Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Уже в течение нескольких лет представители книготоргового сословия настойчиво убеждали меня записать мои мемуары на бумагу, считая, что многие с готовностью истратят несколько, шиллингов, дабы 8 страница



Даже постучав в дверь, я не оставлял намерения бежать, отказаться от своих планов, расследования, мистера Бальфура и мысли о том, что мой отец был убит. Я почти сказал вслух: «Пусть он останется умершим». Но, несмотря на желание сбежать, я остался.

Дверь мне отворил Исаак, маленький скупой горбун, служивший у дяди со времен моего детства. Ему было не меньше шестидесяти, но он оставался вполне в добром здравии и в хорошем расположении духа, насколько это было возможно.

— Если бы вы пришли несколькими минутами позже, — сказал он вместо приветствия, как будто с нашей последней встречи не минуло десять лет, — мистеру Лиенцо пришлось бы открывать дверь самому.

Исаак всегда был особо религиозным и, как того треобет иудейский закон, отказывался работать по субботам. Поскольку мой дядя тоже отказывался работать по субботам, он не мог запретить слуге соблюдать закон.

Дом пробудил во мне лавину воспоминаний, так как я провел здесь бесчисленные часы, будучи ребенком. Все здесь оставалось так, как я помнил с детства: синий с красным персидский ковер, резная лестница, суровые лица бабушки и дедушки на портретах, висевших на стене. Но еще больше напоминали шабат моего детства запахи — аромат тушеного мяса и отварного изюма, сладкий запах корицы и имбиря.

В гостиной меня встретил дядя. Он сидел один и читал газету. Это было издание, специализировавшееся на вопросах акций и государственных ценных бумаг. Когда я вошел, он отложил ее.

— Бенджамин, — сказал он, поднимаясь с кресла, — я так рад, что ты пришел. Да, прекрасно, что ты пришел.

— Ты заманил меня, дядя, — с укоризной произнес я. — Ты не сказал, что пригласил меня на праздничный ужин шабата.

— Заманил? — улыбнулся он. — Я скрыл от тебя, какой сегодня день недели? Ты приписываешь мне большую хитрость, чем у меня есть. Не спорю, хорошо бы, если бы я был так умен, как ты думаешь.

Я хотел возразить, но тут вошла моя тетушка в сопровождении красивой женщины, на вид лет двадцати двух. Тетя София была привлекательной почтенной женщиной, слегка склонной к полноте и немного странной. Круг ее общения ограничивался исключительно евреями-иммигрантами, и она так и не выучилась как следует говорить по-английски. Подобно дяде, она одевалась так, как одевались в свое время в Голландии. Платье было сшито из тонкого черного сукна, с высоким воротником и длинными рукавами Ее волосы были зачесаны наверх, а на макушке красовался маленький белый чепец. Она напоминала женщину с полотна голландского художника прошлого века.



Она обняла меня и стала задавать вопросы на ломаном английском, на которые я отвечал на таком же ломаном португальском. Я изумился тому, насколько рад ее видеть. У нее была добрая душа, и в ее глазах не было осуждения, а лишь радость, что я пришел в ее дом. Она мало изменилась и была такой, какой я ее помнил.

— А это, — наконец промолвил мой дядя, обнимая красивую женщину, — твоя кузина Мириам.

Слово «кузина» было не совсем точным, поскольку Мириам была вдовой моего покойного двоюродного брата Аарона. Я практически ничего не знал об их браке, так как Аарон женился на ней, вернувшись из своего первого путешествия в Левант, когда я уже ушел из дому. Но Лондон не такой большой город, чтобы слухи не доходили. Мой дядя был ее опекуном, поскольку ее собственные родители умерли, когда ей было пятнадцать, оставив приличное состояние. Она вышла замуж за Аарона в семнадцать и осталась вдовой в девятнадцать. В расцвете лет и, очевидно, при деньгах она оставалась под крышей свекра.

У Мириам был типичный для евреев оливковый цвет лица, черные волосы, которые спадали кудрями, как у модных лондонских дам, и ярко-зеленые глаза. Ее платье цвета морской волны с желтыми нижними юбками тоже говорило о неравнодушии к столичной моде. Я не мог не подумать, что эта красивая женщина, имеющая достаточные собственные средства, находится в доме моего дяди как в ловушке и ждет избавителя. Состоянием я похвастать не мог, но подумал, что ее денег хватило бы на нас двоих, и чуть не рассмеялся при мысли о том, что, будучи евреем, собрался играть роль Лоренцо по отношению к Джессике[1].

Я отвесил низкий поклон.

— Кузина, — сказал я, чувствуя себя красноречивым и модным. Я был своенравным кузеном, вернувшимся в лоно семьи, и надеялся, что она сочтет меня интересным.

— Премного о вас наслышана, сударь, — сказала она с улыбкой, открывшей белые здоровые зубы.

— Вы делаете мне честь, сударыня.

— Мы в Англии, а не во Франции, Бенджамин, — сказал мой дядя. — Можно обойтись без формальностей.

У меня не было остроумного ответа, но этого никто не заметил, так как в этот момент постучали в дверь.

— Солнце зашло уже слишком давно, — сказал дядя, — чтобы Исаак открыл дверь.

Они с тетей поспешили встретить гостей.

— Разве кто-то еще должен прийти? — спросил я у Мириам, довольный, что выдалась возможность продолжить беседу.

— Да, — сказала она, нахмурив брови, что я поначалу принял на свой счет. Она обошла диван, на котором я сидел, и грациозно опустилась в мягкое кресло, стоявшее напротив. — Вы знакомы с Натаном Адельманом?

Я понял, что ее недовольство направлено на другого.

Я кивнул:

— Конечно, я слышал о нем. Важная персона.

Адельман приехал в Англию из Гамбурга вслед за двором короля Георга в 1714 году. Он, как и мой отец, былодним из немногих евреев, которые получили официальную лицензию брокера на бирже. Также он был богатым купцом, торговал с Ост— и Вест-Индией и с Левантом, а вдобавок имел закулисные связи с «Компанией южных морей» и даже с самим Уайтхоллом. Ходили слухи, что он был тайным советником принца Уэльского по всем финансовым вопросам. Это все, что о нем я знал, но недовольство, явно читавшееся на лице Мириам, говорило, что ей его общество неприятно.

Когда он вошел в комнату, все стало ясно само по себе. Он широко и радостно улыбнулся Мириам, которая была моложе его лет на тридцать. Адельман же всего пару лет уступал моему дяде. Невысокий, плотный, хорошо одетый мужчина, гладко выбритый, в длинном черном завитом парике — для всего света он выглядел таким же английским джентльменом, как любой другой завсегдатай респектабельной кофейни. Его выдавал только голос. Как и мой дядя, он, по всей видимости, много сил положил, чтобы избавиться от акцента. Однако в его случае легкий немецкий акцент давал некоторое преимущество при дворе короля-немца. Всем было известно, что Георг принципиально отдавал предпочтение родному немецкому языку. Адельман же отдавал предпочтение сыну короля Георга. Из-за своей преданности принцу Адельман попал в щекотливое положение, поскольку в то время принц и король враждовали, и Адельман лишился расположения монарха, которым, как говорили, пользовался в прошлом.

Мириам холодно кивнула, а я поднялся с места и низко поклонился, когда меня ему представили. Не требовалось быть профессиональным раскрывателем секретов, чтобы понять, какие взаимоотношения связывают людей передо мной. Адельман желал жениться на Мириам, Мириам же не имела никакого желания выходить замуж за Адельмана. Я даже не стал гадать, как мой дядя относился к этому ухаживанию.

После нескольких минут светской беседы о погоде и о политической ситуации во Франции снова раздался стук в дверь, известив о приходе последнего гостя. Дядя вышел и вскоре вернулся, дружески подталкивая в спину Ноя Сарменто — клерка, работавшего на его складе. Это был молодой человек с вежливым, но строгим выражением лица. Он был гладко выбрит и носил небольшой аккуратный парик. В одежде его, хоть и довольно высокого качества, преобладали блеклые тона, то же можно было сказать и о покрое его платья.

— Вы наверняка знаете мистера Адельмана. — сказал дядя.

Сарменто поклонился.

— Я имел удовольствие встречаться с ним много раз, — сказал Сарменто радостно, что не соответствовало его облику, — хотя не так много, как того желал бы.

Улыбка шла ему, как адмиральский мундир обезьяне. Хотя, вероятно, это неправильное сравнение, поскольку, уподобляя Сарменто обезьяне, следовало предполагать в нем нечто игривое и озорное. Ничего подобного. Более сурового человека я еще не встречал, и, хотя многие философы отказывают физиогномике в праве называться наукой, перед нами был человек, чей характер читался в острых и неприятных чертах его лица.

Адельман слегка поклонился, когда дядя представил меня таким образом, чтобы не упоминать моего принятого имени:

— Это мой племянник Бенджамин, сын моего покойного брата.

Сарменто лишь кивнул и отвернулся.

— Миссис Лиенцо, — сказал он, поклонившись ей, — для меня большое удовольствие видеть вас снова.

Мириам кивнула и полузакрыла глаза.

— Скажите, будьте любезны, — начал Сарменто, обращаясь к Адельману, — какие новости слышны в «Компании южных морей»? Все кафе взбудоражены, все ждут, что последует дальше.

Адельман вежливо улыбнулся:

— Полно, сэр. Вы знаете, что у меня чисто неофициальные связи с «Компанией южных морей».

— Ба! — Сарменто хлопнул себя по бедру. Было неясно, выражал ли этот жест удовольствие, или он хотел себя приободрить. — Я слышал, Компания и шага не делает, не посоветовавшись с вами.

— Вы оказываете мне слишком много чести, — уверил его Адельман.

Я оценил этот разговор только потому, что мы с Мириам обменялись взглядами, выражающими наше общее отсутствие интереса. Вскоре мы перешли в столовую, и там продолжилась беседа, казавшаяся мне бессвязной и неловкой. Несколько раз дядя заставлял меня произносить застольные молитвы, принятые в шабат, но я делал вид, будто забыл то, что вбивалось мне в голову в детстве. На самом деле мне хотелось участвовать, но я сомневался, что молитвы, которые я помню, — правильные, и мне не хотелось ударить в грязь лицом перед кузиной. Я не сказал этого, но подумал, что молиться перед едой — предрассудок. Тем не менее, когда дядя произносил эти молитвы, у меня сжалось сердце — то ли от воспоминаний, то ли от утраты, и мне доставляло странное удовольствие слышать звук древнееврейской речи. В моем доме, когда я рос, не молились. Отец отослал нас с братом учить законы нашего народа в еврейскую школу, потому что так полагалось мужчинам. И мы посещали синагогу, потому что для отца было проще туда ходить, чем объяснять, почему он туда не ходит..

Я наблюдал за остальными, чтобы увидеть их реакцию на молитвы. Мне показалось странным, что Сарменто, который до этого не скрывал своего восхищения Мириам, теперь не сводил глаз с Адельмана.

— Скажите, мистер Адельман, — начал Сарменто, как только дядя закончил молитвы, — повлияет ли угроза якобитского восстания на курс государственных ценных бумаг?

— Я не смогу сказать вам ничего такого, о чем не говорят в кофейнях, — сказал Адельман. — Общественные потрясения всегда приводят к колебаниям цен на капиталы. Но без такого колебания не было бы рынка, поэтому якобиты, полагаю, оказывают нам небольшую услугу. Но, повторюсь, это общеизвестно.

— Ваше мнение не может иметь ничего общего с общеизвестными вещами, — настаивал Сарменто. — Мне так хотелось бы его услышать.

— Я вам верю, — сказал Адельман со смехом, — но, вероятно, нашим друзьям,, которые не проводят время на Биржевой улице, это не так интересно, как вам. —Он отвесил поклон в сторону Мириам.

— Может быть, мы можем договориться о встрече в другом месте.

— Вы можете встретиться со мной в любое время, — ответил Адельман, хотя тон его был столь холоден, что мог бы отпугнуть кого угодно, кроме самых закоренелых подхалимов. — Меня можно часто застать кофейне «У Джонатана», вы также можете послать мне туда депешу, и будьте уверены — я непременно получу ее.

— Если мы не можем говорить о деньгах, давайте побеседуем о столичных развлечениях! — громко воскликнул Сарменто, надеясь, что выражает воодушевление. — Что скажете, миссис Лиенцо?

— Думаю, что мой кузен может больше сказать на эту тему, — сказала Мириам тихим голосом, стараясь не смотреть на меня. — Мне сказали, он знает толк в развлечениях Лондона.

Я не знал, как реагировать на ее замечание, но не мог усмотреть в ее словах никакого подвоха. Было лишь очевидно, что Сарменто задал ей вопрос, а она переадресовала его мне. Я решил воспользоваться предоставленной возможностью, уверенный, что смогу произвести на нее впечатление. Я рассказал, что слышал о новом театральном сезоне, и высказал свое мнение о нескольких исполнителях и пьесах прошлого сезона. Сарменто хватался за каждую высказанную мной мысль, используя ее для собственных рассуждений об актерской игре, пьесах и тому подобном. Этот задавала никогда бы не осмелился оскорбить меня на публике, но здесь, за столом моего дяди, он не скрывал своего ко мне презрения. Из уважения к дяде я не мог позволить себе поставить этого молокососа на место. Я делал вид, что не понимаю его взглядов и жестов, и в душе надеялся, что у меня будет возможность встретиться с ним в другом месте.

У дяди была традиция, что в отсутствие слуг-ужин подают живущие в доме дамы. Традиция не изменилась, и к моему восторгу, я заметил, что Мириам тщательно избегает как Сарменто, так и Адельмана, предоставив их заботам тетушки Софии, и смотрит исключительно на меня, подавая миски с супом и тарелки с бараниной, приправленной кардамоном. Я с нетерпением ждал каждого нового блюда, чтобы насладиться ее близостью: шелестом ее юбок, лимонным ароматом ее духов и соблазнительной грудью, едва видной в вырезе платья. Когда она приблизилась ко мне в третий, и последний, раз, она перехватила мой взгляд, упивающийся этим великолепием, и встретилась со мной глазами. Я напрягся, поскольку знал только две реакции на мой взгляд у лондонских дам и не мог сказать, осудят ли меня строго или сладострастно оскалятся. В обоих случаях я был бы разочарован. Не могу описать, насколько я был рад и смущен, когда Мириам не сделала ни того, ни другого, а только улыбнулась весело, словно давая понять, что радость, которую я испытываю при ее приближении, будет нашим общим секретом.

После ужина, как того требуют английские традиции, мы, четверо джентльменов, удалились в отдельную комнату с бутылкой вина. Адельман несколько раз предпринял попытку обсудить с моим дядей деловые вопросы, но тот ясно дал понять, что не будет говорить на подобные темы во время шабата. Сарменто вновь повернул разговор па слухи о новом восстании якобитов. Тема последователей свергнутого короля интересовала дядю, и ему было что сказать об этом. Я внимательно слушал, но, к своему стыду, не был в курсе политических событий, и многие вещи в беседе были мне непонятны.

Адельман, чьи интересы были непосредственно связаны с правящей династией, считал якобитов безмозглым сбродом, а претендента па трон — папистским тираном. Дядя молча кивал в знак согласия, поскольу Адельман выражал мнение вигов. Сарменто же цеплялся за каждое слово Адельмана, превознося его идеи, словно тот был философом, и слова — словно тот был поэтом.

— А вы что скажете, сударь? — обратился ко мне Сарменто. — У вас есть мнение об этих якобитах?

— Я так далек от политики, — сказал я, смотря ему прямо в глаза.

Я был уверен, он задал этот вопрос не чтобы узнать о моих политических взглядах, а посмотреть, как я отреагирую на его дерзость.

— Но вы ведь не станете умалять достоинство короля? — не отставал Сарменто.

Я не понимал, куда он клонит, но в эпоху, когда короне угрожал мятеж, такой разговор не был пустой болтовней. Публичное признание в симпатиях к якобитам могло погубить репутацию и, возможно, даже привести к аресту.

— Вы полагаете, любой, кто не является активным сторонником, умаляет достоинство? — осторожно спросил я.

— Нет сомнения, — поспешно пришел мне на выручку дядя, — что мой племянник поднял не один бокал за здоровье короля.

— Это правда, — согласился я, — хотя признаюсь, что, когда пью за здоровье короля, я чаще это делаю ради самого процесса, чем ради короля.

Дядя и Адельман вежливо засмеялись, и я надеялся, что моя острота умерит пыл Сарменто, но ошибался. Он просто взялся за новую тему.

— Скажите, сударь, — начал он, когда смех утих, — кто вам нравится — банк или компания?

Я не понял вопроса и догадался, что на то и было рассчитано. Тема финансового соперничества меня интересовала, поскольку я знал, что Бальфур-старший делал инвестиции, исходя из своего понимания этого соперничества, но я так плохо представлял, в чем именно заключается антагонизм между этими двумя компаниями, что затруднялся ответить. Если бы я сделал вид, что разбираюсь в вопросе, выглядел бы дураком, поэтому я просто сказал:

— За что они мне должны нравиться?

— Как по-вашему, кто должен обслуживать казначейство — Банк Англии или «Компания южных морей»? — медленно произнес он, тщательно выговаривая слова, словно объяснял что-то слуге-недоумку.

Я улыбнулся ему своей самой очаровательной улыбкой:

— Я не предполагал, что надо обязательно вставать на чью-либо сторону.

— Полагаю, всем это не обязательно. Только людям со средствами и предпринимателям.

— Вы полагаете, им это обязательно? — спросил дядя. — Разве не может предприниматель просто наблюдать за этим соперничеством, не вставая ни на чью сторону?

— Но вы ведь встали на определенную сторону, сударь, не так ли? — (Этот вопрос, заданный клерком его работодателю, показался мне оскорбительным, но дядя, если и был задет, не подал и виду. Он просто слушал, как Сарменто разглагольствует.) — Разве в вашей семье не было принято считать, что Банк Англии должен удерживать монополию на обслуживание государственных займов? Разве вы не говорили при мне, что «Компании южных морей» нельзя разрешать конкурировать с банком в этой сфере?

— Мистер Сарменто, вы прекрасно знаете, что я не желаю обсуждать подобные вопросы во время шабата.

Тот поклонился:

— Вы абсолютно правы, сударь. — Он снова повернулся ко мне. — На вас, сэр, полагаю, такие ограничения не распространяются. И поскольку у каждого человека с достатком и у каждого предпринимателя должно быть мнение, могу я предположить, что оно есть и у вас, только вы не решаетесь его высказать?

— Скажите, сударь, на чьей вы стороне, и, возможно, это послужит мне моделью для подражания.

Сарменто улыбнулся, но улыбка была предназначена не мне. Он посмотрел на мистера Адельмана:

— Ну что ж, мне нравится «Компания южных морей», сэр. Поскольку она находится в таких надежных руках.

Адельман поклонился:

— Вам хорошо известно, что мы, евреи, не вправе делать инвестиции в акционерные компании. Ваши высказывания мне льстят, но, боюсь, могут причинить вред моей репутации.

— Я лишь повторяю то, о чем говорят в любой кофейне. И никто не осуждает вас за то, что вы проявляете интерес к этим вопросам. Вы патриот, сэр, патриот высочайшего порядка. — Сарменто продолжал свою речь тусклым голосом, который плохо вязался со страстностью его слов. — Пока финансы нации защищают такие люди, как директора «Компании южных морей», нам не стоит бояться восстаний и мятежей.

Адельман явно не знал, что сказать, и просто снова поклонился, поэтому мой дядя взял инициативу на себя, явно надеясь увести разговор от вопросов бизнеса, и объявил, что уже второй раз, причем едва ли не второй год подряд, церковные старосты прихода избрали его на должность попечителя по призрению бедных. Это объявление вызвало веселый смех у Адельмана и Сарменто, причины которого я не понял.

— Почему они избрали тебя на эту должность, дядя? Разве это не предполагает посещение службы каждое воскресенье?

Все трое засмеялись, но только Сарменто смеялся от души над моим невежеством.

— Ты прав, — сказал мой дядя. — Это предполагает посещение церкви в воскресный день, а также христианскую присягу на христианской Библии. Они назначают меня на должность не потому, что хотят, дабы я исполнял эти обязанности. Они избрали меня, поскольку знают, что я откажусь.

— Признаюсь, я ничего не понимаю.

— Это способ получить деньги, — объяснил Адельман. — Ваш дядя не может выполнять обязанности, которыми они его удостоили, поэтому должен заплатить штраф в размере пяти фунтов за отказ от должности. Приходские старосты часто назначают евреев на разные должности, даже бедных евреев. Они знают, что община всегда соберет деньги, чтобы заплатить штраф. Таким способом они получают немалый доход.

— Вы не можете пожаловаться?

— Мы платим большие налоги, — объяснил дядя. — Ты родился здесь, поэтому освобожден от налога, которым облагаются иноземцы, чего нельзя сказать о мистере Адельмане или обо мне. И, несмотря на то что мы оба получили гражданство от парламента, наши налоги гораздо больше, чем налоги, которые платят британцы, родившиеся в Британии. Это назначение как дополнительный налог, и я заплачу его тихо. Я приберегу жалобы для более серьезного повода.

Мы проговорили еще час на разные темы, пока Адельман вдруг неожиданно не встал и не объявил, что должен вернуться домой. Я воспользовался его уходом как предлогом тоже откланяться. Однако, прежде чем я ушел, дядя отвел меня в сторону:

— Ты сердишься. — Его глаза светились каким-то необычным теплом, словно он забыл гнев, который испытывал ко мне на похоронах моего отца, словно между мной и моими родными никогда не было разлада.

— Ты не сдержал обещания, — сказал я.

— Я лишь отложил его. Я сказал, что поговорю с тобой после ужина. Я не говорил, через какое время после ужина. Приходи завтра утром в синагогу для молитвы. Проведи остаток шабата со своей семьей. Когда солнце сядет, я расскажу тебе то, что ты хотел знать.

Я не знал, как реагировать, не мог сказать, взволновало ли меня его предложение.

— Дядя Мигель, я не располагаю такой роскошью, как свободное время. Я не могу позволить себе провести день в молитвах и пустой болтовне.

Он пожал плечами.

— Это моя цена, Бенджамин. Но, — улыбнулся он, — это разовый платеж. Я не стану ничего от тебя требовать, даже если тебе потребуется информация через несколько недель или даже месяцев.

Я знал, что не смогу его переубедить. Он скорее предпочтет, чтобы убийца его брата разгуливал на свободе, чем отступит от своего решения. Признаюсь, я был не прочь провести день в обществе Мириам. Поэтому я согласился встретиться с ним на следующее утро.

Мы с Адельманом вышли на улицу вместе, и я был поражен роскошью его золоченого экипажа, ожедавшего у дома моего дяди. При виде хозяина мальчик лет четырнадцати со смуглым лицом, вероятно из Ост-Индии, одетый в яркую красно-желтую ливрею, открыл дверцу и замер как статуя.

— Лиенцо, — Адельман схватил мою руку с заученным дружелюбием, — я могу вас куда-нибудь подвезти? Вы ведь живете в Ковент-Гардене, не так ли?

Я поклонился, выражая согласие и благодарность.

Признаюсь, я испытывал неловкость оттого, что нахожусь один на один с человеком такого высокого положения, как Адельман. В силу своей профессии мне часто приходилось бывать в компании людей высокопоставленных, но редко в подобных обстоятельствах. В данном случае нас не объединяли деловые связи, мы просто ехали по городу как товарищи.

Когда экипаж тронулся, Адельман задернул шторы на окнах и мы погрузились почти в полную темноту. Какое-то время он молчал, я тоже не знал, как завязать разговор, поэтому сидел молча, ощущая, как колеса экипажа катятся по тряскому лондонскому булыжнику. Всякий раз, когда я менял положение,.мне казалось, я произвожу ужасный шум. С противоположной стороны, где сидел Адельман, никаких звуков не доносилось.

Наконец он прочистил горло и, как мне показалось, взял щепотку нюхательного табаку.

— Насколько я понял, — начал он, — вас посетил мистер Бальфур.

— Вы меня поразили, сэр.

Я чуть не вскрикнул от удивления. Признаюсь, у меня по спине пробежали мурашки. В голосе Адельмана не было, как вы понимаете, ничего пугающего. Его тон оставался вежливым и сдержанным, типичным для немца. Однако было нечто беспокоящее в самом вопросе, вернее, в том, что он задал этот вопрос.

П куда человек с таким положением, как Адельман, может знать о подобных вещах или интересоваться ими? Я сожалел, что в темноте не видно его лица, хотя, полагаю, он был слишком опытен, чтобы по его лицу можно было бы что-либо прочесть. Я тоже умел скрывать свои чувства.

— Не могу выразить, как я поражен, что мои дела привлекли ваше внимание, — сказал я совершенно невозмутимо.

— Вы — член видной семьи, мистер Лиенцо.

— Я пользуюсь фамилией Уивер, — сказал я.

— Не хотел быть непочтительным, — тотчас отреагировал он, — я думал, что вы пользовались этой фамилией, только когда были боксером. — Он помолчал немного. — Буду с вами откровенен. Я отношусь к вам с восхищением, сударь. Я ценю, что вы пошли наперекор древним традициям своего народа и сами выбрали свой путь. Прошу вас, поймите меня правильно. Я безмерно уважаю вашего дядю, но считаю, что соблюдение всех этих обрядов и ритуалов лишь вредит нашему народу. Вы же своим примером показали англичанам, что евреи — не объект для насмешек. Ваши подвиги на ринге стали легендарными. Ваше имя, сэр, известно даже королю.

Я поклонился в темноте. Он был прав, говоря, что я отвернулся от обрядов и ритуалов своего народа, и тем не менее мне было неловко, что он говорит об этом с таким восторгом. Я всегда считал, что приверженность религиозным ритуалам порождена праздностью, в то время как он видел в моем пренебрежении ими некое свободомыслие.

— Вы делаете мне честь своими речами, — сказал я после неловкой паузы, — Но я откровенно не понимаю, какое все это имеет отношение к мистеру Бальфуру и почему мои с ним дела интересуют вас, сэр.

— Да, вы действительно деловой человек. А я очень люблю общаться с деловыми людьми. Позвольте сказать, мистер Уивер, что меня опечалило известие о смерти вашего отца. Я относился к нему с восхищением, однако это не может служить поводом видеть то, чего не было на самом деле. Его смерть была трагическим несчастным случаем и ничем иным. Я также был знаком с Майклом Бальфуром. Он был хорошим человеком, насколько могу судить. Хорошим человеком, несмотря ни на что. Но, как и его сын, Бальфур был слаб. Он допустил ошибки в делах и не мог ни спасти свое состояние, ни смело посмотреть на последствия своего банкротства. Постороннему может показаться странным, что эти два деловых человека, бывшие в дружеских отношениях, умерли один вслед за другим, однако эти смерти никак не связаны между собой. Скажите, — сказал он, театрально меняя голос, — сколько Бальфур предложил вам, чтобы вы занялись расследованием этого дела?

Я рассказал ему о сути нашего договора. Он рассмеялся лающим смехом:

— Бы ничего не получите. Сомневаюсь, что он способен собрать и несколько фартингов, не то что фунтов. Его состояния не вернуть, как вы знаете. Бальфур потерял все, а также не секрет, что его мать не испытывает к нему ничего, кроме презрения. Сударь, вы потратите время и ничего не заработаете. Только наживете врагов среди влиятельных людей, которым не нравится, чтобы посторонний вмешивался в их дела. Видите ли, у меня, есть к вам другое предложение. Ваши таланты не остались незамеченными. Вашу проницательность превозносят так же, как ваш ум. Это редкие качества, и многие в «Компании южных морей», в парламенте и в самом суде были бы рады иметь своем распоряжении человека, наделенного такими талантами. Что вы скажете, мистер Уивер? Желаете ли вы забыть об этом неприятном случае? Люди, которых я знаю, могут озолотить вас.

Я сделал вид, что его предложение не слишком меня заинтересовало.

— Вы чрезвычайно щедры, — сказал я, — но я по-прежнему не совсем понимаю, почему вас интересуют мои дела с Бальфуром и почему вы хотите, чтобы я оставил расследование.

— Это щекотливое дело. Прежде всего, мне не хотелось бы, чтобы даже тень подозрения пала на наш народ. Если газеты пронюхают о вашем расследовании, боюсь, это плохо отразится на репутации евреев в Англии и повредит всем нам — и раввинам, и маклерам, и даже боксерам. Так? Вторая причина заключается в том, что «Компания южных морей» проводит очень сложные переговоры по перераспределению государственных фондов. Не могу вдаваться в детали, но достаточно сказать, что мы обеспокоены высокой процентной ставкой по долгосрочным государственным займам и пытаемся убедить парламент принять меры по снижению процентной ставки, освободив таким образом страну от тяжких финансовых затруднений. Наш план не удастся осуществить, если люди потеряют доверие к кредитной системе, которую большинство считает запутанной. Любое гласное подозрение о некой связи между смертью Бальфура и фондами нанесло бы нам непоправимый вред. Если люди будут думать, что фонды связаны с убийством и тайными происками, боюсь, нам не удастся, как мы планировали, избавить страну от бремени государственного долга. А ваше любопытство, сэр, обойдется нашему королю и нашему королевству в буквальном смысле в миллионы фунтов.

— Я никоим образом не хотел бы нанести подобного ущерба, — осторожно сказал я, — но остается вопрос подозрений Бальфура. Он полагает, что в этих смертях кроется какая-то загадка, и я считаю своим долгом расследовать это дело.

— Вы только зря потеряете время и повредите нашему королевству.

— Но вы ведь можете-допустить, что эти смерти не просто совпадение.

— Я не могу этого допустить, — сказал он с полнейшей уверенностью.

— Почему тогда, по-вашему, даже клерк Бальфура не может объяснить причин его финансового краха?

— Вопросы кредитов и финансов даже для людей, которые занимаются ими профессионально, бывают необъяснимыми и непостижимыми! — резко сказал он, забыв о вежливости и дружелюбии. — Для большинства они относятся к вещам скорее умозрительным, чем материальным. Я полагаю, в Англии едва ли сыщется маклер, после неожиданной смерти которого не окажется, что в его бумагах путаница, а некоторых и вовсе недостает.


Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 32 | Нарушение авторских прав







mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.024 сек.)







<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>