Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Семь минут 9 страница

Читайте также:
  1. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 1 страница
  2. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 2 страница
  3. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 2 страница
  4. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 3 страница
  5. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 3 страница
  6. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 4 страница
  7. A) Шырыш рельефінің бұзылысы 4 страница

— Это что-то новое. — Она повернулась к нему. — Разве мы не собирались к тебе? Только не рассказывай, что ты рассердился на меня из-за того, что я не согласна с тобой.

— Конечно нет. Ты же меня знаешь, Фей.

— Тогда почему мы так рано расстаемся?

— Потому что сегодня вечером у меня будет другая компания. Сегодня я лягу в постель с… книгой. — Он свернул на подъездную аллею у дома Осборнов. — Попробую испытать на себе то, что проповедовал. Хочу проверить, правильная на пузырьке этикетка или нет.

— Ну, если дело только в этом… — Фей расслабилась и неожиданно повеселела. — Только не забудь, если она возбудит тебя, тебе не нужно выскакивать на улицу и насиловать какую-нибудь бедняжку. Я всегда к твоим услугам и всегда жду.

— Не забуду.

Майк Барретт остановил машину перед красивым зданием, построенным в испанском стиле, но не стал выключать мотор. Он хотел выйти, чтобы проводить Фей до двери, но она остановила его, спросив:

— Майк, ты думал над предложением отца отказаться от защиты «Семи минут»?

— Я сам не знаю, что думать. Скорее всего, я не стану рисковать предложением твоего отца. С годами у меня поубавилось храбрости. К тому же я не хотел бы лишиться возможности обеспечить тебе такую жизнь, к какой ты привыкла.

— Но ты не отказал Сэнфорду и собираешься прочитать книгу.

— Верно, дорогая, — кивнул он. — Но только потому, что не хочу постареть и растолстеть, и чтобы меня всю жизнь глодали романтические сожаления о чем-то важном, не сделанном однажды. Один мудрец давным-давно сказал: нет на свете ничего глупее сожаления. Я хочу поставить все точки над «i», чтобы без угрызений совести присоединиться в понедельник утром к команде твоего отца.

— Забавно, — рассмеялся Фей, но улыбка тут же исчезла. — Нет, серьезно, Майк…

— Если хочешь, можно и серьезно. Боюсь, выбор у меня невелик, но тем не менее я сохранил толику совести, разбуженной в молодости Кларенсом Дарроу.[7]И она требует от меня объяснения некоторых поступков. Пусть она ничтожна и не задает много вопросов, но она есть. Перед тем как отказать завтра Сэнфорду, перед тем как поставить крест на книге, по-моему, необходимо дать ей возможность высказаться самой, необходимо беспристрастно во всем разобраться. Эта маленькая толика совести успокоится, если я предоставлю обвиняемому все возможности для зашиты. Сегодня ночью я прочту «Семь минут» с единственной целью: установить, непристойна ли она. Приму окончательное решение по этому вопросу, и только после этого с чистой совестью завтра откажу Филу Сэнфорду.

— А если ты прочтешь и решишь, что это не просто порнография?

— Я такого не допущу. — Майк улыбнулся. — Если это все же произойдет, мне придется вступить в борьбу с этой толикой совести и попытаться заставить ее замолчать.

Он вылез, быстро обошел машину и помог Фей выйти. Она взяла его руку, и они молча направились к солидной дубовой двери. Фей нашла ключ и приоткрыла дверь, но потом опять закрыла и повернулась к Барретту.

— Майк, я уверена, что ты не натворишь никаких глупостей. Но если… если по какой-то совершенно непонятной причине тебе не удастся избавиться от чувства вины за то, что ты отказался помочь Сэнфорду, если ты поймешь, что терпишь поражение со своей совестью, тогда знай, что я на твоей стороне. — Она обняла Барретта и положила голову ему на грудь. — Я смогу заставить отца сделать все, что угодно. Если придется, я заставлю его держать для тебя пост вице-президента свободным, пока ты не закончишь свой процесс.

Барретт поцеловал Фей и почувствовал вожделение. Он быстро высвободился из ее объятий и прошептал:

— Спасибо, дорогая.

Потом повернул Фей к двери и легонько подтолкнул.

Когда дверь за ней закрылась и Барретт остался один, он неторопливо посмотрел на ночное синее небо, освещенное мириадами звезд, сверкающих, как драгоценные камни, и похожих на призмы из горного хрусталя в какой-то драгоценной люстре. Где-то там, наверху, рождалась совесть. Ее путешествие вниз, туда, где жили люди, было трудным, и совесть снисходила на землю слабой и хрупкой. Защитная броня после путешествия становилась очень хлипкой, и казалось чудом, что на земле совесть все-таки продолжала жить.

Этим вечером Барретта удивило то, что жалкие остатки совести донимали его ничуть не меньше, чем возвышенное и куда более постыдное честолюбие. И что еще поразительнее, он подчинился ее тоненькому голоску.

Он пообещал дать книге выступить в свою защиту и сейчас должен был выслушать ее речь.

Барретт направился к машине.

Он прочтет эту чертову книгу, чтобы разобраться во всем раз и навсегда.

 

Электрические часы на прикроватной тумбочке показывали четыре утра.

Откинувшись на две большие подушки, Майк Барретт, в пижаме и байковом халате, перевернул последнюю страницу «Семи минут», дочитал последний абзац и медленно закрыл книгу. Несколько секунд он недоверчиво смотрел на нее, потом неохотно положил на одеяло.

Он был потрясен до глубины души.

Прежде лишь одна книга так действовала на него, но то была не беллетристика. Еще в школе он прочитал «Общее введение в психоанализ» Зигмунда Фрейда. Хотя тогда Майк не понял и половины, у него хватило ума осознать, что книга потрясла его. Раньше-то Барретт верил консервативным современникам Фрейда, считавшим, что в сексе есть нечто постыдное и неприличное. Одним махом, вооружив юношу своей теорией, Фрейд почти освободил Майка от чувства неприятия секса. Тогда он был еще не в состоянии верно оценить прочитанное. Только позже книга Хэйса помогла ему разобраться в причинах его юношеского потрясения. «Общество, которое стыдливо прикрывает ножка пианино, должно прочитать у Фрейда, что невинность детей и чистота женщин, два его самых любимых фетиша, являются чистейшей воды мифом и выдумкой. Эта мысль ошеломляет так же, как атака Дарвина на сад Эдема».

Сейчас, в эти ранние утренние часы, во второй раз в жизни книга смогла пробудить в душе Майка Барретта такие сексуальные переживания.

Он неподвижно полулежал на подушках, пытаясь разобраться в своих чувствах. Главным из них было бьющее через край желание выбежать на улицу и наброситься на первую попавшуюся женщину, но не для того, чтобы утолить страсть или потешить плоть, а чтобы поделиться откровением, попытаться искупить черствость и грубость, с которыми большинство мужчин относилось к женщинам. Он бы рассказал, что прочитал книгу и увидел свет, который открыл истинную душу женщины, ее мысли и сердце. Этот свет мог бы заставить его и других мужчин по-новому взглянуть на противоположный пол. Под лучами этого безжалостного очищающего света личинки стыда и страха, вины и непонимания уползут восвояси в свои доисторические норы и больше не смогут грызть обнаженные нервные окончания отношений между мужчиной и женщиной.

О, как возвышенны были в эту минуту его помыслы и надежды!

Желание поделиться с другими своим открытием возникло, когда Майк уже дочитывал «Семь минут». Состояние евангелического восторга вызвали не стиль, герои или сюжет, а поразительное проникновение автора этой замечательной книги в святая святых, где рождалась человеческая совесть, и безупречная честность в изображении всех сторон эволюции поведения человека.

Майк попытался взять себя в руки и трезво проанализировать свои эмоции. Он только что прочитал обычную книгу, не глубокий научный трактат по психологии человека, а короткую повесть, написанную сердцем, а не разумом. И если рассматривать ее не как единое целое, а по частям, если бы ее можно было разбить на разделы, то в ней не составит труда найти немало ошибок. Конечно, отважные белые охотники за непристойностями нашли бы в ней много дичи: неприличные слова, грубые фразы, целые абзацы, описывающие запретный и кощунственный в их понимании секс. Но как единое целое книга отнюдь не была образчиком порнографии. Она заключала в себе красоту правды, без которой невозможно самопознание.

В общем, «Семь минут» — произведение искусства. Ты уж, пожалуйста, прости меня, Фей.

Майк Барретт вновь взял книгу. Взял любовно и уважительно. В ней была всего сто семьдесят одна страница, и внешне она выглядела очень неприметно.

Он раскрыл «Семь минут». Вторая страница обложки и титул воспроизводили неприличную картинку с обложки парижского издания. В первый раз он пропустил это и прочитал только сейчас:

 

СЕМЬ МИНУТ

Дж Дж Джадвей

«Этуаль-пресс», рю де Берри, 18, Париж ©

«Этуаль-пресс», Париж, 1935

Напечатано во Франции.

Все права защищены.

 

Перевернув более привлекательный титульный лист американского издания, Барретт увидел, что отличаются только выходные данные. То же название, тот же автор, только издательство было нью-йоркское и называлось «Сэнфорд-хаус», да стоял текущий год.

На первой странице он не нашел ни строчки о предыдущих книгах Джадвея. Потом Барретт вспомнил, что на обратной стороне суперобложки написано, что эта замечательная книга была первым и последним произведением автора, который безвременно погиб под Парижем в результате несчастного случая в возрасте двадцати семи лет. Больше о жизни автора он ничего не узнал.

Страница с посвящением оказалась еще более загадочной. Она содержала всего два слова: «Посвящается Касси».

На следующей странице был помещен эпиграф, который, как уже понял Барретт, помог автору структурно выстроить повесть. Он вновь перечитал его.

«Несмотря не великое множество вариантов, большинство женщин достигает оргазма тем или иным способом в течение семи минут». (Данные опроса женщин, проведенного институтом «Коллингвуд». Возраст опрашиваемых — от восемнадцати до сорока пяти лет. Лондон, 1931.)

Эти семь минут, как теперь знал Барретт, соответствовали семи главам книги, то есть каждая глава представляла собой описание одной минуты в жизни женщины, которая занималась любовью с каким-то безымянным мужчиной. Вся книга состояла из ее мыслей, ощущений, воспоминаний и фантазий в течение семи минут полового акта. Такова была структура и замысел «Семи минут».

Неожиданно Барретту стало интересно, знал Джадвей Джойса в последние годы его жизни в Париже или хотя бы встречался с ним? И читал ли Джадвей «Улисса», напечатанного издательством «Одиссей-пресс» в Париже в те годы? Несомненно, Джадвей читал «Улисса» или, по крайней мере, отрывок из двадцати пяти тысяч слов, немного печальный, немного счастливый и непристойный, но, по всеобщему мнению, блестящий внутренний монолог Молли Блум.

Описание этих семи минут джадвеевской Кэтлин было чем-то похоже на поток сознания джойсовской Молли Блум. Может, Джадвей позаимствовал идею у Джойса?

Любопытство заставило Барретта встать и босиком подойти к книжным полкам. Через несколько секунд он держал в руках «Улисса» и листал до тех пор, пока не нашел сцену с Молли в постели.

Начав читать, он как бы очутился в постели с Молли, которая думала о Блэйзе Бойлане, о молодом Стивене Дедуласе, о муже, Леопольде Блуме, о своих любовниках и мужчинах, с которыми хотела бы переспать в будущем или не смогла переспать в прошлом.

«…Надену лучшие панталоны нижнюю юбку и дам ему как следует на все посмотреть так чтобы у него встал пускай знает раз он сам этого хотел что его жену е… да и отъе… досыта как надо только не он пять или шесть раз подряд на простыне след от семени а я даже не стану трудиться выводить его утюгом это должно его убедить если не веришь пощупай мой живот или остается только чтоб я его заставила стать тут посреди и заправить того в меня тянет рассказать ему все до малейшей мелочи и заставить чтоб он сам себе сделал у меня на глазах он это заслужил его одна вина если я прелюбодейка…»[8]

И в самом конце — радостная Молли:

«…Когда я приколола в волосы розу как делают андалузские девушки или алую мне приколоть да и как он целовал меня под Мавританской стеной и я подумала не все ли равно он или другой и тогда сказала ему глазами чтобы он снова спросил да и тогда он спросил меня не хочу ли я да сказать да мой горный цветок и сначала я обвила его руками да и привлекла к себе так что он почувствовал мои груди их аромат да и сердце у него колотилось безумно и да я сказала да я хочу Да».

Барретт рассеянно вернул Молли Блум на полку и опять лег в постель. Сейчас его уверенность в том, что Кэтлин списана Джадвеем с Молли Блум, поколебалась. Так или иначе, сейчас это не имеет значения. Единственное, в чем он был совершенно уверен, так это в том, что Джадвей ничего не заимствовал у Джойса. Эта приятная мысль напомнила ему о джойсовском «потоке сознания с вечно меняющимися, как в калейдоскопе, впечатлениями», как определил его судья Булей; о джойсовских длинных предложениях без знаков препинания, о непонятном английском языке Джойса и сложных словах; о джойсовской поэзии, о любви к иронии. В джадвеевских «Семи минутах» он почти не обнаружил этих новшеств. И все же Джадвей взялся решить задачу не менее трудную, чем Джойс. Несмотря на то что вся книга представляет собой внутренний монолог, несмотря на то что временами в ней встречаются эффектные отрывки со свободной словесной ассоциацией, большая часть «Семи минут» относилась к вполне нормальным произведениям литературы: в книге были знаки препинания, строгий порядок слов в предложениях, хронологическая последовательность. Там, где Джойс хотел объяснить, что думает герой, и старался показать хаотические блуждания человеческой мысли, Джадвей хотел узнать, что думает читатель, который сам должен был анализировать мысли героя, и переводил и без того нечастую словесную эквилибристику на более понятный язык привычной речи.

Барретт сел на кровать, взял со столика бутылку и налил себе бренди. Отхлебывая маленькими глотками, попытался найти причину, заставившую его сравнить Джойса с Джадвеем. Она лежала на поверхности. Литература была здесь совершенно ни при чем. Все дело заключалось в юридических аналогиях. Книга Джойса была издана в Париже в 1922 году и запрещалась в Соединенных Штатах до 1933 года, когда в окружном суде Нью-Йорка судья Джон Вулси объявил, что, несмотря на «необыкновенную откровенность книги, я нигде не обнаружил сластолюбца. Посему я провозглашаю, что это не порнография». А в 1934 году судья Огастес Хэнд из апелляционного суда оставил решение Вулси в силе.

Сейчас «Семи минутам» предстоял похожий и, возможно, даже более трудный процесс.

Смогут ли судья или присяжные заявить, что это не порнография? Или заклеймят как непристойность?

Майк попробовал кратко изложить содержание «Семи минут», поставив себя на место «среднего человека, руководствующегося моральными устоями современного общества», и задумался.

Молодая женщина, Кэтлин, лежала голая в постели, неизвестно в каком городе. Книга начиналась с ее мыслей и чувств, когда партнер, тоже голый, вошел в нее и начал медленно заниматься любовью. По ходу полового акта ум Кэтлин реагировал на совокупление на двух уровнях. На первом осмысливались сиюминутные телесные ощущения. На втором постепенно растущее возбуждение вызвало у нее сексуальные воспоминания, которые она превращала в дикие эротические фантазии. Она представляла, как занимается любовью с Иисусом Христом, Юлием Цезарем, Шекспиром, Шопеном, Галилеем, Байроном, Вашингтоном, Парнеллом. В эти фантазии вплетались мысли о половых актах с африканцем, азиатом и американским индейцем.

Вызывая эти яркие образы в сознании, она также вспоминала, как спала с тремя реальными любовниками. Эти трое очень разнились между собой как физическими достоинствами, так и своим отношением к женщинам и любви. Каждый из них что-то дал ей, чему-то научил, и встречи с ними делали ее настоящей женщиной. Кэтлин решила связать с одним из них свою жизнь и именно его взяла к себе в постель этой ночью, именно он был в ней все эти семь минут. Только на последней странице, когда он вскрикнет, испытав оргазм, автор откроет имя человека, которого она выбрала.

Таково было краткое содержание «Семи минут».

Находясь в роли «среднего читателя, руководствующегося моральными устоями современного общества», Майк понимал, что само по себе содержание не может считаться непристойным, так как половой акт тоже не может быть признан «грязным» в юридическом смысле этого слова.

Но тут Барретт понял, что не смотрел на «Семь минут» совершенно беспристрастным взглядом и заменял грубый «постельный» язык Джадвея эвфемизмами. Кратко излагая содержание «Семи минут», он исказил джадвеевскую правду.

В его воображении Кэтлин занималась любовью, прелюбодействовала, совокуплялась.

В представлении самой Кэтлин она просто…

Это старинное слово само по себе больше не могло помешать судье или присяжным заседателям признать «Семь минут» произведением искусства, потому что нередко встречалось в современной литературе. Само слово не переводило книгу в разряд порнографии, ибо получило законное право на существование в ходе исторического обмена репликами, так оживившего процесс над «Улиссом».

Барретт вспомнил, как в зале суда обсуждался язык Джеймса Джойса. И вся дискуссия, пожалуй, сводилась к вопросу, правомерно ли употребление Джойсом этого слова.

Адвокат Джойса сказал:

«Ваша честь, что касается слова, обозначающего половой акт, то в одном этимологическом словаре прослеживается его происхождение от латинского facere, что означает „делать“. Фермер facere семена в землю. Это слово, ваша честь, звучит куда честнее, чем эвфемизм, встречающийся каждый день во множестве современных литературных произведений и описывающий именно это действо».

«Приведите пример», — попросил судья Вулси.

«Ну… „Они спали вместе“ означает то же самое», — ответил адвокат Джойса.

«Но, защитник, это далеко не всегда правда!» — с улыбкой ответил Вулси.

После того процесса слово получило доступ на страницы книг.

Нет, не язык мог повлиять на решение жюри, состоявшего из «средних» граждан. Вопрос заключался в следующем: в каком контексте применялся этот язык? Для Молли Блум быть трахнутой человеком по имени Бойлан — это одно. Для джадвеевской Кэтлин быть трахнутой отцом нации и страны или Сыном Божьим могло означать нечто совсем другое.

Тут же возникала новая проблема — откровенного и подробного описания секса, которое «заметно переходило все допустимые границы и нормы в описании секса… то есть книга не имеет ровным счетом никакой общественной ценности».

Перед тем как приступить к чтению, Барретт положил на столик «Любовника леди Чаттерлей» и отчет о «Процессе „Леди Чаттерлей“», собираясь пролистать их. Сейчас было уже поздно, но он все равно раскрыл «Любовника леди Чаттерлей». Барретт не сразу нашел нужный отрывок, в котором Меллор занимался любовью с леди. Простите меня, мистер Джойс. Меллор делал с ней совсем другое. Барретт прочитал отрывок:

«…Его прыгающие бедра, убыстряющиеся толчки казались ей смешными. Подскоки ягодиц, сокращение бедного маленького влажного пениса — и это любовь! Да, это была любовь: смешное подпрыгивание его ягодиц и бедный влажный пенис, который казался таким маленьким и незначительным. Да, это была божественная любовь!»[9]

Он принялся листать «Любовника», встречая то там, то здесь: «он нежно погладил ее бедра, ею руки скользнули вниз меж ее мягких теплых ягодиц». И: «она держала мягкий пенис в руке», и так далее, и тому подобное.

Барретт закрыл книгу, положил на столик и взял отчет о лондонском процессе. Он открыл его на том месте, где выступал кембриджский профессор, биограф Лоуренса. «Сексуальные отрывки, которые вызвали особенно много обвинений, занимают не более тридцати страниц, а книга содержит более трехсот страниц… Ни один человек в здравом рассудке не напишет триста страниц обычного текста из-за тридцати страниц секса».

Только тридцать страниц секса и двести семьдесят — «нормальной» литературы, и тем не менее лоуренская «Леди» долгие годы производила эффект разорвавшейся бомбы. Неужели двести семьдесят обычных страниц несли в себе достаточно общественной значимости, чтобы возместить откровенно сексуальные сцены? Барретт открыл изложение вступительной речи защиты:

«Автор опять, и это ясно из содержания, описывает определенные стандарты нашего общества двадцатых годов, годов депрессии и кризиса, против которых он боролся… Он считал… что болезни, которыми страдает общество, невозможно вылечить средствами политики, и исцелить его может восстановление правильных и гармоничных отношений между людьми. Одним из величайших даров природы, по его мнению, можно считать взаимоотношения любящих друг друга мужчин и женщин. В значительной степени это — физиологические отношения, в которых нет ничего противоестественного, их не следует стыдиться и можно откровенно обсуждать».

Общественная значимость… И при этом только каждая десятая страница посвящена чистому сексу.

А в книге Джадвея сексу посвящена не каждая десятая страница, а вообще все без исключения страницы числом сто семьдесят одна. Но, черт побери, «Семь минут» все равно не о том, чем занимаются животные, иначе Барретт не получил бы такого духовного очищения, не стал бы всего за несколько часов относиться к женщинам столь возвышенно-благоговейно. Описание секса было приемом, с помощью которого автор раскрывал суть отношений между полами — любовь, жалость, нежность, мечты и смысл жизни и смерти. В поведении Кэтлин не было ничего предосудительного, и оно не нуждалось ни в каких оправданиях, но если закону потребуется «общественная значимость», найти ее можно на каждой странице.

Тем не менее Барретт понимал, что существует много проблем, включая побуждения и намерения автора. Какая жалость, что Джадвея нет в живых, чтобы не только объяснить причины, побудившие его написать «Семь минут», но и ответить на множество вопросов, разбросанных по страницам книги. К сожалению, он оставил после себя только книгу, которая и будет представлять его в суде. Да, серьезных проблем великое множество, но вопрос о том, что есть «Семь минут» — порнография или настоящая литература, не входил в их число, по крайней мере, с точки зрения Барретта.

Если книга — произведение настоящего искусства, тогда кто-то должен защищать ее. Точно так же, как в случае нападок на права и свободы американских граждан, кто-то должен встать на защиту конституции и билля о правах.

Майк Барретт вспомнил страсть Зелкина к защите конституции и тревогу Верховного судьи Уоррена по поводу того, что сегодня Конгресс едва ли принял бы Первую поправку, гарантирующую свободу слова, печати, собраний и совести. Потом он вспомнил другого великого адвоката, Эдуарда Беннета Уильямса, который считал, что билль о правах даже не вышел бы из подкомиссии и не был поставлен на голосование в Конгрессе.

«За последние три десятилетия мы допустили эрозию свободы личности, — говорил Уильямс. — Причем это явилось не результатом сверхактивной деятельности правительства, не результатом целенаправленных атак на свободы в прошлом десятилетии, а итогом всеобщей летаргии и абсолютной беспечности. Мне думается, что мы допустили подмену в нашей национальной системе ценностей, настоящее эволюционное изменение, плоды которого начинаем только сейчас пожинать в полной мере. Мы поставили на первое место безопасность и подчинили ей свободу личности».

Если человек не может сегодня открыто говорить о сексе, тогда в один прекрасный день он перестанет говорить о религии, политике, общественных институтах, бедности, расовом неравенстве, несправедливости. В один прекрасный день этот «средний» человек, который вобрал в себя черты всего нашего общества, станет глухим. Тогда билль о правах прекратит свое существование.

Этот страшный процесс мог начаться с запрета книги.

Потрясенный, Майк Барретт уставился на «Семь минут».

Он принял решение.

Часы показывали полпятого, значит, в Нью-Йорке половина восьмого.

Фил Сэнфорд уже проснулся и, наверное, ждет звонка.

Барретт снял трубку, набрал код Нью-Йорка и домашний номер Сэнфорда.

Сэнфорд не спал, он так волновался, что его голос дрожал.

— Не знаю, что сказать Осборну, — сказал Барретт, — но я только что прочитал «Семь минут» и точно знаю, какие чувства сейчас испытываю, Фил. Книгу стоит защищать. Не имею ни малейшего представления, как закончится процесс, но нам следует дать бой, чтобы с нами считались. Если сейчас сдаться и выбросить белый флаг перед цензорами, то можно проститься со свободой слова и печати. Нас задавят, навсегда заткнут нам рты. Время пришло, и, какими бы ни были последствия, я готов пройди весь путь до конца.

— Майк, я люблю тебя!

— Теперь нас могут повесить вместе или порознь. Собирай чемоданы, на следующей неделе ты должен быть в Лос-Анджелесе. С этой минуты мы объявляем войну.

Положив трубку, Майк Барретт не испытал никакого сожаления. Вполне возможно, это решение будет стоить ему поста вице-президента «Осборн энтерпрайсиз», но, скорее всего, Уиллард Осборн не откажет, поскольку Фей была на стороне Майка и обещала уладить дело с отцом. Может быть, в его решении и не было особого риска и самопожертвования, и не такой уж он отчаянный адвокат. Зато он сделал то, что хотел, и этот уход от привычного был ему приятен.

Барретт взял часы и поставил будильник на девять. Спать осталось всего четыре часа, но он проснется свежим и отдохнувшим. Он встанет рано, потому что нужно позвонить Эйбу Зелкину и сообщить, что у него есть партнер, хотя бы на одно громкое дело.

Короче говоря, на вывеске будет написано: «Барретт и Зелкин, адвокаты, помогающие людям».

 

 

Когда Майк Барретт вернулся в отель «Беверли-Хиллз» с Эйбом Зелкином, Филипп Сэнфорд ждал их в прохладном вестибюле. В последние десять дней Зелкин с Сэнфордом много раз разговаривали по телефону, поэтому Барретт не стал представлять их друг другу. Они обменялись теплым рукопожатием.

— Из Уэствуда звонил Лео Кимура, — сообщил Барретт издателю. — Он предупредил, что немного запоздает. Я сказал, что мы будем ждать возле бассейна. — Когда они втроем зашагали к бассейну, он добавил: — Мы с Эйбом чувствуем себя более уютно, когда Лео опаздывает. Значит, он что-то разнюхал. Нам бы никогда не удалось подготовиться к процессу без Кимуры.

— Иметь в помощниках такого человека — все равно что иметь стаю ищеек. Только им в любом случае не сравниться с Лео Кимурой, — с удовлетворением добавил Эйб Зелкин.

— А я-то думал, что все японцы в Калифорнии работают садовниками или содержат рестораны, — заметил Сэнфорд.

— Их отцы занимались этим, — объяснил Зелкин. — Они входили в число тех ста десяти тысяч американских граждан японского происхождения, которых посадили за колючую проволоку после Пирл-Харбор. Наш собственный маленький опыт в создании концлагерей. Отец Кимуры сидел в «Туле-Лейк релокейш сентер». Вот вам и разговоры о справедливости, да? Нынешнее поколение японцев в Америке не забыло этого. Во всяком случае, сам Лео всегда помнит об этой несправедливости и не хочет, чтобы она когда-нибудь повторилась. Поэтому он закончил юридический факультет Южно-Калифорнийского университета. Открыв фирму, я встретился с ним и сразу понял, что без него мне не обойтись. Исход половины судебных дел решается в библиотеках или на улицах, где приходится больше работать ногами, а не головой. В нашем деле я взял на себя библиотеки, Кимура — беготню, а Майк занимается всем, включая тренировку голосовых связок перед процессом.

Они спустились к бассейну. Стоял спокойный безветренный день, у воды сидело немало состоятельных гостей в легкой летней одежде или купальных костюмах. Барретт заметил среди полудюжины купающихся трех привлекательных девушек в бикини. Хоть он и был в легком костюме, но сразу почувствовал, что слишком тепло одет. Ничего, напомнил себе Барретт, он пробудет здесь недолго. Этот день, как и все остальные дни в последние две недели, был расписан по минутам.

Зелкина и Сэнфорда повели к заказанному заранее столику, который стоял чуть поодаль от бассейна под желтым зонтиком. Зелкин и Сэнфорд являли собой странную парочку. Зелкин он и есть Зелкин, и этим все сказано: голова — тыква, а ниже мешковатый зеленоватый пиджак спортивного покроя и брюки без стрелок. Другое дело — Филипп Сэнфорд. Ну просто загляденье!

Даже в легкой одежде, в которую он облачился, едва приехав из аэропорта (полотняная пляжная куртка, шорты-«бермуды» и плетеные итальянские мокасины), он выглядел безупречно с точки зрения портного. Сэнфорд был примерно того же роста, что и Барретт, только стройнее, и обладал атлетическим сложением. Правда, всю эту стать сводили на нет прилизанные волосы цвета ржавчины и мертвенно-белая кожа. В придачу к этим двум не очень приятным чертам, лишавшим Филиппа индивидуальности, на лице его, казалось, навечно застыло выражение тревоги.

Барретт догнал друзей и присоединился к ним, когда они заказывали коктейли. Метрдотелю сообщили, что они ждут еще одного человека и закажут ланч позже. Новое упоминание о Кимуре спровоцировало Сэнфорда на ряд тревожных вопросов о том, как продвинулось дело за полторы недели с тех пор, как Бен Фремонт отказался признать себя виновным, а Барретт вместе с Зелкином взялись защищать его. Зелкин начал с воодушевлением описывать приготовления к процессу.

Барретт надел солнцезащитные очки и угрюмо посмотрел на плавательный бассейн. Его внимание ненадолго привлекла только что вышедшая из воды стройная, изящная девушка калифорнийского типа лет двадцати. Узенькие полоски лифчика едва прикрывали высокую грудь, и Барретту показалось, что она, того гляди, вывалится наружу. Девушка стояла на краю бассейна, с ее тела стекали струи воды. Она поправила лямки бюстгальтера и победно улыбнулась Барретту. Он робко улыбнулся в ответ и сделал вид, будто поглощен беседой.

— Сейчас вы видите, Фил, что главная проблема заключается во времени, — говорил Зелкин. — Вы дали нам очень мало времени. Я понимаю, что иначе нельзя, но…


Дата добавления: 2015-07-08; просмотров: 140 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Семь минут 1 страница | Семь минут 2 страница | Семь минут 3 страница | Семь минут 4 страница | Семь минут 5 страница | Семь минут 6 страница | Семь минут 7 страница | Семь минут 11 страница | Семь минут 12 страница | Семь минут 13 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Семь минут 8 страница| Семь минут 10 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.021 сек.)