Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Часть 1 16 страница

Читайте также:
  1. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 1 страница
  2. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 2 страница
  3. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 2 страница
  4. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 3 страница
  5. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 3 страница
  6. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 4 страница
  7. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 4 страница

– Готовь «Глен Грант», приятель. Я скоро.

Опередив одного из УМЛ, я сел на откидное сиденье напротив Хилари и с радостью заметил, как прекрасно она выглядит. Яркий солнечный блеск счастья невозможно подделать при помощи косметики.

– Мы десять дней провели на островах, Бен. – Она смягчилась и погрузилась в воспоминания. – Наша годовщина. Смотри! – И она протянула левую руку с тяжелым кольцом – красное золото, большой бриллиант. Я привык к стилю Лорена, но тут даже я захлопал глазами. Бриллиант был бело-голубой, исключительно красивый и весил не меньше двадцати пяти карат.

– Он прекрасен, Хилари. – Я почему-то подумал: «Чем глубже вина, тем дороже подарок».

В «Дорчестере» Хилари ахнула и прикрыла рот, удивленная невероятной роскошью помещений.

– Неправда, Бен, – рассмеялась она. – Так не бывает!

– Не смейся, – предупредил я. – Это должно стоить Лорену не менее ста фунтов в день.

– Подумаешь! – Она упала в огромное кресло. – Налей чего-нибудь выпить, Бен. Мне это необходимо.

Наливая, я без всякой надобности спросил:

– Значит, твои проблемы оказались временными, Хил?

– Я и забыла, что они у меня были. Он лучше, чем раньше.

Когда появился Лорен, я понял, что она имела в виду. Лорен был в прекрасном настроении, он смеялся и кипел энергией, стройный, крепкий и загорелый. Отпустив двоих последних УМЛ, пока я наливал «Глен Грант», он бросил пиджак и галстук на кресло, закатал рукава, обнажив мощные бугры мышц, и принялся за напиток.

– Ну, Бен, а теперь показывай.

И мы углубились в осмотр и обсуждение свитков и их перевода.

Лорен ухватился за первые же строки.

– «Иди в мой склад и принеси пять сотен пальцев лучшего золота»… – Он повторил строку, потом взглянул на меня. – Истина из уст корифея. «Мой склад!» Сокровищница! Старый тупица Гамильтон неверно перевел. Должно быть «сокровищница».

– Ты вдруг хорошо овладел пуническим, – поддразнил я.

– Ну, Бен, кто же посылает за золотом на склад? – Он отхлебнул «Глен Грант». – Если твои теории верны…

– Не нужно «если», Ло. Ты ведь не Уилфрид Снелл.

– Хорошо, допустим, город внезапно постигла насильственная гибель. Огонь и мертвецы; архивы, которые они, видимо, высоко ценили, нетронуты; есть много шансов, что сокровищницу тоже не тронули. Нам нужно найти ее.

– Прекрасно! – саркастически улыбнулся я. – Вот это открытие! Я уже шесть месяцев ищу ее.

– Она там, Бен. – Он не ответил на улыбку.

– Где, Ло? Где?

– Близко. Где-то внутри главной стены, вероятно, в окрестностях пещеры.

– Дьявол, Ло! Я там каждый дюйм осматривал раз пятьдесят. – Я говорил с легким, но растущим раздражением.

– А когда осмотришь в сотый раз, поймешь, как слеп ты был.

– Черт возьми, Ло! – начал я. – Не думаю…

– Выпей, партнер, не то взорвешься.

Я последовал его совету, а Лорен продолжал:

– Я не умаляю твоих заслуг, Бен. Но позволь напомнить, что в тысяча девятьсот девятом году Теодор Дэвис закончил свою книгу словами: «Боюсь, что в Долине Царей больше нечего открывать».



– Я знаю, Ло, но…

Не обращая на это внимания, Лорен сказал:

– А тридцать лет спустя Говард Картер открыл гробницу Тутанхамона, величайшее из сокровищ долины.

– Никто не собирается отказываться от поисков, Ло. Буду искать, пока ты платишь.

– Спорим, моя чековая книжка более настойчива, чем ты.

– Смотри, проиграешь, – предупредил я его, и мы рассмеялись.

В середине дня мы расстались. Толпа УМЛ унесла Лорена по вестибюлю к парадному входу, где его ждал черный «роллс», а я выбрался через боковой выход к такси, чтобы ехать на Парк-лейн.

Элдридж Гамильтон, приехавший из Оксфорда на ярко-красном «мини», ждал меня на тротуаре у входа в Королевское географическое общество. Он, как всегда, был в твиде, с кожаными заплатами на локтях, но его тоже охватила лихорадка ожидания.

– Сид нету ждать, Бен. – Он злорадно улыбнулся. – Они уже в отеле?

– Нет, но Снелл должен появиться сегодня вечером.

Загрузка...

Элдридж слегка подпрыгнул от возбуждения и сказал:

– Как слонопотам, идущий в ловушку.

«Жестоко, но точно», – подумал я, и мы прошли через двойные дубовые двери в обшитый панелями зал – высокий храм нашей профессии. В этом здании есть какое-то сдержанное достоинство, которое я нахожу внушающим уверенность и спокойствие в безумном и непостоянном современном мире.

Бок о бок мы прошли по большой лестнице мимо портретов великих ученых и досок с именами награжденных почетной медалью Общества.

– Вам стоит подумать, кому заказать свой, – Элдридж указал на портреты. – Говорят, этот иностранец Джонни… как же его, Анниони? – не так плох.

– Не порите чепуху! – выпалил я, и он загоготал – это был громовой заливистый хохот, который, точно сигнал горниста, разнесся по всему залу. Меня раздосадовало то, что Элдридж коснулся одной из моих самых тайных и личных фантазий. Я человек скромный и не тщеславный, но когда в первый раз очутился здесь и посмотрел на портреты, тут же представил собственное смуглое лицо, глядящее со стены почета. Я даже выбрал позу – сидячую, чтобы избежать изображения увечного тела, с головой в полупрофиль. У меня хороший профиль, особенно справа. Убеленные сединой виски, на лацкане небольшая яркая ленточка какого-нибудь иностранного ордена, может быть, Почетного легиона. Выражение задумчивое, лоб нахмурен…

– Пошли, – сказал Элдридж, и мы направились туда, где нас ждали президент и члены Совета – с хересом и печеньем, а вовсе не с виски. Тем не менее, я понимал, что эти джентльмены в состоянии воплотить в жизнь мои мечты. Я решил по возможности быть любезным и обаятельным и как будто бы сумел произвести нужное впечатление.

Мы обсуждали открытие симпозиума, назначенное на следующий день, на два тридцать.

– Его светлость произнесет речь, – объяснил один из членов Совета. – Мы просили его уложиться в сорок пять минут и по возможности не касаться выращивания орхидей и стипль-чеза.

Затем я прочту свой доклад. Он будет считаться продолжением того, что я читал шесть лет назад, «Средиземноморское влияние на Центральную и Южную Африку в дохристианскую эру», – доклада, который дал Уилфриду Снеллу и его своре возможность позабавиться. Мне отводили четыре часа.

На следующее утро прочтет свой доклад Элдридж. «О некоторых древних рукописях и символах, происходящих из Юго-Западной Африки». Элдридж сознательно выбрал туманное название, чтобы не разглашать заранее мой секрет.

Мы с Элдриджем убедились, что в сейфе Общества экспонатам, привезенным из Африки, ничто не угрожает, после чего Элдридж доставил мне немало неприятных минут, везя в своем сатанинском красном «мини» по Лондону в «Дорчестер» в час пик. Мы четыре раза объехали Гайд-Парк-Корнер (Элдридж при этом свирепо бранился, а я держался за ручку, готовый в любое мгновение выскочить), прежде чем Элдридж умудрился прорезать поток машин и свернуть на Парк-лейн.

Оба мы еще дрожали от пережитого. Я отвел Элдриджа в коктейль-бар, влил в него пару двойных порций джина «Джилбейз» и ушел. У меня были планы на вечер, а время подходило к шести.

Когда я подошел к лифту, оттуда вышла Салли. Я мысленно извинился перед парикмахером. Он оставил ее волосы свободно реять, как облако. А вот с лицом проделали что-то волшебное. Оно все превратилось в глаза и мягкий розовый рот. На Салли было летящее платье до полу, зеленое, под цвет глаз.

– Бен, – она быстро направилась ко мне. – Хорошо, что я тебя нашла. Я тебе оставила записку под дверью. Насчет вечера. Мне очень жаль, Бен, но я не смогу. Прости.

– Ничего, Сал. Мы ведь окончательно не договаривались, – сказал я, скрывая за улыбкой разочарование: мои планы рухнули, как карточный домик.

– Мне нужно с кое с кем повидаться. Старые друзья, Бен. Специально приезжают из Брайтона.

Я отправился в номер Лорена и в ожидании его возвращения болтал с Хилари и детьми. В семь тридцать он позвонил, и Хилари, поговорив с ним, передала мне трубку.

– Я надеялся поужинать вместе, Бен, но я занят и неизвестно когда освобожусь. Десятая статья контракта никуда не годится. Сейчас мы пытаемся переделать ее. Поужинай с Хилари вместо меня.

Но Хилари заявила, что устала и хочет пораньше лечь спать. Я поужинал один у Айзова: настоящая кошерная пища – и прежде всего, печеночный паштет с луком, потом пересек улицу и посидел у Реймонда, наблюдая, как красивейшие девушки Лондона за деньги снимают с себя одежду. Угнетающее зрелище. Я почувствовал себя еще более одиноким и подавленным и, хоть я и не развратник, чуть не поддался искушению пойти с одной из девиц, манящих из темных подъездов Уордор-стрит.

Вернувшись за несколько минут до полуночи, я позвонил в номер Салли и еще раз через час, когда отказался от попыток уснуть. Ни на один из звонков не ответили, и телефон отчаянно гудел, как насекомое, на призыв которого никто не откликается. Уснул я перед самым рассветом.

Разбудил меня Лорен, невероятно энергичный и бодрый. В восемь он закричал в телефон:

– Пришел великий день, Бен. Давай позавтракаем. Я заказываю, что тебе взять?

– Кофе, – пробормотал я, а когда прибыл в его апартаменты, перед ним стояло огромное блюдо с бифштексами, свининой, почками и яйцами и еще копченый лосось, для затравки – овсянка, а напоследок – мармелад и кофе. Обычный завтрак Лорена.

– Тебе понадобятся силы, партнер. Садись и ешь, парень.

Солидно подкрепившись, я провел все утро на волне ожидания и чувствовал себя, как лев, к которому в полдень должны прийти гости. Говоря «лев», я имею в виду льва-людоеда. Я смазал гладко выбритые щеки двойной дозой диоровского крема, надел темный кашемировый костюм с темным галстуком, а Хилари вставила мне в петлицу гвоздику. Я благоухал, как розовый сад, перемещался бодрой пружинистой походкой, и чувствовал себя охотником в засаде.

Мы с Лореном вошли, и гул голосов стих. Появление Лорена всегда вызывает тишину. Слышался только один громкий голос – убедительная имитация речи английской аристократии; он гремел в зале. В центре кружка своих подпевал стоял Уилфрид Снелл, возвышаясь над ними, как скверный памятник себе, любимому. Ноги его были расставлены, корпус откинут как у беременной, которой приходится уравновешивать огромный живот. Словно у Снелла на талии висел полупустой бурдюк с вином. Чтобы скрыть гигантский живот, Уилфриду потребовалось столько костюмного материала, что хватило бы на театральный занавес. На грудь нисходил каскад подбородков, белых и мягких, будто целлофан заполнили грязным молоком. Рот на белом фоне казался глубокой пурпурной щелью и был постоянно открыт, даже когда Снелл молчал (что случалось чрезвычайно редко). Волосы – густой буйный кустарник, откуда на плечи и лацканы непрерывно падал мягкий белый снег перхоти. Сверх того, Снелл с головы до ног был увешан разными предметами: на шее, как бинокль командира танка, пара очков для чтения, золотой нож для обрезания сигар торчит из кармана для монет, из петлицы свисает монокль на черной ленточке, блестит цепочка часов и кольцо для ключей.

Я незаметно, но упорно, стал приближаться, останавливаясь, чтобы поздороваться со знакомыми и поболтать с коллегами. Кто-то сунул мне в руку стакан, и я оглянулся.

– Шотландское виски, для храбрости, – улыбнулась мне Салли.

– Мне оно не нужно, любовь моя.

– Поговори с ним, – предложила она.

– Я отложу это удовольствие напоследок.

Мы не таясь посмотрели на него, этого самозваного барабанщика от археологии. Поток его книг разошелся в количестве полумиллиона экземпляров – книг, написанных в точном соответствии со вкусами публики. Книг, в которых он опасно балансировал на грани плагиата и клеветы. Книг, где научный жаргон выдавался за эрудицию, факты искажались или отметались в угоду взглядам автора.

Я человек не злой и не злопамятный, но когда я смотрел на этого надутого палача, на этого мучителя, этого… короче, когда я смотрел на него, глаза мне застилал кровавый туман. Я двинулся прямиком к зоилу.

Он заметил меня, но не придал этому значения. Все собравшиеся следили теперь за происходящим – они, вероятно, предвкушали эту встречу с того самого дня, как получили приглашения. Круг расступился, давая мне возможность приблизиться к великому человеку.

– Несомненно… – трубил Уилфрид, глядя куда-то ввысь, поверх моей головы. (Обычно он любое свое заявление предваряет подобным рекламным началом.) – …Как я всегда утверждал… – долетал до самых дальних углов его голос, а я терпеливо ждал. (На такой случай тщательно отрепетировал улыбку: застенчивую, стыдливую, скромную.) – …Общеиз–вестно… – обычно это означало, что Уилфрид считает теорию неправильной. – …По правде говоря… – и он произносил вопиющую ложь.

Наконец он опустил взгляд, умолк на середине фразы, вставил в глаз монокль и, к своей радости и удивлению, обнаружил старого друга и коллегу доктора Бенджамена Кейзина.

– Бенджамен, дорогой мой малыш, – воскликнул он, и это существительное вонзилось в меня, как стрела в бычий бок. – Как приятно вас видеть!

И тут Уилфрид Снелл поступил весьма неосмотрительно. Он лениво протянул мне большую, мягкую белую волосатую руку. На мгновение я не поверил в такую удачу; в тот же миг Уилфрид вспомнил, как мы обменивались рукопожатием в прошлый раз, шесть лет назад, и спохватился. Но его реакция не идет ни в какое сравнение с моей, и я успел схватить его руку.

– Уилфрид, – заворковал я, – мой дорогой, дорогой друг. – Рука его казалась перчаткой, полной мягкого желе, и только когда пальцы углублялись на пару дюймов, чувствовалась кость. – Мы так рады, что вы приехали, – улыбнулся я. (Он по-женски взвизгнул. На обвислых пурпурных губах показались несколько капель слюны.) – Как добрались? – спросил я, по-прежнему застенчиво улыбаясь. (Уилфрид начал подергиваться, переступая с ноги на ногу. Пальцы мои почти исчезли в мягкой белой плоти, теперь я ощущал каждую кость. Словно бы медуза запуталась в леске для ловли форели.) – Нам непременно надо поболтать, – сказал я. (Из Уилфрида начал выходить воздух. Негромко шипя, Снелл обмяк – съежился, как проткнутый воздушный шарик.)

Неожиданно собственная жестокость вызвала у меня отвращение, я рассердился на то, что поддался слабости. Я выпустил его руку, и возобновление кровообращения, должно быть, вызвало не меньшую боль, чем мое жестокое пожатие. Он нежно прижал руку к груди, большие равнодушные глаза наполнились слезами, губы дрожали, как у капризного ребенка.

– Пойдемте, – мягко сказал я. – Позвольте предложить вам еще выпить. – Я повел его, как погонщик ведет слона. Но Уилфрид Снелл – «гуттаперчевый мальчик» и быстро пришел в себя. Весь завтрак до меня доносились обрывки его тирад. В своем лучшем стиле он «не оставлял камня на камне» и «выдавал всем маленькую тайну». Насколько я слышал, он повторял свои выводы о том, что центральноафриканские руины относятся к средним векам и созданы банту, легко и с юмором прохаживаясь в адрес моих теорий. Одно время я видел, как он держит над тарелкой мою книгу «Офир» и что-то читает из нее под дружный смех соседей по столу.

Но мне приходилось использовать все свое искусство, чтобы предотвратить другой кризис. Моей соседкой была Салли, и сидели мы напротив Стервесантов. Через пять секунд Салли заметила новый бриллиант Хилари. Она не могла не заметить его – он рассыпал по всему залу серебристые блики, блестящие как стрелы. Половину завтрака Салли молчала, но каждые несколько секунд ее взгляд устремлялся к сверкающей драгоценности. Остальные ловили каждую возможность заговорить, и за столом слышался смех и возбужденные разговоры. Лорен, казалось, был особенно внимателен к Хилари, но вдруг наступила тишина.

Салли наклонилась вперед и медовым голосом сказала Хилари:

– Какое прекрасное кольцо. Вам повезло, что вы можете носить такие кольца. У меня для этого слишком тонкие пальцы. Боюсь, мне оно не подошло бы, – и она повернулась ко мне и начала оживленно болтать.

Одним искусным ударом она начисто уничтожила атмосферу веселья и доброжелательности. Лорен нахмурился и гневно вспыхнул. Хилари закусила губу; я видел, как перед ней промелькнули сотни достойных ответов, но она сдержалась. Я храбро бросился в пустоту, но даже мое обаяние и умение занять общество не смогли восстановить утраченное настроение. Я почувствовал облегчение, когда Лорен наконец посмотрел на часы, потом на УМЛ, которые распоряжались подготовкой, и кивнул. Эти джентльмены мигом вскочили и начали мягко приглашать гостей к веренице ожидавших автомашин. Когда мы проходили через вестибюль, ко мне пробился Уилфрид Снелл с толпой своих поклонников, улыбавшихся в предвкушении.

– Я за завтраком вновь просматривал вашу книгу. Я забыл, до чего она забавна, мой дорогой.

– Спасибо, Уилфрид, – с благодарностью ответил я. – Очень благородно с вашей стороны, что вы это заметили.

– Вы должны подписать ее мне.

– Конечно. Конечно.

– С нетерпением жду вашего доклада, мой дорогой малыш.

Я снова задрожал, силясь не заорать и сохранить спокойствие.

– Надеюсь, он вас развлечет.

– Я уверен в этом, Бенджамен. – И, уходя с толпой, он испустил плотоядный смешок. Я слышал, как он говорил Де Валлосу, когда они вместе садились в лимузин: «Средиземноморское влияние! Боже, а почему не эскимосское? Доказательства те же».

Мы проехали по парку, как траурная процессия на похоронах государственного деятеля, и через вторые ворота попали на Кенсингтон-Гор.

Все высадились у входа в Общество и прошли в аудиторию. Докладчики и члены Совета поднялись на сцену, а остальные заполнили места в зале. Уилфрид занял свое место, впереди и в центре, и я видел выражение его лица. Вокруг Снелла расселись подручные палача.

Ввели его светлость, пахнущего сигарами и хорошим портвейном. Его нацелили на аудиторию, как гаубицу, и выпустили. Сорок пять минут он рассказывал об орхидеях и открытии сезона стипль-чеза. Президент начал тайком тянуть его за фалды, но прошло еще двадцать минут, прежде чем слово было предоставлено мне.

– Шесть лет назад я имел честь выступить перед Обществом с докладом «Средиземноморское влияние на Центральную и Южную Африку в дохристианскую эпоху». Теперь я выступаю с аналогичным сообщением, но вооруженный новыми доказательствами, которые получил за прошедший период.

Каждые несколько минут Уилфрид Снелл поворачивался и бросал реплику Роджерсу или Де Валлосу, сидевшим за ним. Он говорил театральным шепотом, прикрывая рот программой. Я не обращал на это внимания и читал вступление. Это было резюме всех предшествующих исследований и обзор различных связанных с темой теорий. Я сознательно сделал его скучным, чтобы Уилфрид и его шайка поверили, что у меня за душой больше ничего нет.

– И вот в марте прошлого года мистер Лорен Стервесант показал мне фотографию. – Тут я сменил тон, подбавив в него живости. Увидел, как скуку на лицах слушателей сменил интерес. И неожиданно начал рассказывать детективную историю. Паузы между напыщенными замечаниями Уилфрида Снелла становились все длиннее. Гогот его последователей стих. Теперь я держал аудиторию в руках: слушатели вместе с Салли и со мной в лунном свете смотрели на призрачные очертания давно мертвого города и разделяли наше волнение, когда мы обнаружили блок обтесанного камня.

В тот момент, когда мне потребовалось, выключили свет, и на экране за моей спиной появилось первое изображение.

Это был белый царь, гордый и надменный, величественный в своей подчеркнутой мужественности и золотом вооружении. Публика сидела в восхищенном молчании, свет экрана озарял ряды ошеломленных лиц, тишину нарушал лишь лихорадочный скрип перьев журналистов в переднем ряду, а мой голос продолжал опутывать слушателей чарами.

Я довел рассказ до того места, где мы исследовали прилегающую к холмам равнину и пещеру, но еще не открыли замурованный туннель за белым царем.

По моему сигналу вновь зажгли свет, и аудитория зашевелилась, возвращаясь к действительности, – все, кроме его светлости, который сдался наконец портвейну и спал мертвым сном. Его единственного из двухсот собравшихся мой рассказ оставил равнодушным. Даже Уилфрид Снелл был ошарашен. Он походил на профессионального борца, старающегося подняться с ковра до гонга. Я невольно восхищался им: этот человек был игроком до мозга костей. Он наклонился к Де Валлосу и громовым шепотом произнес:

– Типичная кладка банту тринадцатого столетия, разумеется. Но очень интересно. Подкрепляет мою теорию о времени иммиграции.

Я молча ждал, положив на кафедру сжатые кулаки, склонив голову. Иногда мне кажется, что из меня вышел бы хороший киноактер. Я медленно поднял голову и молча посмотрел на Уилфрида, сделав несчастное лицо. При виде этого он приободрился.

– Конечно, эта роспись ничего не доказывает. По правде говоря, это, вероятно, банту на пороге инициации, аналогичный Белой леди из Брандберга.

Я продолжал молчать, давая ему возможность заглотить приманку, как большому марлину, – я ждал, чтобы крючок прошел поглубже. И не спешил дернуть за леску.

– Боюсь, никаких новых свидетельств здесь нет.

Он с довольной ухмылкой оглянулся, и его последователи закивали и заулыбались, как марионетки.

Я обратился непосредственно к нему.

– Как только что совершенно справедливо заметил профессор Уилфрид Снелл, хоть все это интересно, однако никаких новых доказательств не дает, – сказал я, и все энергично закивали. – Поэтому пойдем дальше.

И я начал описывать открытие замурованного туннеля, наше решение сохранить белого царя и прорезать скалу за ним, описал, как открылось отверстие, и тут снова посмотрел на Уилфрида Снелла. Неожиданно мне стало жаль его; он больше не был моим неумолимым врагом, незаживающей язвой моей профессиональной жизни, он превратился просто в нелепого толстяка.

Словно поэт Хай, Топорник богов, врубился я в него. Рассек на куски перечислением: свитки, топор с грифами, пять золотых книг.

Я говорил, а один из помощников выкатил тележку, накрытую зеленым бархатом. Она приковала к себе все взоры; по моему знаку помощник снял бархат: на тележке лежал огромный, блестящий боевой топор и один из свитков.

Уилфрид Снелл осел в кресле – живот придавил ему колени, пурпурный рот расслабленно открылся, – а я прочел слова из первой золотой книги Хая:

– «И пусть читают его слова и радуются, как радуюсь я, пусть слышат его песни и плачут, как плакал я».

Я умолк и осмотрелся. Все были захвачены рассказом, все, даже Лорен, Хилари и Салли. Они все это уже знали, но невольно подались вперед, и глаза их сверкали.

Уже семь тридцать, с удивлением заметил я. Я прихватил лишний час, а сидевший рядом президент не сделал ни одного замечания.

– Мое время истекло, но рассказ не окончен. Завтра утром профессор Элдридж Гамильтон прочтет свой доклад о свитках и их содержании. Надеюсь, вы все сможете на нем присутствовать. Ваша светлость, президент, леди и джентльмены, благодарю вас.

Стояла полная тишина. Целых десять секунд никто не шевелился и не говорил, затем все вдруг вскочили и яростно зааплодировали. Впервые с основания Общества в 1830 году научному докладу рукоплескали, как выступлению на сцене. Все вышли из рядов, столпились вокруг меня, пожимали мне руки, задавали вопросы, на которые я и не надеялся ответить. Со своего места на сцене я видел, как Уилфрид Снелл поднялся и тяжело и неуклюже зашагал к двери. Он шел один, шайка подпевал его покинула и присоединилась к толпе вокруг меня. Я хотел окликнуть его, сказать, что мне его жаль, что я с удовольствием пощадил бы его, но не находил слов. Он все сказал сам уже сотни раз.

На следующее утро об этом писали все газеты, даже «Таймс» позволила себе драматическую ноту, объявив: «Открытие карфагенских сокровищ – наиболее значительное событие в археологии после обнаружения гробницы Тутанхамона».

Лорен приказал доставить все газеты, и еще за одним гаргантюанским завтраком мы сидели среди моря печатных страниц. Я был тронут тем, как гордился Лорен моими достижениями. Все статьи он зачитывал вслух, сопровождая комментариями: «Ты их сразил, партнер», «Бен, ты прикончил этих бездельников», «Ты так рассказывал, что даже я чуть не обмочил штаны».

Он взял со столика еще одну газету и развернул. Его лицо немедленно изменилось. Он яростно нахмурился, а в чертах проступила такая злоба, что я быстро спросил:

– Что там, Ло?

– Вот. – Он почти швырнул мне газету. – Прочти сам, а я пока переоденусь. – И он ушел в спальню, захлопнув за собой дверь.

Я сразу нашел это. Фотография на всю полосу под большим заголовком: «Силы свободы». Черные люди с винтовками, танками. Бесконечные ряды марширующих чернокожих. Яйцевидные каски, как злобные поганки ненависти, на плечах, обтянутых камуфляжем, современное автоматическое оружие, топают обутые в сапоги ноги. В центре высокий человек с широкими, как перекладина виселицы, плечами, лысая голова-ядро сверкает на ярком африканском солнце. Он не улыбаясь идет между двумя смеющимися китайцами в неряшливых, похожих на пижамы мундирах.

И отчетливый главный заголовок: «Черный крестоносец. Генерал-майор Тимоти Магеба, вновь назначенный командующим народной освободительной армией, с двумя военными советниками».

При виде глубокой ненависти в этом лице, этой страшной целеустремленности в развороте плеч и в решительной походке я почувствовал ужас.

Необъяснимым образом этот снимок уничтожил мое личное торжество. События двухтысячелетней давности утратили всякое значение, когда я думал над фотографией этого человека, о темных силах, топчущих мою землю.

Но тут мне пришло в голову, что Тимоти не уникален, Африка породила многих подобных ему. Мрачные разрушители, усеивавшие бескрайние поля белыми человеческими костями, – Чака, Мзиликази, Маматее, Мутеса и сотни других, забытых историей. Тимоти Магеба лишь последний в длинной цепи воинов, которая уходит в туманное, непроницаемое прошлое.

Из спальни вышел Лорен, с ним Хилари. Она пришла поцеловать меня и еще раз поздравить. Газета выпала у меня из рук, но осталась в памяти.

– Прости, что не могу быть сегодня с тобой и слушать нашего друга Элдриджа. У меня важная деловая встреча. Присмотри за Хилари. Позавтракайте вместе, хорошо? – сказал мне Лорен, когда мы втроем направились к лифту.

Элдридж, в твидовом костюме с заплатами на локтях, доканчивал свою тему. Три с половиной часа он мямлил о «значениях» и «сокращениях», изредка разражаясь своим знаменитым гоготом, от которого просыпались спящие. Увидев редеющую аудиторию и сократившееся число журналистов, я почувствовал, что благодарен ему. Он никак не мог отнять у меня часть славы.

За час до ленча Салли, сидевшая рядом со мной, передала мне записку: «Больше не могу. Пройдусь по магазинам. Пока. С.»

Я улыбнулся и посмотрел ей вслед, когда она грациозно выскользнула через боковой выход. Хилари повернулась, подмигнула мне, и мы рассмеялись.

Элдридж наконец медленно подошел к неубедительному заключению и радостно заулыбался полупустой аудитории.

– Ну, – сказал он, – кажется, я ничего не забыл.

И тут же обрадованно захлопали двери.

В вестибюле Общества меня снова окружила охваченная энтузиазмом толпа, и мы медленно пошли к двери – и ленчу.

Когда мы наконец добрались до такси и сели – мы с Элдриджем по краям, Хилари в центре, – и я уже собирался назвать шоферу адрес «Траттория Терраса», Хилари взглянула на свои руки и негромко вскрикнула:

– Мое кольцо!

Тут мы впервые заметили, что у нее на руке нет кольца с большим бриллиантом. Я в ужасе смотрел на ее пальцы: пропало состояние, о котором я и мечтать не мог. Бриллиант стоил не менее тридцати тысяч фунтов.

– Когда ты его в последний раз видела? – спросил я, и после секундной задумчивости на ее лице появилось облегчение.

– Теперь вспомнила. В отеле. Я красила ногти. И положила его в алебастровую сигаретницу возле стула.

– Какая комната? Какой стул?

– Гостиная, кресло, обитое декоративной тканью, рядом с телевизором.

– Элдридж, отвезите, пожалуйста, миссис Стервесант в ресторан. А я на другом такси съезжу в отель, пока кто-нибудь из уборщиц не обнаружил камень. У тебя есть с собой ключ, Хил?

Она порылась в сумочке и достала ключ.

– Бен, какой ты милый. Прости меня. – И она протянула мне ключ.

– Моя специальность – утешать огорченных дам. – Я вышел из машины. Они уехали, а я пять минут махал, как сумасшедший сигнальщик, всем проезжавшим такси. Никогда не могу понять, горят ли у них на крыше желтые огоньки, поэтому я махал всем.

Ключом Хилари я открыл дверь номера, торопливо прошел мимо спален по длинному коридору и с облегчением обнаружил кольцо в алебастровой коробочке среди сигарет и, держа его в руке, подошел к окну, чтобы полюбоваться камнем. Такая прекрасная вещь, что все внутри переворачивается. Я почувствовал легкую зависть: у меня никогда не будет такой красоты. Отогнав это чувство, я быстро завязал кольцо в уголок носового платка и пошел по коридору.

Проходя мимо двери спальни, я заметил, что она чуть приоткрыта, и протянул руку, чтобы закрыть.

Из комнаты послышался женский голос, хриплый от эмоций, голос, прерывистый от бурного дыхания, дрожащий.

– Да! Ради бога, да! Еще!

Ему вторил мужской голос, тоже хриплый; голос, разрываемый страстью, как крик раненого животного.

– Дорогая! Дорогая моя!

Голоса смешались, полетели на волне могучей любовной страсти. К ним примешивался другой звук, ритмичный, настойчивый, бьющийся, как пульс мира, древний, как сам человек, неизменный, как движение звезд. Я застыл, по-прежнему протягивая руку к дверной ручке. Ритм любви стих и сменился неровным дыханием и тихими утомленными вздохами душевного опустошения.


Дата добавления: 2015-07-08; просмотров: 167 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Часть 1 5 страница | Часть 1 6 страница | Часть 1 7 страница | Часть 1 8 страница | Часть 1 9 страница | Часть 1 10 страница | Часть 1 11 страница | Часть 1 12 страница | Часть 1 13 страница | Часть 1 14 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Часть 1 15 страница| Часть 1 17 страница

mybiblioteka.su - 2015-2018 год. (0.606 сек.)