Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Вступление 12 страница. Мама появилась в участке так около половины шестого, полностью издёрганная.

Вступление 1 страница | Вступление 2 страница | Вступление 3 страница | Вступление 4 страница | Вступление 5 страница | Вступление 6 страница | Вступление 7 страница | Вступление 8 страница | Вступление 9 страница | Вступление 10 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

Мама появилась в участке так около половины шестого, полностью издёрганная.

Начался этот разговор с душманами, которые патетически выкрикивали «Такая маленькая! Такая красивая! Совсем ребёнок!» Мама сказала: «Да, да, этот ребёнок… Я вообще не знаю, что мне теперь с ней делать! Мы уже бросали с ней недавно. Но, значит, она не хочет завязать с наркотой!» Это было нечестно: «Она не хочет завязать!» Моя мама не имела никакого представления ни обо мне, ни о героине. Конечно, я хотела! Но как завязать – вот бы она сказала мне! Мы вышли из участка, и она начала допрос. Куда меня снова занесло? Где я была? Я сказала: «На вокзале я была, твою мать!» Она: «А тебе не надо было туда ходить!» Я сказала: «Я там просто ждала Детлефа – есть у меня ещё такое право, может быть?» Она сказала, что мне больше нельзя встречаться «с этим безработным асоциальным придурком». Помолчав, она спросила: «Ты ходишь на панель?» Я заорала: «Ты что, спятила? Скажи ещё что-нибудь!! Что мне там делать, по-твоему, объясни-ка мне! Ты наверное думаешь, что я шлюха, да?» Тут она замолкла. Правда, теперь я начала серьёзно опасаться за свою свободу. И ещё меня пугало то, какой холодной вдруг стала мама. Я подумала, а вдруг всё: она меня бросит, откажется от меня, и не станет больше помогать. Но потом я сказала себе: «Ха, помогать! Чем, этими дурацкими сентенциями, что ли: не ходи на вокзал, не встречайся с придурком Детлефом?!» Мне пришлось ехать с матерью домой. Героина на следующее утро у меня не было. Утром мама вытащила меня из кровати. Посмотрела на меня и спросила: «Что у тебя с глазами, ребёнок? Они совершенно пустые. Я вижу в них только страх».

Мама ушла на работу, и я подошла к зеркалу. Я впервые увидела свои глаза в кумаре. Одни зрачки! Совсем чёрные, матовые и неподвижные. Действительно – совсем пустые! Мне стало жарко, и я засунула голову под кран. Это помогло – вдруг стало так холодно, что я пошла и залезла в горячую ванну. Несколько часов я, не вылезая, просидела в ванне, то и дело подпуская кипятка. Снаружи было так холодно, а мне нужно было как-то убить время до полудня. Тогда я или смогу найти клиента, или кто-нибудь поможет с ширевом. До полудня ни у кого не было порошка. Нет, подумала я, придется работать! Никто со мной, конечно, не поделится. Акселя и Бернда душила жаба – они жались за каждую четверть, они не могли насосать столько, сколько им было нужно. Сам Детлеф становился очень прижимистым, когда речь заходила о его порошке. Ну а остальные на сцене, – они бы скорее спустили всё в сортир, чем помогли б кому!

Ломало всё круче, и это всё-таки заставило меня вылезти из ванны, чтобы обшарить квартиру в поисках денег. Гостиную теперь от меня закрывали – Клаус утверждал, что я царапаю его пластинки, – но я уже давно научилась открывать дверной замочек булавкой. В гостиной не было ни гроша… Тогда я решила заглянуть в пивную бутылку, что стояла на кухонном шкафу, – мама аккумулировала там новые монеты в пять марок.

Трясясь от кумара и от того, что, – как-никак, – собираюсь ограбить собственную мать, я взяла тяжелую банку в руки. Не знаю, так я ещё никогда не поступала… Это было для меня последней подлостью. В этом я решительно отличалась от остальных игловых. Бернд, например, раз за разом вынес и загнал все ценности из родительского дома. Телевизор, кофеварку, хлеборезку электрическую – просто всё, за что можно было получить хотя бы пару марок. Я же успела продавить только собственные украшения, да почти все пластинки…

Вытряхнула из банки несколько монет… Четверть грамма на точке как раз подешевела с сорока до тридцати пяти марок. Итак, мне нужно было семь пятачков. Я прикинула, что, получая от фраеров, как правило, по сороковнику, я могла бы каждый день пять марок класть обратно. За неделю я возместила бы эту сумму, мама ничего бы и не заметила. Сказано – сделано: с семью пятаками в кармане я погнала на сцену, которая по утрам находилась у столовой Технического университета, взяла ширево и в последний момент вмазалась в сортире.

Ну как… Теперь каждый вечер мама осматривала мои руки: нет ли там свежих следов от уколов. Приходилось колоться в кисть. Всегда в одну и ту же точку. Там в конце концов образовалась чича, колодец. Матери я сказала, что это просто рана, которая почему-то плохо заживает, но скоро она всё-таки засекла свежую воронку. Я сказала: «Ну да, твою мать, – только сегодня! Я ставлюсь очень редко, и это совершенно мне не вредит!» Мама как следует взгрела меня. Я не сопротивлялась. Теперь она обращалась со мной просто как с куском говна, стараясь унизить при каждом удобном случае…

Инстинкт подсказал ей единственно верную манеру поведения с нарками. Потому что наркоман должен света невзвидеть от говна и грязи, прежде чем он серьёзно решиться что-либо изменить. И тогда он либо добьёт себя окончательно, либо всё-таки использует свои скромные шансы выжить. Вот так…

Мама всё ещё продолжала надеяться. В начале новогодних каникул она собиралась отправить меня к бабушке в Гессен. Сказала, что, возможно, мне придется задержаться там надолго. Я уже не знала, радоваться ли мне или бояться разлуки с Детлефом. Плюс этот неизбежный выход? Нет, со мной можно было делать всё что угодно… Я только настояла на том, что Детлеф в последнюю ночь переночует у нас.

В эту последнюю берлинскую ночь во мне опять воскресли какие-то надежды. Мы спали с Детлефом, и я сказала ему: «Слушай, мы уже прошли с тобой через всё в этой жизни! За этот месяц я собираюсь действительно бросить. Я просто знаю, что больше у меня не будет такой возможности. И я хотела бы, чтобы ты сделал то же самое. Когда я вернусь, начнём новую жизнь…»

Детлеф сказал, что, конечно же, он отколется, почему бы и нет. Он и сам хотел мне это предложить. У него есть валерон. Он найдёт себе работу, и уже завтра или, в крайнем случае, послезавтра на панели его не будет – до свиданья!

На следующее утро я первым делом всадила мощную двигу, прежде чем отправиться к бабушке начинать новую жизнь. Когда я приехала к ней, ломка ещё не подошла, слава богу, но я чувствовала себя каким-то совершенно инородным телом в этой деревенской идиллии. Все меня раздражало. Меня раздражал мой маленький брат, которого я видела ещё совсем крохотным, – он хотел взобраться ко мне на колени. И меня раздражал деревенский сортир, который ещё недавно казался мне таким романтичным.

На следующее утро все признаки долботы были на месте. Я сбежала в лес. Меня страшно нервировало пищание и чириканье птиц, я испугалась кролика, и залезла на охотничью вышку. Уже не могла и сигареты выкурить! Я хотела умереть на этой вышке. Не помню, как я свалилась оттуда и добралась домой до кровати. Сказала бабушке, что у меня грипп или что-то в этом роде. Она обеспокоилась, но не сильно, и моё жалкое состояние как-то не испугало её.

А над моей кроватью чья-то заботливая рука укрепила плакат… Рука скелета и шприц в руке. Под рисунком подпись: «Это конец. Все началось с любопытства».

Сестра утверждала, что плакат достался ей в школе. Понятно – бабушка знала, что со мной, хотя я и не догадывалась об этом. Теперь я смотрела только на этот шприц…

Скелет и надпись я словно не замечала. Только шприц! Я представляла себе, что вот в этом баяне сейчас четверть грамма отменного порошка. Шприц так и просился с плаката… Часами я смотрела на этот плакат – чуть не рехнулась!

Сестра часто заходила в комнату, как бы не замечая, что со мной происходит.

Попискивала какие-то тинейджерские песенки и думала, что может меня этим развлечь. Впоследствии, конечно, всё, что они с бабушкой там устраивали, казалось мне очень трогательным – но тогда…

 

* * *

 

Этот первый день ломки всё никак не заканчивался. Когда я проваливалась в дрему, мне снился один из типов с берлинской сцены. Он был уже совершенно кончен, повсюду на его теле были открытые куски мяса. Он гнил заживо. Ноги его уже практически отмерли, отсохли и были просто чёрными. Он почти не мог ходить.

От него воняло ещё за два метра: редко кто мог это вынести. Когда ему говорили, что – всё, ему пора в больницу, он ухмылялся всем черепом. Он ждал смерть. Я всё время думала об этом парне. Потом от боли я потеряла сознание. Всё было, как в первый раз: с потом, вонью и блевотой…

На следующее утро я не выдержала. Как-то доковыляла до телефонной будки и позвонила маме. Я ревела в три ручья в трубку и молила её позволить мне вернуться в Берлин. Мама была очень холодна. Сказала: «Ага, что-то тебе опять плохо? Я думала, ты только иногда колешься… Чего ж это тебя так колбасит?» Я упросила её послать мне срочной бандеролью снотворное. Чёрт, я знала, что в соседнем городке героиновая точка! Это я поняла ещё в свой прошлый приезд, но отправиться туда у меня просто не было сил. Да и кроме того, я никого не знала оттуда, а если нарк оторвался от своей точки, то он одинок и беспомощен, как трудной ребёнок…

Ломка, к счастью, длилась только четыре дня. Скоро всё было позади, а я чувствовала себя совершенно опустошённой. Такой бурной радости, как в прошлый раз, у меня уже не было. Меня тошнило при мысли о Берлине, но и в деревне я не чувствовала себя дома. Я поняла, что совершенно потеряна в этом мире, и старалась об этом больше не думать.

Держало меня только снотворное, что прислала мама, – слишком поздно, правда, – и яблочное вино, которое в огромных количествах кисло в подвале у бабушки. Меня пробило на жор. Я начинала утром с четырёх или пяти булочек, и к полудню съедала так между делом двенадцать-пятнадцать хрустящих хлебцов с мармеладом. А по ночам я кормилась у полки с консервированными сливами, персиками и земляникой, заправляя фрукты взбитыми сливками. Раньше трёх не засыпала.

За несколько дней я набрала десять килограмм. Мои родственники радовались, наблюдая, как у меня начинает свешиваться живот, а жопа становится всё толще.

Только руки и ноги оставались такими же тонкими, как и были. А мне это было всё равно! Теперь я наркоманила едой, и в свои узкие джинсы уже не влезала. Получила от сестры её расплывчатые клетчатые штаны – такие, как я носила в одиннадцать лет.

Не проблема! Полегоньку я снова вживалась в наше детское деревенское общество, но – как-то не всерьёз… Это было просто как путешествие, как красивый фильм, который, – хочешь не хочешь, – скоро должен закончиться…

Ни с кем я не говорила о наркотиках, да скоро уже и не думала о них. Не хотела портить картинку. Хотя нет – сразу после ломки я написала короткое письмо Детлефу, вложив в конверт двадцать марок на которые просила выслать героину. Это я написала тому Детлефу, которого сама просила соскочить! Впрочем, я не отправила письмо… Было ясно, что он всё равно ничего не пришлёт, а двадцатник сам продавит.

С двоюродной сестрой мы облазили все замки и дворцы в округе и почти каждый день я каталась верхом. Мы часто гуляли по каменоломне, которая когда-то принадлежала моему деду. Он успел её пропить, прежде чем сам допился до смерти.

У мамы тоже было нелёгкое детство…

Бабушка рассказывала, что где-то в каменоломне должна быть железная дверь, за которой лежат старинные семейные документы, и каждый вечер мы искали эту дверь.

Иногда рабочие забывали вытащить ключ из баггера – тогда мы разъезжали по каменоломне на колёсах. С моей кузиной, – а она была ровесницей мне, – мы снова стали лучшими подругами: не разлей вода! И я рассказала ей о своей любви к Детлефу так, как будто это была обычная тинейджерская любовь. Сказала, что спим вместе, и она сочла, что это в порядке вещей.

Кузина рассказала мне, что каждый раз летом в лагере неподалеку останавливается один парень из Дюссельдорфа, и он ей, в общем-то, нравится. Он, правда, хотел от неё всего и сразу, но она не дала: что, это было глупо с её стороны?

Я сказала, нет: она правильно сделала, что не допустила до себя этого лагерника.

Надо беречь себя для того, с кем ей действительно потом захочется гулять. Кузина и все её друзья со своими проблемами прибегали ко мне. Я стала их советницей по всем вопросам. Говорила, как поступить, и советовала не смотреть на жизнь так ожесточенно, прежде всего. Мне-то, конечно, все их проблемы казались смехотворными! Но я выслушивала всех, и для каждого у меня был совет. Да уж, я становилась чрезвычайно деятельной, если речь заходила о чужих проблемах – только вот со своими всё никак не могла справиться…

Как-то вечером позвонил Детлеф – ух, как я обрадовалась! Сказал, что звонит от клиента. Мы болтали целую вечность – фраер был из щедрых. Я рассказала Детлефу о своём выходе. Что в этот раз чуть не сошла с ума. Он сказал, что ещё не соскочил.

Испугался немного, да и времени нет. Я сказала, что рада его слышать. Спросила, не хочет ли он мне разок написать, как обещал, он сказал, что нет у него такого желания.

Но он позвонит мне, когда в следующий раз окажется у этого клиента.

После этого разговора я снова знала, что мы как муж и жена с Детлефом. Мы принадлежали друг другу – всё равно, чем бы он там не занимался в Берлине.

Вечером перед сном я устраивала минуты памяти по Детлефу. Это было как молитва.

Я считала дни до нашего свидания…

Бабушка регулярно давала мне карманные деньги, а я их железно экономила. Не знаю, зачем. Копить никогда не было в моём характере, но когда у меня набралось сорок марок, я уже знала зачем. Я была по-настоящему горда этими сорока марками!

Сорок было для меня магическим числом… Сорок марок стоил дозняк… Сорок марок я требовала с моих клиентов…

Ой, нет! Я сказала себе: «Кристина, не может же быть, что ты тут собираешь на дозу!» Я разошлась тогда и купила себе футболку за двадцать марок, ну, только чтобы разменять эту проклятую сумму! Чуть не забыла – я ведь приехала сюда, чтобы навсегда покончить с героином!

Тем временем моя ссылка заканчивалась. Позвонила мама и спросила, не хочу ли я побыть подольше в деревне. Не раздумывая, я сказала нет. Может быть, если бы она спросила: «Кристина, хочешь провести там всю свою жизнь?» – я бы ещё подумала.

Но для меня это с самого начала было просто путешествием: ужасным в начале, мягким и красивым в конце. И я строго себе установила, что через четыре недели это путешествие будет закончено. Я хотела обратно к Детлефу, с которым мы были почти как женаты…

В день моего отъезда я переоделась. Бабушка и кузина тщетно убеждали меня не снимать клетчатые штаны, которые только сейчас я стала заполнять. Нет – я втиснулась в джинсы! Швы лопнули, молния, как я её не крутила, не сошлась. Я надела мою длинную мужскую чёрную куртку и туфли на высоком каблуке. Снова я была костюмирована под нарка, ещё прежде, чем оставила бабушку. Так, – в расстегнутых штанах, – я поехала обратно в Берлин…

Прямо с утра заявилась на Цоо. Детлеф и Бернд были там, а третьего из компании, Акселя, не хватало. Я подумала, что он, должно быть, отошёл с клиентом.

Ну вот: восторг и объятия! Я заметила, как они рады, что я снова с ними. Прежде всего, конечно, Детлеф радовался. Я спросила его: «Ну что, ты откололся и нашёл хорошую работу?» – и мы все втроём посмеялись.

Я спросила: «Как Аксель?» Парни так смешно переглянулись, и после некоторой заминки Детлеф сказал: «Ах, ну да, ты ещё не знаешь, – он ведь умер…» Ох ты! Меня просто срубило! Я еле могла дышать! Только сказала: «Да вы спятили…» Но это была правда.

Так, – теперь, значит, Аксель… Аксель, в чьей квартире мы провели столько ночей! Который каждую неделю стелил мне свежее бельё в своей вонючей нарковской берлоге! Которому я всегда приносила его дурацкого тунца, и который выставлял мне йогурты! Единственный, к кому я могла прийти со своими проблемами, если мы ругались с Детлефом. Единственный, перед кем я могла выплакаться, если что.

Потому что он единственный выслушал бы и понял…

Я спросила: «Как это случилось?» Детлеф сказал: «Да…, в каком-то сортире нашли его с иглой в руке…» Для обоих смерть Акселя была вроде как прошлогодним снегом. Казалось, что им почти неинтересно говорить об этом.

А я всё думала об этом дурацком тунце, которого я ему всегда покупала, он так любил его… Никогда в жизни больше не куплю тунца! Оглянулась на Детлефа, подумала: ему же теперь негде спать! Осторожно спросила: «Ребята, вы ещё живете в его квартире?» Детлеф ответил: «Да нет, его мать уже разобралась с квартирой. Живу сейчас у одного фраера…» Я сказала: «Ну и дурак!» Мне стало ясно, что я навсегда потеряла Детлефа. Он живет у фраера! Это резануло меня почти так же, как и смерть Акселя.

Детлеф успокоил: «Фраер в полном порядке. Ещё молодой, так, лет двадцать пять, и никакого живота. Я ему уже рассказывал о тебе. Можем вместе у него спать».

Мы погнали на точку, и Детлеф купил ширева. Встретили там ещё пару знакомых.

И я говорила каждому: «Вот говно-то с Акселем, да?» Но что-то никто не въезжал, и тогда я ещё пару раз сказала себе самой: «Вот говно-то с Акселем!» Мы пошли в туалет на Бюловбоген. Детлеф хотел вмазаться, а я пошла ассистировать. Ждала, что он предложит мне ширнуться. Может быть, я и отказалась бы тогда, ну – чтобы показать ему, какая я сильная и как круто справилась с отколом!

Но Детлеф и не думал ничего предлагать. А мне было так плохо…! Аксель умер, и я думала, что не перенесу этого. Пока Детлеф готовил, мне всё сильнее хотелось вмазаться. Я думала: ну один крохотный укольчик меня не посадит, а так хоть это говно со смертью Акселя и этим спальным фраером Детлефа вылетит из головы! Я попросила Детлефа.

Детлеф сказал: «Чёрт, ты что – опять? Ты же откололась!» Я сказала: «Понятно, старик, я – откололась! Но ты же сам знаешь, как это легко – отколоться! Ты-то тут, наверное, до столбняка надвинулся, пока меня не было! Давай, старик, честно! После того, как я наслушалась тут всего этого говна, мне просто надо немного!» Детлеф сказал: «Да, господи, это же не сложно – отколоться! Я мог бы это в любой день сделать – надо только захотеть. Просто я пока ещё не хотел. Но ты-то чего начинаешь, я не понимаю!» Так болтая, он вмазался и оставил мне немного добрать. После длинного моего тайм-аута этого немножко хватило, чтобы срубить меня, и я почти забыла об Акселе.

В общем, на этот раз прошло совсем немного времени, и я опять села на систему.

Мама ни о чём не догадывалась. Она была рада, что я так хорошо поправилась, и что не так быстро сбрасываю эти килограммы.

Теперь, чтобы видеться с Детлефом, мне приходилось ходить к его фраеру Рольфу.

Ведь больше нигде у нас не было общей кровати! Этот подонок Рольф не понравился мне с самого начала! Он был без памяти влюблен в Детлефа. И, конечно, ревновал ко мне! Когда мы вдруг ссорились с Детлефом, он бывал ужасно рад этому, и всегда вставал на сторону Детлефа. Там у него каждые пять минут я психовала, меня бросало то в жар, то в холод, а Детлеф обращался с этим Рольфом, как со своей женой или подругой, посылал его за покупками, заставлял готовить и мыть посуду. Это-то как раз меня и раздражало больше всего, потому что я бы и сама с удовольствием ходила за покупками для него или готовила!

Я говорила Детлефу: «Слушай, что это мы тут как неразлучная тройка! Третий – лишний! Это какое-то недоразумение!» Но Детлеф отвечал, что другой кровати у него нет и не будет. Да и Рольф в полном порядке… По крайней мере, не было такого клиента, который раздражал бы его меньше, чем Рольф.

Детлеф делал с Рольфом всё, что хотел. Постоянно орал на него: «Да ты должен только радоваться, что я вообще живу у тебя!» Залезал к нему в постель, только когда ему срочно нужны были деньги. Наша с Детлефом кровать стояла в той же комнате, где спал Рольф, и когда мы занимались любовью, Рольф смотрел телевизор или, скучая, смотрел в потолок. Он был совершенно голубым, эта свинья, и всё остальное ему было неинтересно. Нет, мы все трое были просто кончеными типами…

А меня всё не покидал страх, что Детлеф от своей работы и сам станет голубым, и как-то ночью мне показалось, что это уже случилось. Ему надо было к Рольфу, потому что деньги заканчивались. Я лежала в другой кровати. Детлеф выключил свет.

Он всегда выключал свет, когда я была у них, а ему приходилось ублажать Рольфа.

Всё длилось подозрительно долго. Мне послышалось, что Детлеф там стонет. Я встала и зажгла свечу. Они двигались вдвоём под одеялом, и мне показалось, что они обнимаются. Это было против моих договорённостей с Детлефом: позволять себя обнимать! Я страшно окислилась! Так окислилась, что даже не смогла сказать Детлефу, чтобы он шёл ко мне, в конце концов! Я только сказала: «Да уж, наверно зверски приятно!» Детлеф промолчал, Рольф взбесился. Он вскочил и потушил свечу. Всю ночь Детлеф оставался в его кровати, а я проплакала всю подушку. Я плакала беззвучно, – не хотела, чтобы они оба знали, как меня проняло, и на следующее утро я была так расстроена, что начала всерьёз думать о том, что пора бросить Детлефа. Понятно – героин становился всё больше и больше содержанием и сутью нашей любви, а мы этого как будто не хотели замечать…

Во всяком случае, мне стало совершенно ясно, что пока мы торчим на игле, Детлеф не будет только моим. Что мне придётся делить его с фраерами: с Рольфом, например, или с другими. Ай, всё должно быть по-другому! А мне нужно было каждый день работать на Цоо, время поджимало, и я уже не могла привередничать, перебирая клиентами, и долго обговаривать и утрясать с ними условия.

Чтобы не так часто видеться с Рольфом, я снова стала общаться с девочками из нашей команды, со Стеллой и Бабси. Нам становилось всё сложнее понимать друг друга. Никто не хотел и минуты послушать – всем хотелось часами рассказывать о себе любимом! Бабси несла, например, что-то о немецкой орфографии, я и Стелла хотели рассказать, как нас надул дилер, и мы вместо героина получили муку. Мы вдвоём орали тогда на Бабси: «Заткнись!» Потом начинали говорить мы со Стеллой, перебивая и крича друг на друга, – каждый хотел сам рассказать эту волнующую историю. Воплями и криками типа «Заткни пасть!» заканчивались почти все наши разговоры. Каждому из нас нужен был слушатель – срочно и неотложно! В компании слушателей не было… Мы просто не понимали друг друга. На внимание других можно было рассчитывать, только если рассказываешь историю о прихвате с полицаями – тогда все мы в один голос поносили этих козлов. И тут у меня было преимущество – в начале лета меня забрали в третий раз…

Это было на метро «Курфюрстендамм». Мы с Детлефом как раз возвращались от клиента. Плевое дело – нужно было только показать ему один номер – за полторы сотни. Мы были довольны и жизнью и собой, каждый купил четверть, и ещё оставалось порядочно. Вдруг я увидела, как мусора быстро заполняют перрон.

Облава! Подошёл поезд, и я, как сумасшедшая, в панике рванула вдоль платформы.

Детлеф, – такой же слабоумный, как и я, – за мной. Задыхаясь, я влетела в последний вагон, в дверях чуть не сбив с ног дедушку-барана. Дедушка сказал: «Эй, старуха, да ты как бы труп!» Он действительно так сказал, ведь из газет всем было известно, что происходит на Кудамм. И на этот раз быдло в метро быстро просекло, что на их глазах разворачивается облава на наркоманов… Вот так зрелище!

Детлеф вбежал за мной, а за ним ещё два копа, конечно! Слишком уж мы обращали на себя внимание! Полиции не надо было и гнаться за нами – ещё в вагоне бабушки и дедушки ринулись на нас, рванули за одежду и истошно завопили: «Вот они! Полиция!» Я чувствовала себя, как объявленная вне закона где-то на Диком Западе, и думала, что вот сейчас меня повесят на ближайшем же кусте.

Я схватилась за Детлефа. Когда копы, не торопясь, подошли к нам, один из них сказал: «Ну-ну, не надо тут Ромео и Джульетту устраивать! Пошли живей!» Нас загрузили в автобус и отвезли в участок. На этот раз душманы были со мной неласковы, и ничего особенного знать уже не хотели. Сказали, что ловят меня уже в третий раз, и скоро мне будет посвящено отдельное дело. Составили протокол, и мне пришлось подписать его. Маму уведомлять они уже не собирались. Я стала безнадёжным случаем: ну разве что пару протоколов ещё составить, прежде чем окончательно поставить крест.

Детлефа освободили меньше чем через час после меня. Так как они отняли у нас весь порошок, нам пришлось опять гнать на точку: славу богу – у нас ещё оставались деньги!

Копы на вокзале все до одного хорошо меня знали и, как правило, не трогали. Один из них даже глазки мне строил… Такой молодой парень с южным акцентом. Как-то он крался за мной и вдруг выставил перед глазами свой жетон – я чуть не обосралась! Но он только засмеялся и спросил, не отсасываю ли я тут. На этот вопрос я в большинстве случаев наивно отвечала: «Нет, а что, похоже?» Впрочем, он и так знал, чем я тут занимаюсь. Но обыскивать не стал. Только сказал: «Держись в следующий раз подальше, а то придётся и тебя приобщить».

Может, ему просто было лень плестись со мной в участок. Там бы никто не обрадовался встрече со мной. Им уже так осточертело писать одни и те же протоколы о четырнадцатилетнем трупе!

После этого прихвата на Кудамм нам с Детлефом пришлось затариться у левого дилера, потому что своего мы так и не смогли найти. Пошли в туалет на Винтерфельд-плац. Сортир был совершенно разбит. Рукомойники не работали.

Пришлось чистить машину водой из вонючего очка. Я часто так поступала, потому что часто в сортирах было слишком людно, чтобы светиться с машиной у рукомойника.

Этот левый героин убил меня капитально… Я чуть не рухнула прямо в очко!

Ничего – очнулась, но всё равно мне было как-то не по себе. Пошли в «Саунд». Давно не были! Детлеф выжигал на танцполе, а я прислонилась к автомату с апельсиновым соком. Сверху в автомате была маленькая дырочка. Я втолкнула в дырку две вложенные одна в другую соломинки и пила-попивала сок, совершенно бесплатно!

Потом пошла блевать.

Когда я вернулась, ко мне подошёл один из менеджеров «Саунда». Он сказал мне на ухо, что я проклятая наркушница и сейчас же пойду с ним. Ох, я испугалась! Он схватил меня за руку и, протащив волоком через весь зал, открыл дверь в помещение, где хранились все эти ящики с бутылками. Там посреди склада стоял высокий табурет, ну, как у стойки в баре.

А я знала, что сейчас будет. Часто слышала об этом… Они раздевали нарков и других, кого не хотели видеть в клубе, и привязывали их к этой табуретке. Потом лупили их плетками. Я слышала о ребятах, которые подолгу лежали в больнице с прошибленной головой или переломами после обработки на этом складе. Были так запуганы, что даже не обращались в полицию. Эта братва в «Саунде» развлекалась не только из чистого садизма, но и для того, чтобы выкурить нарков из заведения, так как полиция постоянно угрожала им прикрыть лавочку! Впрочем, наркушниц, которые спали с этими менеджерами, никто не трогал. Да уж! – этот «Саунд» был совершенно безумным ангаром, и если бы родители знали, что на самом деле происходит в «самой модной дискотеке Европы», они просто не пустили бы туда своих детей. Сутенёры вербовали там тинейджеров, и менеджерская команда не вмешивалась в это…

У меня началась паника: одной ногой я была уже на складе. С силой, неизвестно откуда взявшейся, я вырвалась из рук этого извращенца, и как сумасшедшая, рванула к выходу. Была уже почти на улице, когда он снова схватил меня и грохнул со всей дури о машину, что стояла рядом. Я не чувствовала боли… Я боялась за Детлефа. Они же знали, что мы всегда вместе! И я не видела его, с тех пор как он, совершено обторченный, пошёл на танцпол.

Я добежала до телефонной будки и набрала полицию. Сказала, что моего друга как раз сейчас разносят в «Саунде». Полиция очень воодушевилась моим рассказом, и уже через пару минут они подвалили к клубу целым фургоном. Им очень уж хотелось заполучить прямые улики против «Саунда», чтобы, наконец, закрыть их ко всем чертям! Как минимум дюжина полицаев перерыли «Саунд» в поисках Детлефа. Ни следа, и тут мне пришла в голову идея позвонить Рольфу. Детлеф был уже в кровати…

Полицейские сказали: «Вся обдолбанная! Глючит, наверное. Ты это… – больше так с нами не шути!» Я поехала домой, думая, что героин потихоньку сводит меня с ума.

Единственным последствием всех моих задержаний и прихватов было приглашение явиться в уголовную полицию. В три часа дня, в отдел на Готаштрассе, кабинет 314. Впоследствии мне часто пришлось там бывать…

В тот день я из школы заехала сначала домой, чтобы там нормально вмазаться. Я думала, что если обдолбаюсь как следует, то душманы не смогут мне навредить.

Оказалось, что у меня нет лимона, а порошок выглядел очень грязным, – вообще, он с каждым месяцем становился всё хуже… Ширево шло через многие руки: от больших боссов к дилерам помельче. И каждый добавлял туда какую-то гадость, чтобы увеличить свой заработок. Ну ладно, мне надо было как-то растворить этот свинячий порошок… Я взяла уксус, – там ведь тоже есть кислота, – и налила в ложку, где уже был порошок. Слишком много налила! Но, что делать, теперь надо было колоть – не могла же я всё выбросить!

Вогнала раствор в жилу и сразу ушла… Очнулась через час. Шприц всё ещё торчал в руке. У меня зверски раскалывалась голова. Я подумала – сдохну через полчасика, наверное! Я лежала на полу и плакала. Но умирать в одиночестве мне не хотелось, и я на четвереньках доползла до телефона. Где-то десять минут прошло, прежде чем мне удалось набрать рабочий телефон мамы. Я смогла только прошептать в трубку: «Пожалуйста, пожалуйста, мамочка, я умираю!»– и снова вырубилась.

Когда пришла мама, я уже могла подняться и попыталась взять себя в руки, хотя голова просто отваливалась. Я сказала: «А, ерунда, опять был этот дурацкий припадок кровообращения!» Ну, мама, конечно, заметила, что я вся обколота… У неё был очень уж отчаявшийся вид. Но она ничего не говорила, только печально смотрела на меня, а я не могла вынести этого взгляда. Он, словно электрическая дрель, медленно сверлил и проворачивался в моей разрушенной голове…


Дата добавления: 2015-09-05; просмотров: 38 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Вступление 11 страница| Вступление 13 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.021 сек.)