Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Ричард Бах. Мост через вечность 8 страница



мы вышли из студии вчера вечером, ты сказал: "Напомни мне, чтобы я рассказал

тебе о моей сестре, которая работает в шоу-бизнесе". Я сказала: "А может,

мне напомнить тебе об этом прямо сейчас?" И ты сказал: "Вполне можно и

сейчас, потому что я в самом деле хочу тебе рассказать о ней". Я сказала:

"Тогда я напоминаю..." - Она прекратила вспоминать и засмеялась, видя мое

удивление. - Ты смотришь, на меня так, Ричард, будто я ненормальная.

- Это так и есть. Но ты мне нравишься в любом случае.

- И ты мне нравишься тоже, - сказала она.

* * *

Ближе к вечеру в этот день я работал над телесценарием, переделывая

последние несколько страниц, и выстукивая их на леслиной пишущей машинке.

Она в это время улизнула в сад, чтобы поухаживать за своими цветами. Даже

сейчас, думал я, как сильно мы отличаемся друг от друг. Цветы - прелестные

маленькие создания, это ясно, но уделять им столько времени, сажать их для

того, чтобы они зависели от меня, который должен их поливать, подкармливать,

полоть и делать все то, что для них нужно... Нет, зависимость не для меня. Я

никогда не буду садовником, а она никогда не будет какой-то другой.

Среди комнатных растений в ее офисе были полки с книгами, которые

отражали все цвета той радуги, которой она была. Над столом были выписаны

цитаты и идеи, которые нравились ей:

Наша страна может поступать правильно или неправильно.

КОГДА ОНА ПОСТУПАЕТ ПРАВИЛЬНО, ПОДДЕРЖИВАЙТЕ ЕЕ В ЭТОМ;

КОГДА ОНА ПОСТУПАЕТ НЕПРАВИЛЬНО, ИСПРАВЛЯЙТЕ ЕЕ ОШИБКИ.

(Кари Шурп)

Не курить; ни здесь, ни где-нибудь еще!

Гедонизм - плохое развлечение.

Я опасаюсь за свою страну, когда я думаю, что Бог справедлив.

(Томас Джефферсон)

Предположим, что войну объявили, а никто не идет воевать.

Что тогда?

Последнее было ее собственным высказыванием. Она предложила его в

качестве лозунга, а потом его подхватили все участники антивоенного

движения, и телевидение быстро разнесло его по всему миру.

Я размышлял об этих высказываниях время от времени, отрываясь от работы

над своим сценарием, и понимал ее все лучше и лучше с каждым звуком, который

доносился из сада, где она работала лопатой, секатором и граблями. Затем

донеслось глухое шипение воды, текущей по трубам и по шлангу, когда она

ласково утоляла жажду всех членов своего цветочного семейства. Она знала и

любила каждый отдельный цветок.



Она от меня отличается, отличается, отличается, твердил я про себя,

заканчивая последний абзац, но, Боже мой, я восхищаюсь, этой женщиной! Был

ли у меня когда-либо такой друг, как она, даже если учесть все наши

различия?

Я встал, потянулся и вышел через кухню и боковую дверь в ее сад.

Поливая цветочные клумбы, она стояла спиной ко мне. Ее волосы были на время

работы собраны на затылке. Она тихо пела, обращаясь к своему коту.

Ты мои котик - о, да! -

Ты мои пушистик, моя звездочка,

Когда уходишь, не ходи далеко...

Ее коту, по всей видимости, песенка очень нравилась, и это был слишком

интимный момент, чтобы я мог долго стоять незамеченным. Поэтому я заговорил

так, будто только что подошел.

- Как дела у твоих цветов?

Она быстро развернулась в мою сторону со шлангом в руке. В ее голубых,

с чайное блюдце глазах был испуг, потому что она оказалась, не одна в своем

уединенном саду.

Разбрызгиватель на конце шланга был направлен на высоту груди, но был

настроен так, что вода лилась конусом, который имел в диаметре несколько

футов и доставал мне от пояса до шеи. Никто из нас не сказал ни слова и не

пошевелился, когда вода из шланга лилась прямо на меня, будто я был горящим

манекеном.

Она оцепенела от страха. Сначала от моих неожиданных слов, а затем от

вида того, что вода сделала с моим пиджаком и рубашкой. Я стоял, не

двигаясь, потому что мне казалось неприличным кричать или убегать, и потому,

что я надеялся, что вскоре она наконец решит направить струю в каком-то

другом направлении и не поливать больше из нее прямой наводкой мой городской

костюм.

Эта сцена так ясно запечатлелась в памяти, будто у нее в руках было

смертельное оружие... солнечный свет, сад, окружающий нас, огромное

удивление у нее в глазах, будто в ее цветочный рассадник ворвался полярный

медведь, и шланг был ее единственной защитой. Если я буду поливать довольно

долго полярного медведя водой из шланга, должно быть, думала она, он

наверное развернется и убежит.

Я не чувствовал, что похож на полярного медведя в чем-то, кроме того,

что меня поливают струей ледяной воды, и одежда на мне постепенно промокает.

Я увидел, наконец, как она ужаснулась, поняв, что сделала с тем, кто не был

полярным медведем, а был ее другом по бизнесу, приехавшим погостить к ней в

дом. Хотя она все еще по-прежнему неподвижно стояла, способность

контролировать разбрызгиватель вернулась к ней, и она медленно отвела

льющуюся воду в сторону.

- Лесли! - сказал я в тишине под звук стекающей воды, - я только

хотел... И вдруг она залилась смехом. В ее глазах была безудержная

веселость, все еще затуманенная предшествовавшим шоком - они умоляли о

прощении. Смеясь и рыдая, она упала в мои объятия, прижимаясь к пиджаку, из

карманов которого вытекала вода.

Пятнадцать

- Сегодня звонила Кэтти из Флориды, - сообщила Лесли, расставляя по

местам свой шахматный народец и готовя его к очередному поединку. - Она

ревнует?

- Ни в коем случае. При знакомстве с какой-либо женщиной я

договариваюсь с ней об отсутствии ревности.

Я ощущал внутреннее недовольство. Для верной расстановки фигур я все

еще вынужден бурчать себе под нос фразу: "Королеве-ее-собственный-цвет". И

это после стольких лет игры в шахматы.

- Она хотела узнать, есть ли у тебя, кроме меня, какие-нибудь особые

приятельницы здесь, в Лос-Анжелесе, поскольку за последнее время ты приезжал

сюда слишком часто.

- Да ну, перестань, - не верилось мне. - Ты шутишь.

- Честное слово.

- И что ты, ей ответила?

- Я успокоила ее. Я сказала ей, что когда ты здесь, то не бываешь с

кем-попало и проводишь все время со мной. Мне кажется, ей стало лучше. Но,

может быть, тебе следовало бы еще раз договориться с ней об отсутствии

ревности, так, на всякий случай.

Она на минуту оторвалась от доски, чтобы взглянуть на коллекцию своих

музыкальных записей.

- У меня есть Первый концерт Брамса в исполнении Озавы, Орманди и

Мехты. Что ты предпочитаешь?

- Что-нибудь наиболее отвлекающее тебя от шахмат.

Мгновение поразмыслив, она выбрала кассету и вставила ее в свою

замысловатую аппаратуру.

- Вдохновляюще, - уточнила она. - Чтобы отвлекаться, у меня есть другие

записи.

С первого же хода игра приобрела напряженный характер и длилась уже

полчаса.

Она только вот-вот дочитала Современные принципы шахматного дебюта,

которые стерли бы меня порошок, если бы двумя днями ранее я не покончил с

Шахматными ловушками, капканами, тупиками. Мы играли приблизительно на

равных, затем с моей стороны последовал блестящий ход, и равновесие

покачнулось.

Насколько я мог видеть, любой ее ход, кроме одного, гарантировал мой

успех. Единственным спасением для нее оказался бы ход пешкой для прикрытия

клетки, вокруг которой я выстроил свою тонкую стратегию.

Без этой самой клетки мои усилия напоролись бы на камень.

Часть меня, всерьез воспринимавшая шахматную игру, представила себе,

что Лесли, заметив этот ход, разрушила мои планы и вынудила меня бороться за

свою жизнь, воплощенную в деревянных фигурках (лучше всего я играю тогда,

когда меня прижимают к стенке). Просто невообразимо, как бы я выкрутился,

если бы она воспрепятствовала моему замыслу.

Другую часть меня, знавшую, что это всего-навсего игра, тешили надежды

на то, что Лесли упустит свой шанс, поскольку изобретенная мной стратегия

была такой прелестной, такой стройной. Пожертвовать королевой, и через пять

ходов - мат.

Пока она размышляла над шахматной доской, я на мгновение закрыл глаза,

потом открыл их, столкнувшись нос к носу с удивительными мыслями.

Передо мной был стол, за ним находилось окно, полное красок мерцающего

в сумерках Лос-Анжелеса. Последний день июня, догорая, погружался в море.

Лесли, силуэт которой вырисовывался на фоне этих красок и огоньков, сидела

за шахматной доской в дымке раздумий, притихшая, словно насторожившаяся

лань. Ее пшенично-кремовые тона мягко утопали в спокойствии наступающего

вечера.

"Теплое мягкое видение, - подумал я. - Откуда пришло оно, кто его

прислал?"

Ловушка из слов, собранная наскоро, сети из пера из записной книжки,

наброшенные на мысль до того, как та убежит.

Время от времени, - писал я, - забавно просто закрыть глаза и посреди

этой темноты шепнуть самому себе: я волшебник, и когда я открою глаза, то

увижу мир, который я создал, мир, творцом которого являюсь я и только я.

Затем медленно, словно занавес на сцене, приподнимаются веки. И глядите, без

сомнения, вот он, мой мир, точно такой, каким я построил его.

Я написал это с большой скоростью, при тусклом освещении. Затем закрыл

глаза и попытался проверить еще разок: Я - волшебник..., - и снова медленно

открыл.

Локти - на шахматном столике; кисти рук, подпирающие подбородок,

образуют своеобразную чащу; я вижу Лесли Пэрриш. Глаза, большие и теплые,

глядят прямо в мои.

- Что это Вуки написал?- поинтересовалась она.

Я прочитал ей вслух.

- Небольшая церемония, - пояснил я, - является способом напоминания

самому себе о том, кто правит бал.

Она попробовала: "Я - волшебник..." и, открыв глаза, улыбнулась: "Это

пришло к тебе сейчас?" Я кивнул.

- Я создала тебя?- спросила она удивленно. - Значит, по моей воле

попали на сцену ты, кинофильмы, мороженое, шахматы, беседы?

Я опять кивнул.

- Ты тоже так считаешь? Ты - причина меня-такого-каким-ты-знаешь меня в

своей жизни. Никто в мире не знает Ричарда, который знаком с Лесли, которая

есть в моей.

- Это удивительное замечание. Не прочитаешь ли ты мне еще какие-нибудь

записи, или я слишком любопытна?

Я включил свет.

- Мне приятно, что ты все понимаешь. Да, это очень личные записи...

Я произнес это с легкостью, но это была правда. Чувствовала ли она, что

мы вступили в новую полосу доверия между нами, во-первых, когда она, так

ценившая мою личную неприкосновенность, проявила интерес к моим записям, и,

во-вторых, когда я стал ей их читать? У меня было такое впечатление, что да,

чувствовала.

- Вот, к примеру, несколько заголовков для книг, - начал я. - Ощипанные

перья: наблюдатель птиц разоблачает национальный скандал.

А вот эта книга могла бы стать пятитомным изданием - К чему приводит

кольцевание уток?

Я перелистнул страницу назад, пропустил список продуктов, перелистнул

еще одну страницу.

Погляди в зеркало, и можешь быть уверен: то, что ты видишь, - это не

то, что ты есть. - Это было после того, как ты рассказала мне о зеркалах,

помнишь?

Когда мы оглядываемся на свое прошлое, та оно вспышкой проносится перед

нами. Время невозможно сохранить. Никто не долговечен. НЕЧТО пронизывает

время мостом - что же? Что? Что?

Ты можешь считать, что все это - лишь наброски...

Лучший способ отплатить за удивительный миг - просто насладиться им.

Единственное, что разрушает мечты, это - компромисс.

Почему бы не представить, что мы живем практически так, как если бы

были чрезвычайно разумными? Как бы мы стали жить, будучи совершеннее

духовно?

Я добрался до первой страницы своих записей за этот месяц. Как нам

спасти китов? МЫ ИХ КУПИМ! Если они будут куплены нами, а затем сделаны

жителями Америки, Франции, Австралии или Японии, то ни одна страна в мире не

осмелится поднять на них руку! Я посмотрел на нее, оторвавшись от записной

книжки.

- Это все, что есть за этот месяц.

- Мы купим их?- спросила она.

- Детали я не прорабатывал. На каждого кита можно прицепить флаг той

страны, к которой он принадлежит, что-то вроде огромного паспорта.

Разумеется, водонепроницаемого. Деньги от продажи гражданства пойдут на

основание большого Китового Фонда, что-то в таком духе. Это вполне разумно.

- И что ты с ними будешь делать?

- Пускай плавают, где им вздумается. Растят маленьких китят...

Она рассмеялась.

- Я имела в виду, что ты будешь делать со своими записями?

- В конце каждого месяца я перечитываю их, стараюсь услышать то, о чем

они говорят мне. Возможно, что некоторые из них выльются в рассказ или

книгу, а может быть и нет. Быть записью - значит вести совершенно

непредсказуемую жизнь.

- А те, которые ты сделал сегодня вечером, они говорят тебе о

чем-нибудь?

- Пока не знаю. Пара из них говорят, что я не очень уверен, что эта

планета - мой дом. У тебя никогда не было такого ощущения, что ты на Земле -

турист? Ты идешь вдоль улицы, и вдруг тебе начинает казаться, что мир вокруг

тебя - словно движущиеся открытки. Вот как здесь живут люди в больших

домах-коробках, чтобы укрыться от "дождя" и "снега", по бокам коробок

проделаны дырки, чтобы можно было глядеть наружу. Они перемещаются в

коробках меньшего размера, раскрашенные во всевозможные цвета, с колесам по

углам. Им нужна эта коробочная коробчатая культура, потому что каждый

человек мыслит себя заключенным в коробку под названием "тело"; им нужны

руки и ноги, пальцы, чтобы держать, карандаши и ручки, разные инструменты,

им нужны язык, потому что они забыли, как общаться, им нужны глаза, потому

что они забыли, как видеть. Странная маленькая планета. Побывайте здесь.

Скоро домой.

Бывало ли с тобой так когда-нибудь?

- Два раза. Не совсем так, - ответила она.

- Принести тебе что-нибудь с кухни?- спросил я. - Печенье или

что-нибудь еще?

- Нет, спасибо.

Я поднялся, отыскал коробку с шоколадным печеньем, выложил его двумя

покривившимися башнями каждому из нас на тарелку.

- Молоко?

- Нет, спасибо.

Я принес печенье и стаканы с молоком, поставил их на стол.

- Записи напоминают. Они помогают мне вспомнить, что я турист на Земле,

напоминают мне о тех забавных вещах, которые здесь бытуют, о том, как мне

здесь нравится. Когда я это делаю, мне почти удается припомнить на что

похоже то место, откуда я пришел. Есть магнит, который нас тянет, тянет нас

перебраться через забор ограничений этого мира. Меня не покидает странное

чувство, что мы пришли сюда из-за забора, с той его стороны.

Лесли тоже задавалась вопросами обо всем этом, и у нее были такие

ответы, которые мне и в голову не приходили. Она знала

мир-как-он-должен-быть, а я готов был поспорить, что этот мир без войн, -

это мир-который есть в некотором параллельном измерении. Идея очаровывала

нас, и в этом очаровании растаяло время.

Я взял одно печенье, вообразил, что оно теплое, аккуратно впился в него

зубами. Лесли откинулась назад, на ее лице светились едва заметная улыбка

любопытства, словно ей были дороги мои заметки, те мысли, которые так меня

интересовали.

- Мы когда-нибудь говорили о писательстве?- спросил я ее.

- Нет. - Она наконец потянулась за печеньем, ее упорство было сломлено

смиренной, но безжалостной близостью этого лакомого кусочка. - Я бы с

удовольствием послушала. Готова поспорить, что ты рано начал.

- Ага. В нашем доме, когда я был ребенком, меня повсюду окружали книги.

Когда я научился ползать, я видел книги на уровне моего носа. Когда я смог

стоять - узнал, что есть книги, до которых не добраться, они были выше, чем

я мог достать. Книги на разных языках: немецком, латинском, иврите,

греческом, английском, испанском.

Мой отец был священником, он вырос в Висконсине, с детства говорил

по-немецки, английский выучил в шесть лет. Он изучал библейские языки, до

сих пор на них говорит. Моя мама много лет проработала в Пуэрто-Рико.

Отец читал мне рассказы по-немецки и переводил их прямо на ходу. Мама

любила болтать со мной по-испански, несмотря на то, что я ее не понимал. Так

что я рос, со всех сторон забросанный словами. Восхитительно!

Мне нравилось открывать книги и смотреть, как они начинаются. Писатели

пишут книги так же, как мы пишем собственные жизни. Автор может любого героя

подвести к любому событию, с какой угодно целью, чтобы подчеркнуть

какую-угодно мысль. Я хотел знать, открывая чистую Первую Страницу, что

задумал этот писатель, или вот этот. Что произойдет с моим умом, с моей

душой, когда прочту то, что они написали?

Любят они меня, презирают или им просто все равно? Я открыл, что

некоторые писатели - сущий яд, зато другие - словно душистая гвоздика и

имбирь.

Потом я пошел в среднюю школу и научился ненавидеть Английскую

Грамматику. Это была такая скука, что я зевал по семьдесят раз за пятьдесят

минут урока и уходя, чтобы проснуться, похлопывал себя по щекам. Настал мой

последний год учебы в средней школе имени Вудро Вильсона в Лонг-Бич,

Калифорния. Чтобы увернуться от муки изучения Английской Литературы я выбрал

курс Литературного Творчества. Он был шестым уроком, в комнате 410.

Она отодвинулась вместе со стулом от шахматного столика и продолжала

слушать.

- Нашим учителем был Джон Гартнер, футбольный тренер. Но Джон Гартнер,

Лесли, он был еще и писателем! Живой, настоящий писатель! Он писал статьи и

рассказы в журналы, книги для подростков: Громила Тейлор - футбольный

тренер. Громила Тейлор - бейсбольный тренер. Он был, как медведь: ростом под

два метра, вот такие ручищи; строгий, справедливый, иногда забавный, иногда

злой, но мы знали, что он любит свою работу и что нас он тоже любит. - В

этом месте у меня внезапно навернулась слеза, и я поспешно смахнул ее,

подумав, как это странно. Никогда не вспоминал о великане Джоне Гартнере...

он уже десять лет как умер, а тут у меня в горле это странное ощущение. Я

поспешил продолжить, полагая, что она ничего не заметит.

"О'кей, парни, - сказал он в первый день, - вижу, что вы сюда пришли,

чтобы не посещать Английскую Литературу". - По классу пронесся виноватый гул

и выражение наших лиц несколько изменилось. - "Я должен вам сказать, -

продолжил он, - что только тот получит в свою зачетную книжку "А" по моему

курсу, кто покажет мне чек на сумму, полученную за публикацию написанного им

в течение этого семестра рассказа". Хор стонов, охов, и завываний и тяжелых

вздохов и... "О, мистер ГАРТНЕР, это несправедливо, мы бедные маленькие

школяры... Как мы можем надеяться... - Это НЕСПРАВЕДЛИВО, мистер Гартнер!"

Все это он оборвал одним словом, которое звучало примерно так: "Гррр...".

- В оценке "В" тоже нет ничего плохого. "В" означает "Выше среднего".

Можно быть Выше Среднего и не продав ничего, тобой написанного, правда? Но

"А" - это "Отлично", разве вы не согласны, что если у вас примут то, что вы

написали, опубликуют и заплатят за это, то это будет отлично и вам можно

будет поставить "А"?

Я подобрал с тарелки предпоследнее печенье. Может, я слишком много

рассказываю, а тебе не слишком интересно? - спросил я ее. - Только честно.

- Я скажу тебе, когда хватит, - ответила она. - А пока я не скажу,

рассказывай, ладно?

- Хорошо. В те дни оценки дня меня значили много. Она улыбнулась,

припомнив свои зачетные книжки.

- Я много писал, посылал статьи и рассказы в газеты и журналы, и как

раз перед концом семестра послал рассказ в воскресное приложение в Лонг-Бич

Пресс-Телеграм. Это был рассказ о клубе астрономов-любителей - Они видели

Лунного Человека.

- Представь себе мое потрясение! Я пришел домой из школы, занес с улицы

мусорное ведро, покормил собаку, и тут мама вручает мне письмо из

Пресс-Телеграм! Я похолодел. Дрожа раскрыл его, галопом промчался по словам,

и начал читать снова, сначала. Они взяли мой рассказ! Внутри лежал чек на

двадцать пять долларов!!!

Я не мог спать, не мог дождаться пока на следующее утро откроется

школа. Наконец она открылась, наконец шестой урок. Я демонстративно шлепнул

чеком об его стол. ШЛЕП! "Вот Ваш чек, мистер Гартнер!"

Его лицо... Его лицо просияло, и он пожал мне руку так, что я целый час

не мог ею пошевелить. Когда он объявил на весь класс, что Дик Бах получил

гонорар за написанной им рассказ, я почувствовал, что подрос на четверть

дюйма. Оценка "А" по Литературному Творчеству была у меня в кармане, больше

не требовалось никаких усилий. Тогда я думал, что на этом история и

закончилась.

Я стал перебирать в памяти этот день. Когда это было? Двадцать, лет

назад или вчера? Что делает наше сознание со временем?

- Но это было не так, - сказала она.

- Что было не так?

- На этом история не закончилась.

- Не-а. Джон Гартнер демонстрировал нам, что значит быть писателем. Он

работал над романом об учителях, Сентябрьский плач. Интересно, успел ли он

его закончить до своей смерти?... Мое горло снова странно сжалось; я

подумал, что лучше подавить это ощущение, закончить рассказ и переменить

тему.

- Он приносил каждую неделю по главе из своей книги, зачитывал их вслух

и спрашивал, как бы мы написали это лучше. Это был его первый роман для

взрослых. В нем была любовная история, и когда он читал эти страницы, его

лицо становилось пунцовым. Он смеялся, качал головой, прерываясь посреди

предложения, которое, как ему качалось, было слишком откровенным и нежным,

чтобы футбольный тренер зачитывал его на весь класс. Когда он брался

описывать женщин, для него наступали страшные минуты. Это чувствовалось

всякий раз, когда в своих произведениях он далеко отходил от спорта и улицы.

И мы с ликованием критиковали его, мы говорили: "Мистер Гартнер, Ваша леди

совсем не так реально, выглядит, как Громила Тейлор. Не могли бы Вы нам

как-нибудь показать, ее, а не рассказывать о ней?"

- И он начинал хохотать, хлопать себя носовым платком по лбу и

соглашался. Потому что всегда Большой Джон и сам вбивал в нас, стуча пальцем

по столу: "НЕ РАССКАЗЫВАЙТЕ мне, ПОКАЖИТЕ мне! СЛУЧАЙ! и ПРИМЕР!"

- Ты очень любил его, правда?

Я вытер еще одну слезу. - А... он был хорошим учителем, маленькая Вуки.

- Если ты его любил, то что плохого в том, чтобы сказать, что ты его

любил?

- Я никогда о нем так не думал. Я любил его. Я и сейчас его люблю.

И прежде, чем я осознал, что делаю, я рухнул перед ней на колени,

обхватил руками ее ноги и уткнулся в них лицом, оплакивая учителя, узнав о

смерти которого через десятые руки, я в свое время не моргнул и глазом.

Она стала гладить меня по голове. - Все хорошо, - приговаривала она

мягко. - Все в порядке. Он должен гордиться тобой и твоими книгами. Он тоже

должен тебя любить.

Какое странное чувство, - подумал я. - Вот что значит плакать! Так

много времени прошло с тех пор, как я мог позволить себе что-то большее, чем

просто стиснув зубы отгородиться от печали стальной стеной. Когда я в

последний раз плакал? Не могу припомнить. Наверное, в тот день, когда умерла

моя мать. Месяцем раньше я стал курсантом летного училища, покинув дом,

чтобы обрести крылья в Военно-Воздушых Силах. С того дня, как я связал свою

жизнь с армией, я стал интенсивно учиться управлять эмоциями: мистер Бах, с

этого момента Вы будете отдавать честь всем мотылькам и мухам. Почему Вы

будете отдавать честь всем мотылькам и мухам? Вы будете отдавать честь всем

мотылькам и мухам потому, что у них есть крылья, а у Вас - нет. Вон там


Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 33 | Нарушение авторских прав







mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.063 сек.)







<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>