Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Часть третья 1929 3 страница

Читайте также:
  1. A B C Ç D E F G H I İ J K L M N O Ö P R S Ş T U Ü V Y Z 1 страница
  2. A B C Ç D E F G H I İ J K L M N O Ö P R S Ş T U Ü V Y Z 2 страница
  3. A Б В Г Д E Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я 1 страница
  4. A Б В Г Д E Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я 2 страница
  5. Acknowledgments 1 страница
  6. Acknowledgments 10 страница
  7. Acknowledgments 11 страница

– Дядя Гарольд сказал, что я не могу туда поступить! Тетушка Грейс, с тобой все в порядке? Почему ты плачешь?

– Просто я очень счастлива видеть тебя, дорогая. Взгляни-ка на себя, ты теперь настоящая маленькая леди!

– Мне было девять, когда я уезжала, а теперь мне уже десять лет и четыре месяца. Англия ужасна, тетя Грейс. Я так счастлива, что смогла вернуться!

Заметив приближающуюся к ней Роуз, Грейс встала и направилась навстречу своей невестке.

– Добро пожаловать домой, Роуз! – сказала она.

– Как прекрасно вернуться домой! – протягивая руку, произнесла Роуз. Они подошли к краю выступа и стали смотреть на быстрое течение реки. Отмели густо заросли зеленью и дикими цветами всевозможных оттенков.

– Как я скучала по этим местам! Я так мечтала поскорее вернуться к своему гобелену!

Грейс, онемев от всего происшедшего, двигалась скованно, как неумелый актер. Она заметила маленькую Нджери, смущенно вышедшую из машины. Девочка стояла рядом с Роуз, стараясь держаться к ней как можно ближе, как будто бы боялась чего-то. Грейс взглянула на нее с внезапным приливом чувств: Нджери была одной из новорожденных, появившихся на свет из лона Гачику с ее помощью.

– Нджери, – спросила она, наклоняясь, – разве ты не хочешь пойти домой к маме?

Девятилетняя девочка отодвинулась назад и отрицательно покачала головой.

– Боюсь, что она очень привязалась ко мне, – смеясь, заметила Роуз, поглаживая девочку по голове. – Не так ли, Нджери? Тебе стоило бы увидеть, какое внимание ей оказывали в Европе. И она очень пригодилась мне. Нджери может сходить домой и позже. Она хочет остаться и помочь мне разобрать мои новые нитки.

Мона наблюдала за ними. Ей пришлось подавить свою ревность. Чтобы утешиться, она взяла тетю за руку.

Грейс изумленно смотрела на Роуз. Все это было совершенно невероятно. Роуз была здесь после восьмимесячного отсутствия, а вела себя так, будто просто зашла на чай! Почему она ничего не спрашивает об Артуре? О Валентине? И почему Мона вернулась с ней, вместо того чтобы остаться в академии?

Голова Грейс начала гудеть от боли. Она совершенно не была готова ко всему этому – возвращению домой Моны и расставанию с Джеймсом.

– Тетя Грейс, – отвлекла ее Мона, дергая за руку, – ты плачешь из-за меня?

Она взглянула на свою племянницу и ответила:

– Я счастлива, потому что ты снова дома, и мне грустно оттого, что дядя Джеймс уезжает. Они с тетей Люсиль собираются переехать жить в Уганду.

Мона подняла голову вверх и посмотрела на Джеймса, округлив глаза.

– А Гретхен и Ральф тоже уезжают?

– Боюсь, что так, – сказал он.

Теперь загрустила и Мона, и у нее на глаза набежали слезы.

Грейс опустилась на колени и взяла лицо девочки в руки.

– Не переживай, Мона, – мягко сказала она. – Мы с тобой все равно будем вместе. – А сама подумала: «Ты сможешь переехать ко мне и жить у меня. Все это так странно. Твоя мать выглядит еще более отрешенной от всего, еще более оторванной от реальности, чем когда-либо раньше. Я удочерю тебя, Мона; ты станешь дочерью, которую никогда не выносит мое тело и которой у меня никогда не будет. Тебе не хватает любви, дорогое дитя, и у меня внутри такая же пустота. Мы нужны друг другу».

– А где Валентин? – неожиданно спросила Роуз.

 

– Говорю же тебе, Тривертон, Лондон следует хотя бы выслушать! – Бригадир Норих-Гастингс снял очки и вперил взгляд в окно, за которым открывался изумительный вид на гору Кения. – Нам необходимо, чтобы хотя бы один из нас отправился туда и изложил наше дело персонально правительству Ее Величества.

– Хью – правильный выбор, – заметил Харди Акрес, удобно устроившийся в кресле в углу.

Валентин сидел за своим столом, стул был отодвинут далеко назад. Он вытянул руки и вертел в руке стакан, наблюдая, как виски вращается в нем по кругу.

Четвертым человеком в кабинете Валентина был Малколм Дженнингс, он был фермером из Рифт Валей, который владел сотнями тысяч акров земли в Центральной провинции и у которого был, таким образом, собственный интерес в колониальной политике. До сих пор он молчал, но теперь произнес:

– Южная Африка сделала правильный ход. Мы должны последовать ее примеру и создать объединение стран с белым правительством. Ну, скажем, Уганда, Кения и Танганьика. Может быть, даже Северная Родезия. Нам нужно усилить политику правления белого населения в Восточной Африке, напомнить этим черным, кто здесь хозяин.

– Мне очень жаль, что это вообще было опубликовано, – сказал Акрес. сбрасывая кенийские газеты на пол. Его друзья понимали, что он имеет в виду: «белые газеты», которые время от времени издавались в Лондоне лордом Пассфилдом, новым секретарем по колониальным вопросам. В них он отказывался поддержать требования белых колонистов в Кении и утверждал, что «целью Британии в колониях является создание такого правительства, которое представляло бы электорат, где были бы представлены все слои общества. Голосование должно проходить по принципу полного демократизма и равенства всех голосов». И все это сопровождалось комментарием о том, что этого невозможно достичь в стране, где избирательным правом пользуется менее одного процента населения!

– Если черные прочтут это, – проговорил Акрес, – начнутся большие проблемы.

– Они уже начались, – сурово произнес бригадир. – Люди Пассфилда запретили губернатору вводить ограничения на собрания Центральной ассоциации кикую. Он прямо-таки предлагает им начать революцию! Пока они просят фанты на земли на высокогорье. И раньше, чем вы успеете спохватиться, черные получат разрешение на выращивание кофе!

Трое мужчин с ожиданием посмотрели в сторону своего хозяина. Казалось, Валентин даже не слушает их. Его темные глаза неподвижно смотрели на фотографию в серебряной рамке на столе.

Он думал об Артуре. Не следовало так сильно избивать его, но мальчишка временами приводил его буквально в бешенство. Откуда у этого ребенка взялись всяческие странности? Теперь май, а он даже не дотронулся до подарков, которые отец приготовил ему еще на Рождество: набор игрушечных солдатиков с миниатюрной пушкой, ружье, охотничий нож.

Он взял в руки фотографию и тяжелым взглядом уставился на нее. Его сердце рвалось на части при виде невинного ангельского личика Артура, мягкой нежной улыбки. «Мой сын, – кричал измученный голос в голове Валентина. – Ты то, для чего я живу, для кого построил этот дом. Я не хотел причинять тебе вред, просто хочу, чтобы ты вырос и стал настоящим мужчиной».

– Тривертон? – окликнул его Харди Акрес.

«Я заглажу свою вину перед тобой, мой сын. Мне жаль, что я избил тебя. Обещаю, что больше не стану этого делать…»

– Валентин? – произнес Малколм Дженнингс. – Ты еще с нами?

Он оторвал взгляд от фотографии.

– Простите, я что-то пропустил? – Он поставил фотографию на место, поднялся и направился к столику с напитками. – Меня не беспокоит восстание. Все мои парни хотят только одного: сидеть под деревом и пить пиво.

– Да ты просто слеп, Тривертон, – заметил Дженнингс. Валентин пропустил эту нахальную реплику мимо ушей.

Все его мысли были заняты Артуром, он думал о том, что, может быть, настало время взять мальчика на его первую охоту-сафари.

– Мы собрались здесь, чтобы услышать твое мнение по этому вопросу, – сказал бригадир Норих-Гастингс. – Поговори с нами, Валентин.

– О моих работниках никто никогда так не заботился, как теперь, – рассеянно заметил Тривертон. – Я дал им всем мопеды и велосипеды, которые они так хотели получить. Они покорны, как овечки. И они останутся такими, пока я буду продолжать вести себя с ними так же, как теперь.

Трое мужчин обменялись взглядами. Бригадир оборвал его:

– Валентин, раскрой глаза! Некоторые из этих черномазых начинают ворчать, что плоскогорье принадлежит им и что они никогда добровольно не отдадут эти земли!

Валентин налил себе выпивку, задумчиво посмотрел на него, осушил стакан одним глотком и обернулся к своим компаньонам.

– Кого вы думаете послать в Лондон?

– Мы думали тебя, Валентин.

– Меня?!

– В конце концов у тебя есть пост в Палате лордов. Твое имя имеет определенный вес и влияние. К тому же ты прекрасный оратор. Они выслушают тебя.

Валентин почесал грудь. Мысли о возвращении в Англию нисколько не привлекали его. В последний раз он был там на выставке в 1924 году, когда представлял кофе из Найроби, называемый теперь кенийским кофе. И в одном из писем из Суффолка Роуз описывала Англию такой же холодной, сырой и неприветливой, как всегда.

– Ну что? Что ты скажешь на это?

– Возможно… – Он может взять Артура с собой. Забрать мальчика подальше от влияния Роуз и Грейс, которые слишком мягко с ним обращаются.

– У нас совсем мало времени. Ситуация становится все более серьезной с каждым днем. Если мы собираемся удержать свои земли, то нам понадобится поддержка со стороны правительства Ее Величества.

– Послушай, – произнес Харди Акрес, поднимаясь на ноги, – это не твоя машина? Та, которую ты посылал на железнодорожную станцию?

Валентин подошел к окну и выглянул. «Кадиллак» остановился на дорожке, ведущей к дому, но в нем не было никого, кроме шофера-африканца.

Он вышел на веранду и прикрыл глаза рукой от солнца. Легкий бриз гулял по пяти тысячам акров пышных кустов кофе и развевал его волосы. Это было то самое место, где он стоял десять лет назад и рассказывал о своих мечтах Роуз и Грейс. Вид, который открывался его взору теперь, был именно таким, каким он видел его в мечтах в тот далекий день.

– Где мемсааб? – спросил он водителя.

– Она ушла с мемсааб доктори, бвана, – ответил тот, указывая рукой в направлении реки.

– Привет! Добро пожаловать домой! – выкрикнул он, снимая шляпу и махая Роуз и Грейс.

Роуз в ответ тоже помахала рукой, а потом сказала своей родственнице:

– Ох уж этот глупый Гарольд. Что за мысли приходят ему в голову!

– Что ты имеешь в виду?

– Взгляни на Белладу! Разумеется, у нас есть деньги!

Озадаченная Грейс смотрела на Роуз, которая изящно спускалась вниз по тропинке к тому месту, где Валентин ждал ее и поприветствовал, поцеловав в щеку.

– Мне недоставало тебя! – сказали они в один голос.

Маленькая фигурка выбежала далеко внизу под холмом из дверей родильного отделения.

– Мама! – закричал Артур, быстро перебирая своими пухлыми ножками.

Валентин тоже взглянул вниз.

– Что ты там делаешь! – закричал он, и голос его разнесся над рекой. – Я же велел тебе больше никогда не заходить туда!

Артур резко остановился и стал смотреть, как отец быстро спускается вниз с холма.

– Ты делаешь все просто мне назло! – сказал Валентин, когда подошел к нему. Он схватил Артура за воротник и встряхнул.

Сверху, стоя на холме, Грейс и Джеймс наблюдали за ними. Когда они заметили, что Артур неожиданно упал на землю, извиваясь всем телом и взбрыкивая ногами, Грейс вскрикнула и побежала вниз по тропинке.

К тому времени как Джеймс и Роуз нагнали ее, Грейс успела всунуть палочку между крепко сжатыми зубами Артура. Он содрогался и извивался в грязи на земле, глаза у него закатились, изо рта вырывались странные звуки. Взрослые с ужасом взирали на него; Мона подошла неслышно.

Все кончилось так же быстро, как и началось. Грейс стала поднимать мальчика, лежавшего без сознания, но Валентин отодвинул ее. Он прижал его к своей груди и понес следом за сестрой в клинику, где Грейс осмотрела Артура.

Наконец она произнесла:

– Эпилепсия.

Валентин вскрикнул:

– Нет!

– Я говорила тебе раньше, чтобы ты показал мальчика специалистам, – заметила Грейс. – Теперь ты должен сделать что-нибудь!

– С моим сыном все в порядке!

– Черт возьми, Валентин, ты что, не видишь? Если ты не отвезешь его на осмотр, то это сделаю я!

Он в упор посмотрел на свою сестру, глядя, как пульсирует кровь в ее венах от негодования и упрямого желания сделать все так, как она считает правильным. Плечи его неожиданно опустились.

– В Европе есть специалисты, – более мягко произнесла Грейс, – люди, которые занимаются исследованиями в этой области.

– Ты имеешь в виду помешательство?

– Эпилепсия не имеет ничего общего с психическими расстройствами. Она не имеет ничего общего с помешательством. И эпилепсия вовсе не то, чего следует стыдиться. Она была у Юлия Цезаря. Ею страдал Александр Македонский.

Валентин перевел злобный взгляд на Роуз.

– Это у него от твоего семейства, – произнес он таким тоном, который шокировал всех. Потом сгреб в охапку безжизненное тело сына, крепко прижал к себе и приложился губами к его волосам цвета грейпфрута, которые были мокрыми от пота. Артур казался таким маленьким и хрупким. «Мой сын. Мой единственный сын, который когда-либо будет у меня».

Когда Роуз потянулась к мальчику, Валентин отступил назад и приказал:

– Не прикасайся к нему!

А Грейс он сказал:

– Я заберу его в Англию. Я покажу его всем специалистам в Лондоне, я поеду на континент, если понадобится. Я потрачу все пенни… – Его голос прервался.

Они наблюдали, как он спускается по ступенькам с веранды, поднимается по тропинке вверх и направляется в сторону дома. Руки и ноги Артура раскачивались при движении, как у куклы. Роуз пошла по другой тропинке, что вела через лес к ее эвкалиптовой роще; она двигалась очень быстро, со стороны казалось, что она летит. Маленькая Нджери бежала трусцой рядом с ней, как щенок, в то время как Мона скрылась в тени веранды, не зная, что ей делать. Затем она двинулась в том же направлении, что и мать.

Оказавшись снова на солнечном свету, Грейс отбросила волосы с лица назад, сделала глубокий вдох и осмотрелась вокруг. Она обвела взглядом маленькую группку домишек под соломенными крышами, которые и были ее миссией. Сзади подошел Джеймс и встал рядом с ней.

– Ты как, в порядке? – спросил он.

– Да.

Он взял ее за руку и крепко сжал в своих ладонях.

– Я задержусь, Грейс, до того момента, пока Валентин не уедет в Англию с мальчиком.

Но она обернулась к нему и сказала:

– Нет, Джеймс. Ты больше не принадлежишь этому месту. Твоя жизнь теперь далеко на западе, Люсиль и твои дети ждут тебя. Ты нужен им больше, чем нам.

– Я хочу, чтобы ты всегда помнила, Грейс, – тихо проговорил он, – если я когда-нибудь понадоблюсь тебе, просто напиши мне хотя бы одно слово и я приеду. Обещай мне это.

Она посмотрела на заходящее солнце и кивнула.

– Давай простимся сейчас, Джеймс. Тебе пора собираться в путь. До Уганды очень далеко.

 

 

– Вся эта земля, сын мой, все, что ты видишь вокруг и гораздо дальше, принадлежит Детям Мамби и никому другому.

Дэвид сидел и слушал слова матери, которая разговаривала с ним во время приготовления ужина. Два больших батата, завернутых в листья банана, постепенно размягчались под действием пара; зерна проса набухали в кипящей воде и превращались в кашу. Хотя многие женщины в деревне за рекой уже приняли европейский обычай есть три раза в день, Вачера продолжала соблюдать старинную традицию долгого плотного ужина в конце дня.

– Дети Мамби были обмануты вацунгу, – сказала знахарка, – они отказались от своих земель. Белый человек не понимает наших путей. Он видит лес, в котором нет жилищ, и забирает его себе, потому что считает, что здесь никто не живет. Он не понимает, что наши предки жили здесь или что этот лес будет когда-нибудь расчищен для жилищ детей наших детей. Белый человек не думает о прошлом, не думает о будущем, он видит только что, что есть сегодня.

Дэвид с обожанием смотрел на свою мать. Она была самой прекрасной женщиной из тех, что он когда-либо видел. Теперь, когда он приближался к возрасту возмужания и вскоре должен был пройти обряд посвящения в мужчины, он начал замечать, как мужчины и женщины смотрят на нее. У первых взгляд был голодным, Дэвид знал, что мужчины мечтают о его матери и что она часто получает предложения выйти замуж. А женщины смотрели на нее с завистью, потому что тайно завидовали свободной жизни Вачеры, у которой не было мужчины-хозяина. И все относились к знахарке с почтением и благоговением.

Хотя у нее и не было мужа, – лишь только один ребенок, при других обстоятельствах ей следовало бы посочувствовать, Вачера была уважаемым членом клана, потому что она была хранительницей традиций. Дэвид видел, как важные люди приходят в их дом в течение всего года; его детство представляло собой одну бесконечную хронику посещений вождей и старейшин, советовавшихся с его матерью, чередой женщин, раскрывающих перед ней свои тайны и приносящих плату за приворотные зелья и защитные амулеты, мужчин, предлагающих ей себя. Маленькая хижина, в которой жили Вачера и Дэвид, оглашалась воплями отчаяния и смехом Детей Мамби, которые приходили сюда поговорить многие месяцы под многими полными лунами, сменявшими друг друга. Дэвид гордился своей матерью, он готов был умереть за нее.

Но было еще многое, чего он не понимал. Ему было одиннадцать лет, и он нетерпеливо ожидал наступления своего возмужания и знаний, которые оно принесет с собой. Он хотел, чтобы она говорила быстрее, рассказывала больше, бросила свет на темные тайны, которые мучили его молодую душу.

Дэвид приблизился к опасной черте. Он все еще в значительной мере был ребенком, и лишь малая толика мужественности прорезалась в его характере. Но ребенок, которым он был, мечтал поскорее стать мужчиной и боялся, что это может никогда не случиться. Но он был из племени кикую и с завистью смотрел на богатство белого человека: велосипеды, телеграф, оружие. Дэвид Кабиру Матенге страстно желал обладать всеми этими вещами, иметь такую же силу, быть принятым в это элитарное общество. Много лет назад его отец крестил его. Теперь Дэвид принадлежал Господу Иисусу, так говорили вацунгу. И все же он не был им настоящим братом, как они обещали, не был им ровней. Поэтому он был в обиде на них.

– Не надо любить вацунгу, – часто говорила ему мать. – Не надо их уважать, признавать их закон. И все-таки, сын мой, нельзя не принимать их всерьез. Постарайся запомнить пословицу: «Умный человек встречает быка с осторожностью».

– Теперь можем поесть, – наконец сказала Вачера, зачерпывая кашу и раскладывая ее по банановым листьям. – Ты перечислишь мне всех предков до прародителей. Потом мы пойдем в лес, где проходит тайное собрание. Великий человек придет, чтобы поговорить с Детьми Мамби. Ты будешь слушать, Дэвид Кабиру, и запоминать его слова так же, как ты запомнил всех предков.

 

Ваньиру задержалась в школе допоздна, чтобы помочь мемсааб Памми. Она делала это не из любви к учительнице и не из чувства долга перед школой; девятилетняя девочка всегда искала предлог, чтобы избежать возвращения в деревню вместе с мальчиками, которые шли по той же тропинке, что и она, и жестоко издевались над ней по дороге.

Она совсем не боялась их; Ваньиру не боялась ничего. Кроме хамелеона, которого опасались все кикую. Причина была в ее матери, которой приходилось так много и тяжело трудиться, чтобы быть уважаемой женщиной, и платья Ваньиру, изорванные или запачканные руками мальчишек, доставляли ей большое огорчение.

Завершив все дела, Ваньиру сказала учительнице «ква хери» – «до свидания» – и вышла из классной комнаты. Солнце садилось. Девочке надо было поторопиться, если она хотела попасть домой до наступления темноты. Когда она проходила через ворота, на которых была прикреплена табличка «Миссия Грейс Тривертон», Ваньиру замешкалась. Перед ней простиралась ровная лужайка с сочной травой, которая приводила их всех в недоумение своей бесполезностью. Здесь не паслись животные, не выращивались овощи. И все же за ней старательно ухаживали садовники, и ее проверял бвана, который носил кнут. Однажды Ваньиру видела лошадей, скакавших по полю с белыми людьми в седлах, которые размахивали длинными палками, в то время как по сторонам в тени камфарных деревьев и олив сидели мемсааб в белых шляпах и платьях и вскрикивали так, будто их мужчины были воинами.

Но она пристально вглядывалась не в поле для поло, а в хижину на его конце, где, как она могла хорошо видеть в свете угасающего дня, два человека заканчивали ужин.

Она знала их. Мама Ваньиру часто ходила к знахарке, когда болели дети. А однажды вдова легендарного вождя Матенге приходила в деревню Ваньиру, чтобы поговорить с людьми о предках, и семьи отмечали этот день, распивая пиво. Вачера притягивала маленькую девочку. Даже несмотря на то что вацунгу запретили знахарке заниматься ее древним ремеслом, она продолжала это делать, ее непослушание заставляло всех людей в клане испытывать перед ней страх и трепет. Мальчик, которого, как ей было известно, звали Дэвид Кабиру, сравнительно недавно начал ходить в школу мемсааб доктори. Его мать отправила его туда узнать о путях белого человека, как он хвастался, чтобы подготовиться к тому дню, когда Дети Мамби смогут снова заявить права на земли кикую и получат их обратно.

Ваньиру заметила, что мать с сыном собираются отправиться в лес. Она слышала, как Вачера говорила с Дэвидом очень серьезным голосом. Маленькая девочка почувствовала, что они хотят заняться чем-то необычайно важным, ее мучило любопытство, и она решила проследить за ними.

Путь был долгим, всю дорогу их сопровождало множество злых духов, чьи золотистые глаза сверкали сквозь заросли. Ваньиру старалась не отставать от них, двигаясь как можно ближе и скрытнее. Ее мысли то и дело возвращались к тому, что ее мама будет волноваться. Но она не могла отказаться от преследования таинственной матери и ее сына.

Неожиданно знахарка вывела сына на поляну, где, к большому удивлению Ваньиру, сидело в молчании множество мужчин. Она узнала нескольких из свой родной деревни. Большинство были одеты в шукасы и покрывала, в руках держали копья, но некоторые были в европейской одежде, потому что работали в миссии. Маленькая девочка наблюдала за ними сквозь ветки кустов.

На собрании не было ни одной женщины, но никто из мужчин не возражал против присутствия знахарки. Напротив, ей освободили место и передали сосуд из тыквы с пивом. Как будто бы она была мужчиной! Так подумала Ваньиру, и ее глаза расширились от удивления.

Постепенно подошло еще несколько мужчин. Они тихо появились из темноты. Нигде не горел огонь, поляна освещалась лишь светом полной луны. Это было время, когда совершались важные дела. Мужчины сидели на земле, на булыжниках, на поваленных стволах деревьев, передавали друг другу пиво из тростника, некоторые жевали листья мираа, чтобы сохранять бодрость, а другие пускали по кругу бутылку колобаха. Ваньиру знала, что представлял собой этот напиток, его очень ценили мужчины племени кикую, потому что это был ликер белых людей, незаконно раздобытый африканцами у хозяев. Поэтому его называли «баром для цветных».

Ваньиру видела, как мужчины сидят здесь с типично африканским терпением. Никто из них не носил часы, и никого не интересовало, сколько прошло времени. Ваньиру не знала, что все они собрались здесь из любопытства: весть о том, что человек по имени Джонстон придет сюда сегодня ночью, передавались из уст в уста. Он собирался поговорить о Центральной ассоциации кикую. Именно по этой причине поляна охранялась мужчинами, которые спрятались вокруг на деревьях. Каждый мужчина, пришедший на собрание, дал священную клятву в том, что сохранит в тайне все, о чем здесь будет говориться, чтобы секретные информаторы правительства не прознали об этом. То, ради чего все собрались здесь этой ночью, считалось незаконным.

Сейчас лишь странный звук, напоминающий ворчание в брюхе у слона, нарушал тишину леса. Поначалу этот звук раздавался далеко, затем стал приближаться и становиться все громче и громче. Некоторые мужчины даже вскочили на ноги, готовые бежать. Но это был тот самый человек – Джонстон; он подъехал к поляне на своем мотоцикле.

Те, кто слышал его выступления раньше, призвали всех к молчанию и представили его как Джонстона Камау. Высокий, крепкого телосложения кикую с сильным голосом и пронзительным взглядом носил, как это заметили все, украшенный орнаментом пояс их племени, который назывался мукуби ва киньята. Он прошел в центр круга.

Мужчины сидели как завороженные, пока он говорил о судьбе коренных африканцев, о необходимости объединения и получения образования. Вачера и ее сын слушали. Слушала и маленькая Ваньиру.

– Согласно старинным законам жизни африканского общества, – говорил Джонстон Камау, – несмотря на все его недостатки, мужчина был мужчиной и имел свои права, свободу изъявлять свою волю и действовать в том направлении, которое больше всего подходило для осуществления его целей и целей его племени. Но теперь африканец – независимо от его положения в жизни – все равно что лошадь: она двигается только в том направлении, которое указывает ей ее наездник… Африканцы могут подняться на более высокий уровень, если будут достаточно свободны, чтобы уметь выразить свои пожелания, чтобы разбираться в экономике, политике, жизни общества и принимать участие в работе правительства своей страны.

Когда он закончил, все молчали. Он оглянулся вокруг, всмотрелся в лица людей, на минуту задержал взгляд на прекрасном лице знахарки в родовом наряде. Затем произнес:

– Мы можем говорить здесь свободно.

Муриго из деревни Ваньиру сказал:

– О чем ты говоришь нам? О том, что мы должны выгнать белых людей с земли кикую?

– Я говорю не о революции, а о равенстве, мой брат. У кого из вас есть чувство, что он такой же, как его белый лорд или хозяин?

Другой человек, Тимоти Минджир, произнес:

– Вацунгу дали нам так много! До того как они пришли сюда, мы жили в грехе и темноте. Теперь у нас есть Иисус. Мы стали современными людьми в глазах всего мира.

Несколько человек согласно закивали головами.

– Но что мы отдали за это? – спросил Джонстон. – Мы отдали им нашу землю, а они дали нам Бога. Разве это честная сделка?

– Бвана хорошо относятся к нам, – сказал Муриго. – Наши дети стали более здоровыми, мой сын учится читать и писать, у моей жены для готовки много масла и сахара. До того как пришли бвана, у нас не было всего этого.

– Но мы были людьми. Можешь ли ты сказать так о себе теперь?

В круге начали переглядываться. Один из стариков поднялся, важно посмотрел на молодого Камау и ушел в темноту, несколько других также вскочили с мест и последовали за ним. Те, кто остался, продолжали с подозрением разглядывать выскочку.

– Нас миллионы, а их только тысячи, – пророкотал Джонстон. – И все же они управляют нами!

– Разве не маленькая кучка стариков управляет всем племенем кикую? – возразил один из мужчин.

Джонстон бросил на него резкий взгляд:

– А тысячи гиен могут управлять миллионами львов? – Он вытащил газету из бокового кармана и помахал ею, как дубинкой. – Читайте! – выкрикнул он. – Читайте собственные слова белого человека. Он признает, что один процент населения нашей страны принимает все законы и что именно этот процент составляют иностранцы, предки которых происходят из других стран.

Вокруг зашумели.

– Они отняли у нас копья и наши боевые барабаны, – продолжал Джонстон. – Они сделали из наших мужчин женщин. А теперь они хотят еще и запретить священное посвящение девушек и вместо этого научить их читать и писать, чтобы сделать из наших женщин мужчин. Вацунгу поставили кикую с ног на голову! Они медленно уничтожают Детей Мамби! А вы, как покорные овечки, целуете руку, которая убивает вас! Проснитесь, сыновья Мамби! Действуйте, пока еще не слишком поздно! Вспомните пословицу, что семья, в которой все говорят: «Я это сделаю», всегда проигрывает той, в которой говорят: «Я это сделала».

Он пересек поляну и остановился возле старика, сидящего на земле. На нем было покрывало, а в руках оружие; на шее висел небольшой металлический предмет.

– Мзии, – обратился к нему Джонстон уважительным тоном, – что означает это украшение, которое ты носишь?

Старик внимательно и с опаской посмотрел на него:

– Ты знаешь, что это. Ты и сам носишь такое же.

– Да! – воскликнул Джонстон. – Это кипанде, знак, который вацунгу заставляют нас носить. Но из-за того, что большинство наших мужчин не носят одежды, в которой есть карманы, как у меня, вам приходится носить свои опознавательные значки на шее, как ошейник для собак!

Слушатели замерли, легкий озноб, казалось, пробрал группу мзии, и их глаза засверкали, как головешки костра. Минуту спустя величавый старик поднялся с земли и сказал тихим и суровым тоном:

– Белый человек пришел и вытащил нас из темноты. Он показал нам весь большой мир, о котором мы ничего не знали. Он принес нам лекарства и Бога, дороги и книги. Он дал нам лучшую жизнь. Этот кипанде, который я ношу, сообщает другим людям, кто я такой. Мне не стыдно носить его. И я не обязан слушать тебя.

Он медленно повернулся спиной и с чувством собственного достоинства удалился сквозь проход между расступившимися перед ним людьми, как будто покидал тронный зал. Остальные старейшины тоже поднялись и ушли вслед за ним. Но молодые остались, и именно к ним обратился Джонстон:

– Прошло уже семь лет после кровавой резни нашего народа из-за ареста Гарри Тхуку в Найроби. Тхуку все еще в тюрьме за свою деятельность вхуру, за свою борьбу за независимость. Сто пятьдесят безоружных мужчин и женщин были расстреляны на улице, как животные. Неужели мы позволим, чтобы это так и продолжалось?

Он осмотрел всех слушателей, заглянул в глаза каждого, используя свой природный магнетизм, и смотрел так долго, пока они не стали отводить глаза.


Дата добавления: 2015-10-16; просмотров: 61 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Часть первая 1919 7 страница | Часть первая 1919 8 страница | Часть первая 1919 9 страница | Часть первая 1919 10 страница | Часть первая 1919 11 страница | Часть вторая 1920 1 страница | Часть вторая 1920 2 страница | Часть вторая 1920 3 страница | Часть вторая 1920 4 страница | Часть третья 1929 1 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Часть третья 1929 2 страница| Часть третья 1929 4 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.026 сек.)