого типа конфликт всегда наблю-

дался у молодых людей, так как молодые еще не привык-

ли к проявлениям фальши в социальной жизни, однако

прежде он не выступал столь ярко, как ныне. Для моло-

дых герой, следовательно, должен быть, прежде всего,

правдивым, <аутентичным>, как принято сейчас говорить.

 

Сравнительно долгий период относительной стабили-

зации, продолжавшийся в Европе до первой мировой

войны, вероятно, повлиял на закрепление определенных

форм общественной жизни, а тем самым и на рост лицеме-

 

31Q

 

рия. Никогда сентиментализм не был столь популярен,

как в это время, а под его слащавой поверхностью не-

однократно таились брутальность и беспощадность.

 

Первая мировая война раскрыла жестокое обличие

жизни. Вторая мировая война довершила дело разруше-

ния социального лицемерия. Жестокость, которая в демо-

нической форме выявилась во время войны, не могла вме-

сте с ее окончанием автоматически исчезнуть с поверхно-

сти послевоенной жизни. Она поражает многих людей, по

часто под ней скрываются формы переживания более де-

ликатные, чувства более правдивые и благородные.

 

Очевидно, здесь трудно опираться на обобщения, но

представляется, что ситуация подверглась инверсии.

Раньше под сентиментальностью иногда скрывалась жес-

токость, теперь под жестокостью не раз скрывается тон-

кость чувств. Как бы то ни было, сентиментализм стал

непопулярен, что следует оценивать в пользу настоящего

времени, так как эта чувственная форма наиболее лице-

мерна.

 

Если человек стабилизированной эпохи удовлетворял-

ся чувственным порядком, приспособленным к соци-

альным требованиям, то современный человек ищет более

глубокой правды о самом себе; иногда он даже не стыдит-

ся того, что раньше тщательно скрывалось и не полностью

осознавалось; его осознание правды о себе, как представля-

ется, полнее, нежели было в минувшую эпоху.

 

Такое расширение самосознания вызывает чувство ха-

оса; человек не в состоянии овладеть тем, что появляется у

него изнутри. Когда поле сознания уже, легче создать ви-

димость порядка в собственной чувственной жизни, кото-

рый, однако, имеет искусственный, фальшивый характер и

легко разбивается в пограничных ситуациях (например,

во время войны или в концлагере). Лагеря смерти откры-

ли правду о человеке, которую до сих пор человечество не

может переварить.

 

Это вынуждает людей, однако, задуматься над вопро-

сом: какой я на самом деле?

 

 

Decorum оказалось подорвано. Но можно ли ответить

на вопрос об истинном обличий человека и о том, не явля-

ется ли decorum иногда наиболее деликатной и благород-

ной формой его существования? В гитлеровском лагере

подобные формы беспощадно ломались; человек редуци-

ровался до <номера>, его ценность определялась полезно-

стью. Даже после смерти узника сохранял действие прин-

цип полезности сырья; собирались его волосы, золотые

зубы и т. п. Оценивание человека по его полезности -

одна из отрицательных черт технической цивилизации.

Эта черта обусловливается техническим взглядом на че-

ловека; человек взаимодействует с созданным им миром,

т. е. миром техническим, непроизвольно принимая такой

взгляд на других людей, как на предметы техники; их ме-

рой ценности является полезность. То, что неполезно, мо-

жет быть выброшено. Никакое decorum здесь не поможет.

Полезность, следовательно, не может быть главным и ис-

ключительным критерием.

 

Условием выживания в лагере было противодействие

концепции <номера>. Человек должен был найти в себе

определенные ценности, которые отрывали бы его от ужас-

ной и подавляющей конкретности лагерной жизни (мысль

о близких, о жизни на свободе, о мести, дружбе; патрио-

тизм, идейные убеждения, религиозная вера, вера в друзей

и т. п.) Лагерь сдирал прежнее decorum человека, но од-

новременно вынуждал его к созданию нового; узник не

мог быть только номером, полезным для чудовищной гит-

леровской машины.

 

Проблема полезности связана с проблемой отношения

к смерти. Умерший человек уже совершенно бесполезен.

Он только вызывает хлопоты: что делать с трупом; поис-

ки разрешения этой заботы беспокоили коменданта освен-

цимского лагеря, Рудольфа Гесса. О людях старых, одрях-

левших, хронически больных также можно было бы ска-

зать, что они бесполезны; в лагере они предназначались

<для газа>. В техническом обществе их изолируют в раз-

ного рода заведениях. Иначе представляется проблема

 

 

смерти в живой природе. Смерть постоянно переплетает-

ся с жизнью. Для одноклеточных смерть обычно есть мо-

мент создания новой жизни. У многоклеточных процесс

жизни состоит в умирании одних клеток и размножении

других. Возможность переноса генетического плана про-

тивостоит полному уничтожению.

 

Закон полезности действует также и в жизни. Формы

морфологические, равно как и функциональные, становясь

бесполезными, отмирают. Жизнь, однако, не становится

вследствие этого бесполезной. Вообще такое понятие не

имеет смысла. Жизнь является целью сама по себе, все

время стремится к созданию все более высоких форм

организации; формы старые, низшие отмирают, а на их

месте возникают новые, более высокого уровня интегра-

ции. Это - процесс эволюции, которому подлежит также

и человек, не только в историческом плане, но и в индиви-

дуальной жизни. Эволюция человека касается, прежде

всего, его функциональных форм, в то время как морфо-

логические изменяются незначительно. А из функцио-

нальных форм развиваются прежде всего те, которые ка-

саются обмена информацией с окружением (так называе-

мого <информационного метаболизма>), так как формы

энергетического метаболизма не слишком значительно

отличаются от форм, встречаемых в мире животных, по

крайней мере, у его высших представителей.

 

Развитие нервной системы человека обеспечивает ему

практически бесконечные возможности создания разнооб-

разных функциональных форм (функциональных струк-

тур) <информационного метаболизма>. Вероятно, лишь в

малой степени эти возможности используются, а большин-

ство из них - вследствие отсутствия возможности разви-

тия - атрофируются. Вероятно, необычайный объем

возможностей создания разнородных функциональных

структур обусловливает то, что человек не ограничивает-

ся конкретикой жизни. Его формы переживания и пове-

дения выходят далеко за момент рождения, будучи обус-

ловлены культурой. Человек входит в готовую систему

 

 

функциональных структур, а те, которые не помещаются

в этой системе, не имеют шансов развития и исчезают.

Рождение не есть, следовательно, начало всего, ибо чело-

век детерминирован не только в смысле биологической

наследственности, но также и культурой, тем, что было до

него, и это наследование охватывает далекое прошлое.

 

Также и смерть не является для человека концом все-

го. Он оставляет после себя не только биологическое на-

следство, но также и культурное. Его генетический план

реализуется в дальнейших поколениях, а его творчество,

деятельность, влияние на других людей и память его лич-

ности не погибают в минуту смерти. Каждый человек,

даже самый скромный, оставляет после себя след. Невоз-

можно поэтому заключить человека в границах его рож-

дения и смерти; его жизнь захватывает прошлое и про-

ецируется в будущее.

 

Поэтому для нормального развития человека необхо-

димы традиция (прошлое) и его трансцендентное стрем-

ление (к будущему). Человек должен быть способен ска-

зать себе: <Знаю, откуда пришел и куда иду>. Трактовка

человека, с точки зрения его актуальной полезности, про-

тиворечит естественным для него координатам времени,

уходящим далеко в прошлое и будущее. Человек не огра-

ничивается актуальными <здесь и теперь>; его взгляд все-

гда идет дальше. Он уходит в будущее за границы своей

жизни, стремится познать окружающую действительность

за пределами ее обычно воспринимаемого образа; тайно

верит, что <все не умрет>, что какой-то, хотя бы самый не-

значительный след после него останется.

 

Не один такой след приобретает в перспективе време-

ни масштаб героизма. Вспоминая о тех, кто посвятил свою

жизнь и социальную и политическую деятельность на

благо человечества, приведем наиболее известные приме-

ры. Доктор Галина Янковска, которая погибла вместе со

своими больными под развалинами больницы, доктор

Януш Корчак, который также добровольно пошел с уводи-

мыми на смерть детьми, ксендз Кольбе, который отдал

 

 

свою жизнь ради другого узника в освенцимском лаге-

ре - спонтанно осуществили выбор, обусловленный соб-

ственной установкой, совестью и оценкой новой, страшной

и беспрецедентной ситуации. Много подобных поступков

справедливо оценивается, как героизм. Это - традиция,

которая составляет только звено в часто исчезающей в

тени цепи разных действий в повседневной жизни, кото-

рые требуют подлинного героизма.

 

В концентрационных лагерях подобных поступков

было значительно больше, и многие из них оказались

забытыми. Стоит при этом заметить, что среди нас еще

живут такие истинные герои прошедшей войны, дела ко-

торых часто неизвестны даже их близким. Они считают,

что поступали <просто так, как было нужно>. Это есть

нечто большее, чем обычная скромность. В результате,

однако, многие факты из труднейших лет нашей истории

остаются невыявленными и не передаются потомкам в

форме рассказов и воспоминаний, в то время как, наборот,

иногда преувеличиваются и искусственно раздуваются

факты, правда, необычайные в условиях оккупации, но не

имеющие ранга особенного героизма. Таким образом, на-

ряду с подлинными героями, о которых мы знаем, есть

герои, остающиеся в тени.

 

Эта проблема особенно волнует людей, занимающихся

разыскиванием, обработкой и изданием воспоминаний из

времен оккупации. Во время минувшей войны спонтан-

ные героические поступки, осуществляемые часто с убеж-

дением в неизбежности смерти, вытекали не из желания

создать для себя памятник, но из требований совести.

Они совершались людьми, умеющими смотреть за преде-

лы узкого круга вещей, определяемого инстинктом само-

сохранения и стремлением любой ценой спасти свою

жизнь, невзирая на участь других. Это умение выйти за

конкретность актуальной ситуации, вероятно, во многих

случаях позволяло узникам пережить ад лагерей. Пре-

красно написал об этом в своих <Воспоминаниях из ла-

геря Захсенхаузен> профессор Станислав Пигонь, срав-

 

 

нивая степень сопротивляемости узника с системой ста-

ринных укреплений, т. е. нижнего и верхнего замка.

 

Переживаемый актуально в нашей цивилизации кри-

зис традиций обусловливает то, что современному челове-

ку трудно определить свою позицию относительно прош-

лого и будущего. Он предпочитает говорить: <не знаю,

откуда пришел и куда иду>. А потому он чувствует себя

потерянным и легко соглашается с тем, чтобы критерием

его ценности была его актуальная полезность. Поэтому

часто уже с молодых лет его мучает страх смерти и старос-

ти. Ибо, когда на человека смотрят только под углом зре-

ния его полезности, старость и смерть означают конец все-

го. Последняя война, а в особенности методы массового

уничтожения разрушили прежний ореол военного героя,

поколебали также прежние формы традиции и транс-

цендентных стремлений, а одновременно раскрыли перед

человеком слои его психики, остававшиеся прежде пре-

имущественно под порогом сознания. Современный чело-

век оказался перед трудной задачей выработки новой мо-

дели героя и новых форм видения своих прошлого и

будущего, а также упорядочения расширенного поля со-

знания. То, в какой степени он сумеет решить эту задачу, в

большой степени будет определять будущие судьбы нашей

культуры.

 

На эти судьбы влияет позиция и деятельность молодых

поколений, в восприятии которых годы второй мировой вой-

ны - только страница из учебника истории. Оказывается,

однако, что это не есть только историческое прошлое, лишен-

ное влияния на молодежь. Это - нити, связывающие прош-

лое с настоящим и будущим. Не убеждают в этом достаточ-

но специальные публикации относительно проблемы ми-

нувшей войны, например, по медицинской тематике; убедить

в этом могут попытки тематически более широкого анализа

содержаний, заключенных во многих публикациях и рас-

сказах. На них накладываются слои наблюдений, которых

мы ищем. Известные психиатрически-психолого-социоло-

гические исследования позволили несколько отвести завесу,

 

 

скрывающую мир внутренних переживаний бывших узни-

ков, несколько углубиться в морально-этическую проблема-

тику гитлеровских лагерей и т. п. На канве с таким трудом

добываемого знания, литература, которой мы ожидаем, по-

зволит получить все больше ценных результатов из анализа

проблем второй мировой войны.

 

Без такого стремления не уберечь молодые поколения

от безразличия к оккупационной тематике, не побудить

молодежь к такому чтению и не объяснить, что цитирован-

ное в начале суждение Ваньковича о том, что <закомплек-

сованную литературу, которую дали нам переживания уз-

ников>, нельзя понимать ошибочно или поверхностно.


Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 99 | Нарушение авторских прав




<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Экзистенциальная психиатрия 23 страница | 

mybiblioteka.su - 2015-2020 год. (0.225 сек.)