Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

У Греты есть гоночный велосипед и дом, в котором ей сложно почувствовать себя дома. Она ненавидит школу и крутые спуски. Она любит ветер и Ансельмо. Неуловимого и нежного, словно облако. С ним она 6 страница



— Я?

— Ты, ты, как там тебя зовут?

— Штанга.

— Из-за этой железки?

— Да.

— Молодое поколение начисто лишено воображения. В этом ваша беда. Вы ж ничего не делаете. Только пялитесь в телевизор.

— Нет, я — нет, — стал оправдываться Штанга, — я выбросил наш единственный телевизор с балкона. На полицейскую машину. Вот он свидетель…

— Так и было, — подтвердил Мао.

— А тебя как зовут?

— Мао.

— Почему?

— Не знаю. Иногда я говорю «мао», но сам не знаю, почему.

Малыш безутешно скрестил на животе жирные пальцы.

— Мир, который вы создаете, не имеет права на существование, — заключил он своим тоненьким голоском, посмотрев на обоих как на щенят глазами, полными жалости. — Разбейте тут все.

Штанга посмотрел на своего командира взглядом смиренного исполнителя неумолимой воли судьбы. Потом взял брус, занес его над раковиной и разбил ее на мелкие куски. Эмилиано смотрел на осколки керамики, быстро осыпающиеся в поднявшейся вокруг пыли, и думал о своей ласточке. Он мог спасти ее. Он мог кого-то спасти. Или что-то? Ласточка — это кто-то или что-то? Не важно. Важно, что он знал, что надо делать.

— Стойте.

Эмилиано вынул из кармана бабушкину булавку и протянул кулак Малышу:

— Это твое.

Малыш кивнул. Поднял руку и остановил разрушение. Потом той же рукой взял булавку и положил туда, где до этого были деньги.

— Ты хороший мальчик, — сказал он, положив на плечи Эмилиано жирные пальцы. — А теперь исчезни. Я не хочу тебя видеть.

И больше ни слова.

Как будто восемнадцатилетний парень и вправду может навсегда уйти из места, в котором он вырос. Вот так вдруг. Это было невозможно, но Эмилиано знал, что это единственное, что он может сделать.

— Извини, что я не ответила, я была на велосипеде, не слышала звонка. Я потом перезвонила. И на этот раз не ответил ты.

В голосе Греты звучала искренняя радость. Она была счастлива слышать его. Все остальное не имело значения.

— Ничего страшного. Как ты? — с деланым спокойствием спросил Ансельмо.

Грета предпочла не вдаваться в подробности. День был не из лучших, и потом, когда Ансельмо не ответил на ее звонок, снова вернулся страх, тот, который кричал внутри. Кричал так, что она едва сдерживалась. Ей и сейчас еще было тяжело, но она вспомнила наказ Эммы, прогнала панику и выставила на ее место самую непринужденную и веселую интонацию, на какую была способна:

— Я звонила, чтобы сказать, что мы нашли владельца булавки.



Булавка. Ансельмо совсем забыл о ней.

— Его зовут Малыш, — продолжала Грета, — думаю, он один из местных. Из тех, что рулят.

— Он мне не нравится.

— Мне тоже.

— Мне кажется, это очень опасно. Давай разберемся во всем этом вместе.

Вместе?

Значит, он возвращается!

Грета собрала все свои силы, чтобы не спросить, когда он будет в Риме.

— Я вернусь завтра.

Страх исчез. И Грета не могла больше ни сдерживаться, ни притворяться:

— Во сколько?

— Не знаю, наверное вечером.

Она представила, как поедет встречать его на вокзал с полным велосипедом цветов. Белые лилии.

— Я позвоню тебе, когда куплю билет. С этого номера. Я потерял сегодня свой телефон в парке, — соврал Ансельмо, сам не зная зачем.

— Досадно…

— Грета, мне тоже досадно, но я не могу сейчас сказать тебе точное время!

В голосе недовольство. Скорее даже раздражение. Но почему?

— Нет, ты не понял. Я говорю досадно, что ты потерял телефон.

— А, понятно.

Он замолчал, как будто молчанием можно было исправить прежнее недовольство и раздражение.

— Ну, тогда… спокойной ночи, — поспешила закончить Грета.

— Спокойной ночи. До завтра.

Неловкое молчание в обеих трубках. Потом короткие гудки.

Он остался один среди черноты и зелени, которые смешивались в воде под мостом. Она — с белым волком.

— Слышал? Он возвращается завтра.

Грета поделилась радостью с залатанным зверем и только тогда поняла, что она ничего не сказала Ансельмо про Эмилиано. Про то, что он теперь все знает и что вернуть дневник будет еще труднее. Она не слишком расстроилась. Ведь они будут разбираться во всем вместе. И обязательно разберутся.

Тот, кто бежит

— Я пошел.

— Куда? — спросил Мао.

Эмилиано молчал, и друзья поняли, что им лучше убраться, пока не поздно.

— Тогда до встречи… — попрощался Штанга, — там еще эти две тысячи…

Командир скрестил руки на груди. Ему дела не было до этих двух тысяч.

— Мао, — сказал Мао с вопросительно заискивающей интонацией, но Эмилиано его не слушал.

Штанга и Мао обменялись недоуменными взглядами. По-хорошему, Эмилиано должен бы был их наказать за то, что они раскрыли его логово. И потребовать деньги и товар. А ему, казалось, на все наплевать. Как будто он уже ушел. Друзья приняли все это как дар судьбы и тихо скрылись за залитым солнцем порогом гаража. Эмилиано проводил глазами их силуэты, пока они не слились с серым асфальтом улицы.

Потом взял все деньги, которые у него были. Много денег. Сунул их во внутренний карман куртки и медленно застегнул молнию, оглядывая отцовский гараж. Осколки раковины, пыль и ласточка. Чем питаются ласточки? Если он не узнает это в ближайшие часы, птица умрет от голода. Эмилиано выбрал картонную коробку, в которой ласточке будет просторно, проделал мотоциклетным ключом два отверстия и положил внутрь тельце, покрытое черными перьями. С картонной коробкой под мышкой он вышел из гаража. Он шел быстро, как человек, который сбегает и не хочет, чтобы его видели. Сел на мотоцикл и поставил коробку перед собой, чуть прижав ее ногами. Эмилиано ехал медленно. В коробке был хрупкий груз, который заставил его обращать внимание на дыры в асфальте, на слишком крутые повороты, на спуск с Корвиале и… на козу, которая щипала траву.

Эмилиано затормозил, решив, что ему показалось. Нет. Вот она. Коза. Пасется среди кустов на разделительной полосе. Покажет белую морду, схватит несколько листьев желтыми зубами и снова прячется в кустах. Одно из двух. Или Корвиале превратился в сад Белоснежки с козочками, ранеными птичками и веселыми цветочками, или с ним происходит что-то неладное. Он слышал, как о чем-то таком как-то рассказывал Мао, который однажды проглотил таблетки вместо того, чтобы продать их. Просто попробовать, говорил он. Эмилиано всегда считал, что это худшая мысль из всех когда-либо приходивших в голову Мао. Сам он никогда не прикасался к этой гадости, и, как показал опыт, правильно делал.

— Бе-е-е-е-е, — вдруг услышал он нечто похожее на блеяние.

Блеяла не коза, голос раздавался откуда-то сзади. Эмилиано обернулся и увидел мужчину. Низкого горбатого старика с посохом в руке. Навстречу ему с разделительной полосы понеслось белое облако.

— Бе-е-е-е-е, — ответила коза, переходя пустую улицу.

Старик огрел ее посохом. Коза даже не пикнула, и они вместе исчезли, оставив Эмилиано стоять с открытым от удивления ртом.

На светофоре загорелся зеленый, и машины снова тронулись в путь. Никто, кроме него, не видел ни козы, ни старика. Автомобили проносились мимо, а он все стоял у края дороги, онемев от изумления. Потом стал озираться по сторонам, как будто не узнавал района, в котором родился и вырос, и вдруг заметил то, чего он никогда раньше не видел. Рядом с ним висела вывеска с надписью «Библиотека». Неужели кто-то ходил туда читать книги? Эмилиано никогда не был в библиотеке. И тут ему пришла в голову мысль, что, может быть, среди всего этого множества книг найдется хотя бы одна о ласточках. Чем питаются ласточки? Он бы никогда никому не смог задать этот вопрос. Это было как-то глупо. Нет, не то. Это было что-то очень личное. Что-то, что можно было разделить только с книгой. Если такая книга, конечно, существует. Эмилиано припарковал мотоцикл у библиотеки и вошел внутрь с картонной коробкой под мышкой.

— Ты что-то ищешь? — спросила из-за стойки у входа девушка с длинными серьгами.

— Книгу, — смущенно пробормотал Эмилиано.

— Да что ты? Книгу? Здесь?

Девушка широко улыбнулась и посмотрела на него так, будто ждала ответа. Но Эмилиано даже не дышал. В библиотеке было очень тихо. Он боялся, что его слова могут услышать. Он не хотел, чтобы все вокруг совали нос в его дела. А эта с длинными серьгами все стояла и улыбалась. Она ему не нравилась. Вот что она смеется? Она смеется над ним?

— Какого черта ты смеешься? — спросил он шепотом.

— Ты в первый раз в библиотеке, да? — в тон ему шепотом спросила девушка.

Он опустил голову, потом посмотрел вверх. Это был ответ «да».

— Если хочешь взять книгу, тебе нужен читательский билет. Напиши вот здесь имя, фамилию и можешь брать любые книги, но не больше трех за один раз. У нас есть также DVD, CD и журналы. Все бесплатно. Да, и Интернет тоже, разумеется, если тебе нужно.

— Мне нужна книга. Одна. Если надо, я заплачу.

— Не надо. Надо только заполнить читательский билет. Какая книга тебе нужна?

Эмилиано посмотрел вокруг, чтобы удостовериться, что его никто не слышит. В библиотеке было не так много людей, все что-то читали или смотрели в мониторы. Он придвинулся ближе к девушке и зашептал:

— Книга о ласточках.

— Роман? Эссе? Компенди… — она оборвала себя на полуслове и начала заново. — Тебе нужна какая-то история о ласточках, атлас с указанием мест, где их можно встретить, или книга, в которой бы рассказывалось, как они устроены, чем питаются…

— Вот это! — На суровом лице — тень счастья.

— Понятно.

Девушка взяла карандаш из жестяной банки, стоявшей перед ней на стойке, и вставила его себе в волосы, собрав их в пучок на макушке. Потом повернулась к компьютеру и забегала пальцами по клавиатуре, не сводя глаз с экрана, на котором замелькали названия книг.

— Есть! Подожди меня здесь.

Тень счастья преобразилась в улыбку. Едва заметную. Но девушка ее увидела.

— Заполни читательский, — сказала она, протянув Эмилиано ручку.

Он послушался, стараясь скрыть радость. Он нашел то, что искал. Бесплатно. Ему казалось это чем-то невероятным. Но когда девушка вернулась с книгой в руках и неизменной улыбкой на губах, Эмилиано не смог удержаться и протянул обе руки к книге. Как мальчик.

«Учебник по орнитологии. Том IV».

— Глава о ласточках начинается на сто сорок второй странице, — сказала девушка, вручая ему книгу.

Эмилиано хотел сказать «спасибо».

Очень хотел. Но не знал, как это сделать.

И протянул ей заполненный читательский билет. Она просветила его каким-то смешным пистолетом, потом ткнула пистолетом на этикетку, приклеенную к книге, и компьютер издал короткий резкий звук.

— Готово. Что-то еще?

— Нет.

Эмилиано положил книгу на коробку, которую все это время прятал у себя под ногами, и направился к выходу.

— Эй, читательский! — позвала его девушка.

Он вернулся назад под недовольными взглядами читателей и любопытствующим взглядом девушки за стойкой.

— У тебя там ласточка?

Тишина. Все глаза направлены на юношу с картонной коробкой в руках. Две девушки зашептали что-то друг другу на ухо, тихо пересмеиваясь.

Эмилиано вылетел из библиотеки, не произнеся больше ни слова. Это оказалось намного труднее, чем украсть мобильный у богатой девочки. Но он справился. Оказавшись в безопасности рядом со своим мотоциклом, он открыл книгу на сто сорок второй странице и прочитал подзаголовок третьего абзаца: «Чем питаются ласточки».

— Дай посмотреть! — сказала Лючия, пытаясь отвести от глаз руки Шагалыча.

— Подожди. Сделай еще три шага. Иначе нарушится композиция.

Лючия подчинилась. В конце концов, Шагалыч ровно за пятнадцать минут прикатил на Кампо де Фиори, чтобы встретиться с ней. А перед этим еще отправил ей очень смелое эсэмэс… Пожалуй, он заслуживал ее доверия.

«Ты должна это увидеть. Приедешь в мастерскую?» — написал Шагалыч.

Лючия была с родителями и не могла шагу ступить от прилавка, но она умирала от любопытства.

«Приезжай лучше ты», — ответила она и назначила ему встречу в парке на улице Аренула. «Чтобы у нас было немного прайваси», — дописала Лючия, вспомнив слова Эммы.

Шагалыч понятия не имел, что это за «прайваси» такое, но его это нисколько не волновало. В любом случае ответ был «да». А «да» было его любимым словом.

Шагалыч медленно разжал пальцы, и перед Лючией, стоявшей под цветущим деревом на улице Аренула, возникла «Грациелла», расписанная всеми красками, какие только были в мире. Вряд ли что-либо могло разрушить подобную композицию.

— Какой красивый! — захлопала в ладоши Лючия.

— Он твой!

Лючия бросилась к велосипеду, чтобы лучше рассмотреть ангелов, лилии и шары, которые украшали обновленную раму, и начала охать и ахать от восхищения:

— Спасибо!

Шагалыч смотрел, как ее губы распускались лепестками, и не мог выдавить ни слова.

Лючия подошла ближе и поцеловала его в горячую от быстрой езды щеку. В парке на улице Аренула зацвела плантация роз. Ароматные лепестки забили ключом из фонтана, спрятавшегося за деревьями, и Шагалыч вдруг осознал, что он понял раз и навсегда, что значит слово «прайваси» и все остальные слова всех языков мира. Они значат «Лючия».

— Можно мне покататься?

— Ч-что? — пролепетал он, еще не очнувшись от цветочного обморока.

— Можно мне прокатиться на велосипеде?

— Он твой.

Его словарный запас стремительно катился к нулю.

Лючия рассмеялась.

— Только ты не убегай, — попросила она, не очень уверенно садясь в седло.

Не убегай?

Да он остался бы в этом скверике на всю жизнь. И все смотрел бы, как она кружит вокруг фонтана, словно на карусели из деревянных лошадок. Лючия объехала фонтан за несколько секунд. Но Шагалычу казалось, что он смотрит фильм длиной в вечность. Каждая складка юбки в полоску, каждое движение пухлых икр, каждый поворот мягких рук, каждый выдох, едва заметный от движения светлой блузки, — все превращалось в бесконечное мгновение, от которого у него ширились грудь и глаза, а сам он замер в одном длинном невозможном вздохе.

Завершив кружение и вернувшись к Шагалычу, Лючия нашла его все таким же молчаливым, со счастливой улыбкой на лице, напоминавшей улыбку спящего младенца.

— Все хорошо?

— Замечательно.

— Мне надо идти, а то мои начнут волноваться.

— Замечательно.

— Спасибо еще раз. Может, как-нибудь покатаемся вместе?

— Замечательно.

Лючия взмахнула рукой и покатила прочь, унося с собой цунами лепестков и заката.

На следующее утро Дзено провожал старого друга. Ансельмо поехал на велосипеде и уже давно был на вокзале. Он устроился ждать на скамейке на большой площади и стал разглядывать двух крылатых коней из белого мрамора, возвышавшихся над монументальным входом Центрального вокзала. Мощные фигуры с крупными мышцами, большие головы опущены вниз. Две задрапированные статуи рядом склоняли головы к длинным шеям лошадей, словно говорили им что-то по секрету. Наверное, что-то о муравьишках, которые суетились внизу, беспрестанно входили и выходили из вокзала. На каком языке говорили статуи и кони? Жалели они тех, внизу, у которых не было ни крыльев, ни драпировок? Смеялись над ними? Оплакивали их горести?

Ненужные вопросы. Гора ненужных вопросов. Еще более ненужных, чем обычно.

— Ты давно ждешь? — услышал он за спиной голос отца.

Тоже ненужный вопрос, но его все задают и поэтому он кажется нормальным.

— Нет, я только приехал.

— Поезд отходит через десять минут. Вам надо спешить, — предупредил Дзено.

Он крепко обнял Гвидо и протянул Ансельмо руку, в которой была маленькая синяя книга.

— Это мой дневник, — сказал Дзено. — Я больше не могу следовать за полосами света. Я слишком стар. Но может, среди этих слов ты найдешь ответ.

Ансельмо взял дневник, крепко сжав всеми пальцами полотняную обложку. И понял, что у него в руках очень ценная вещь. Ценная, как все вещи, которые проходят через время и остаются живыми.

— Спасибо.

Старый тренер приложил руку к груди:

— Знаешь, я задавал себе тогда много ненужных вопросов. А потом понял, к чему они все.

Ансельмо хотел, чтобы посланник и ему сказал, к чему все эти вопросы, но тот мочал. Потом сел на велосипед, который он одолжил Ансельмо. Велосипед Ады.

— Счастливого пути! — пожелал Дзено на прощанье.

— Тебе тоже, — ответил Гвидо.

Педали закрутились беззвучно, несмотря на возраст сцепления, и посланник медленно поехал домой. Налегке.

— Ты готов вернуться? — спросил отец, направляясь к входу в вокзал.

Ансельмо подумал о задраенных окнах поезда, на котором они должны были ехать в Рим. Если бы только можно было выставить голову из окна. В ветер. В полную панику запахов. Может, тогда он был бы готов вернуться.

— Ансельмо, — позвал его отец.

Ансельмо встал со скамейки и пошел за Гвидо.

— Не знаю.

— «Не знаю» звучит лучше чем «нет».

Ансельмо улыбнулся:

— Надеюсь.

— Давай пошевеливайся, поезд отходит.

Ему вдруг подумалось, что было бы не так уж плохо остаться в Милане, спрятаться среди велосипедов Дзено, говорить о прошлом и никогда не садиться в этот поезд, не возвращаться к Грете. К этим глазам, которые ждали того, чего он не мог ей дать.

Говорят, в любви побеждает тот, кто бежит.

Кто это говорит? Тот, кто бежит? Или тот, кто любит? Ясно одно: он бы сбежал с превеликим удовольствием. Но она бы за ним не пошла. И кто бы тогда выиграл? В любви…

— Седьмой путь, — перебил его мысли Гвидо, читавший табло отправлений.

Несколько минут спустя мысль о побеге выцвела на путях поезда. «Красная стрела» со скоростью триста километров в час понеслась к Риму, к Грете, к невыносимой зелени леса под ее ресницами.

— Тебе не понравился пилатес?

Марта Килдэр стояла в дверях: на плечах спортивная сумка и легкая короткая куртка жемчужно-серого цвета — в тон туфлям с каблуками-стилетами.

— Не очень.

— Хочешь попробовать спиннинг? Это очень тонизирует.

Это очень подавляет. Двадцать человек с наушниками на голове, которые, как безумные, крутят педали велосипедов, не двигающихся с места.

— Не думаю, что это мой вид спорта, мама, — кратко резюмировала свои мысли Эмма.

— Ты уверена, darling? Ты ведь не хочешь, чтобы я подумала, что ты из тех, кто бежит от трудностей? Ты производишь именно такое впечатление.

Ах да. Эмма вдруг забыла, что для ее матери ходить в фитнес-клуб означало «производить впечатление». Впечатление человека, который ходит в правильные места, знает правильных людей, занимается правильным спортом.

— Нет, мама, ну что ты. Это было бы ужасно, — с горькой иронией выдавила Эмма.

— Я тоже так думаю. Ничего, мы подыщем подходящий для тебя вид спорта. Не переживай, в клубе масса самых разных занятий, и с лучшими инструкторами, заметь.

Клуб, клуб — мать ни о чем больше не думает. Эмма ненавидела фитнес, но должна была найти способ угодить матери, причем так, чтобы шага больше не ступить в спортивный зал.

— Я подумала: может, мне пойти побегать сегодня вечером? Так просто, чтобы закрепить все, что мне дал пилатес.

Вот и способ нашелся.

— Отличная мысль. Где ты будешь бегать?

— На набережной.

Синьора Килдэр посмотрела на нее с сомнением:

— Только оставайся в центре, на окраинах очень опасно, никогда не знаешь, кого там можно встретить.

Эмма молчала.

— Обязательно сделай растяжку перед пробежкой. А то еще потянешь мышцы.

— Хорошо.

— И возьми телефон. Я не буду отключать свой на занятии.

— Хорошо, мама.

— Ну, я пошла. Хорошей пробежки, darling.

Эмма улыбнулась каменным лицом и помахала рукой туда-сюда, как деревянная кукла.

— Пока.

Потом пошла в свою комнату и бросилась на кровать, даже не думая выходить из дома. Но она не учла одного: Зверек все слышала.

Это чудесное прозвище дала ей Лючия, когда в первый раз увидела домработницу семейства Килдэр. У Зверька были длинные черные волосы с редкой проседью, тянувшейся от висков, и она напомнила Лючии влюбленного хорька из мультфильма «Луни Тюнз».

— Синьора говорит, что синьорина должна бегать сегодня, — громко объявила Зверек, входя в комнату Эммы. — Я готовлю ужин, когда вы вернетесь. Когда вы вернетесь?

Эмма фыркнула:

— Я плохо себя чувствую. Я, наверное, не буду сегодня бегать.

Она тут же поняла, что сделала неверный ход. Банальный предлог, затертый, пускавшийся в ход тысячи раз. Только разозлила Зверька, и больше ничего. Домработница подлетела к шкафу, распахнула дверцы и резкими движениями выложила из него спортивные штаны, кроссовки, носки и майку. Сложив свои трофеи на кровать, она встала прямо перед Эммой и скрестила руки на груди:

— Через пять минут синьорина готова бегать. Не забудьте телефон.

Этот дом был адом, населенным чудовищами. Один из них носил туфли на каблуках-стилетах, у другого была двухцветная голова, а третий вообще никогда не появлялся, но его отсутствие было не менее чудовищно. Сбежишь от одного монстра — тут же объявится другой и начнет тебя тиранить. И ты понимаешь, что выхода нет. И что из двух зол надо выбирать меньшее. Обычно меньшим злом оказывалась Зверек. Эмма быстро оделась, собрала волосы в высокий хвост и взяла телефон. Она уже положила его в карман, как ей в голову пришла спасительная мысль:

— Привет, Лючия, как дела?

— О, привет. Хорошо.

— Что делаешь?

— Ничего…

— Не хочешь побегать со мной?

— Побегать?!

— Да, по набережной.

Лючия помолчала, как будто ей сделали самое нелепое предложение в жизни.

— Зачем?

— Затем, что это полезно.

Нелепое и неуместное предложение.

— Мне полезнее мороженое… Может, пойдем поедим мороженого?

— Лючия, бегают, чтобы похудеть. Ну какое мороженое?!

— Так жарко же… может, фруктовый лед? От фруктового льда худеют. Мне мама говорила.

— Твоя мама?! Да твоя мама и листья деревьев бы жарила…

— Точно! Она один раз пожарила шалфей. Это так вкусно!

— Слушай, может, приедешь на велосипеде? Будет дуть ветер и тебе не будет жарко.

Лючия покраснела:

— Откуда ты знаешь?

— Что?

— Что Шагалыч привез мне велосипед? Я хотела сделать вам сюрприз завтра в школе.

— Я ничего не знала, — коротко отрезала Эмма.

Невероятно. Она знала даже то, чего она не знала. Невероятно.

— В любом случае, я уверена, что это самый прекрасный велосипед на свете! Разве тебе не хочется показать его всему миру?

— Да, конечно… я его еще немного украсила на свой вкус.

— На твой вкус?!

— Я поставила впереди корзинку… Нет, не буду ничего говорить. Пусть хоть это останется сюрпризом.

— Договорились… Значит, через десять минут у меня?

— Хорошо! Только маме скажу.

— Давай, пока.

Эмма вышла из комнаты в более приподнятом настроении. Мысль, что она будет не одна, ободряла ее, но бегать все равно не хотелось. Может, Лючия права. Может, стоило съесть по мороженому, и никаких пробежек. Но у Лючии в доме не было Зверька…

Домработница перехватила Эмму в коридоре:

— Когда вы вернетесь, вы будете мокрая от пота. Я приготовлю для синьорины одежду.

Прощай, мороженое. Зверек хотела пота. Она жаждала вещественных доказательств сожженных калорий. Чертов Зверек. Хитрый Зверек. Очень хитрый.

— Да, спасибо. До скорого… Зверек, — вырвалось у Эммы.

— Простите, что, синьорина?

— До скорого, говорю, хорошего вечера…

Домработница промолчала, но Эмме в очередной раз показалось, что она не верит ни одному ее слову.

Черви. Ласточки едят червей. Это знает любой школьник. Эмилиано узнал об этом, читая первую в своей жизни книгу. Автор советовал выкапывать их из земли и давать птице понемногу, чтобы она не задохнулась. Мама пережевывает червей, прежде чем переложить кашицу прямо в рот своим птенцам. Мамина слюна и с любовью пережеванные черви — вся пища маленьких ласточек. Его ласточка не маленькая, а он не мама. Эмилиано сел на мотоцикл и отправился на поиски газона, на котором можно было накопать червей на ужин. Газонов вокруг Корвиале было много. И лугов тоже. И парков. А в них было много людей. Слишком много. Надо было поискать укромный утолок. Эмилиано кружил наугад, пытаясь найти подходящее место, когда на горизонте за хаотичным потоком машин возникла набережная Тибра. Он пересек мост в две полосы и медленно поехал вдоль реки, охраняемой столетними платанами. Внизу у воды прогуливались редкие похожие, а среди асфальта мелькали островки зелени. Эмилиано доехал до острова Тиберина и припарковал мотоцикл. Потом спустился по ступенькам к реке, прихватив книгу и коробку, и спрятался под мостом. Найдя ветку, которой можно было копать землю, он воткнул ее во влажную почву. Копнул один раз и нашел двух червей. Длинные и розовые, с горизонтальными полосками вдоль скользкого тела. Отвратительные. Сделав над собой усилие, Эмилиано прихватил одного палкой, открыл коробку и медленно протянул его раненой птице, которая давно ждала с широко раскрытым клювом. Ласточка проглотила червяка в один момент, потом тряхнула головой и сделала «чип».

Эмилиано рассмеялся. Искренне и радостно.

Оголодавшая ласточка снова открыла рот. Эмилиано пытался прихватить второго червя, когда увидел бегущую к нему против света фигуру. Он быстро захлопнул коробку, поднял ее с земли и сел на ближайшую скамейку. Чтобы придать какой-то смысл своему присутствию, он открыл книгу, но не мог удержаться, чтобы не подсматривать поверх обложки. Тонкая фигура быстро приближалась. Девушка. Высоко завязанный на голове хвост болтается из стороны в сторону. Бледное лицо ласкает солнечный свет, пробивающийся сквозь ветки деревьев. Эмма.

Она увидела его и остановилась как вкопанная. Она задыхалась от быстрого бега, по щекам катился горячий пот, на шее горела яркая полоска от сорванной цепочки. У него в руках была книга с летящей ласточкой на обложке, а рядом на скамейке картонная коробка. Что-то в этой картинке не складывалось. В мотоциклисте было что-то загадочное. Таинственное. И вопреки его желанию — интригующее.

— Эмма, подожди, — раздался вдалеке тоненький голосок.

За ее плечами возникла еще одна фигура: девочка на велосипеде, похожем на игровой автомат. На раме — мешанина красок, на ободе переднего колеса — корзинка, заваленная искусственными ромашками и разноцветными бантами. Эмилиано узнал ее, она тоже была тогда в прачечной вместе с Гретой. А сейчас казалась совершенно разбитой.

— Неужели ты остановилась?! Я больше не могу, пойдем домой, пожалуйста, а? — простонала Лючия.

— Да, пойдем домой.

— Чип, — громко и настойчиво прощебетала голодная ласточка.

— Что у тебя в этой коробке? — спросила Лючия.

— Нас это не интересует, — сказала Эмма, хватаясь за руль велосипеда и разворачивая его к дому.

— Там птица! — угадала ее подруга. — Ты нашел ее? Ты спас ее? Как она?

Лючия оставила велосипед Эмме и бросилась к коробке.

— Чип, — сказала ласточка.

— Видишь? Я ей нравлюсь.

— Не трогай ее, — грозно предупредил Эмилиано.

Он посмотрел Лючии в глаза. Она наконец узнала его и испуганно попятилась назад к Эмме:

— Ты ведь… Что ты здесь делаешь?

— Читаю.

Эмма и Лючия настороженно посмотрели сначала друг на друга, потом по сторонам. Вокруг было много других людей. Парочки, прогуливавшиеся за руку, родители с колясками, собаки с хозяевами. Все как всегда. В общую картину не вписывался только Эмилиано. Эмма собрались с духом и выпалила:

— А ты не можешь читать где-нибудь в другом месте?

— А что? Ты себе уже и Тибр купила?

— Да, хочешь украсть его у меня? Чтобы приложить к телефону и цепочке?

Она была красная от гнева. И очень красивая.

— Ничего, папа тебе все это снова купит.

Эмма выпрямилась как пружина, протянув руки к книге. Ей хотелось разорвать ее на мелкие кусочки и выбросить в реку. Этому кретину нечего будет читать, и он уберется восвояси. Лючия попыталась остановить ее, но Эмма с легкостью вырвалась. Потеряв равновесие, Лючия упала, рядом с ней упал велосипед. Эмилиано вскочил с места, чтобы увернуться от атаки. Эмма рухнула на коробку всей тяжестью своего гнева и продавила ее.

Все трое не сводили глаз с картона. На светло-коричневой крышке появилось маленькое красное пятно. Лючия расплакалась:

— Ты убила ее!

Эмма в ужасе шагнула назад, как человек, который бежит от землетрясения, крошащего землю под ногами. Эмилиано не сдвинулся с места и, наклонив голову как при молитве, все смотрел на красный цветок на картоне, пока он не перестал распускать свои кровавые лепестки.

Потом поднял глаза на дрожащую от испуга Эмму:

— Теперь мы квиты.

Музыка

Все не случайно.

Все не против воли. Все не навсегда.

Что-то бывает в шутку, но все равно всерьез.

Что-то бывает понарошку, но хочет быть

по-настоящему. Что-то бывает для забавы,

забава оказывается жестокостью. Все стремится

к равновесию. Равновесие бывает только

в движении. Как на велосипеде.

Все, что не движется, падает.

«Все, что не движется, падает», — прочитал Ансельмо в дневнике Дзено и фыркнул.

Никакого ответа в этих странных строчках не было. И поезд почти приехал. Грета ждала его на вокзале. Пару часов назад ее голос в телефоне звенел от счастья. От ожидания праздника. Она была прекрасна как роза, и каждый день, проведенный с ней, был праздником. Так сказал старый посланник. Который отказался от дара видеть ради этого праздника. Слепого праздника под тусклыми небесами, без полосок света, без движения.


Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 22 | Нарушение авторских прав







mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.046 сек.)







<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>