Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Здравствуй, милая жизнь!

Читайте также:
  1. quot;СуперЖизнь!" 30 дней до прекрасной жизни
  2. До свидания, «Динамо»! Здравствуй, «Динамо»!
  3. Здравствуй, давай познакомимся!
  4. Здравствуй, моя дорогая долгожданная дочь! Мы с Ахнессой слишком долго тебя ждали, и вот теперь ты перед нами, теперь мы - полная королевская семья!
  5. Не упусти свой шанс воплотить идею в жизнь!
  6. Раздел III "СУПЕРЖИЗНЬ!" 30-ДНЕВНАЯ ПРОГРАММА

 

У двери палаты тихо плакала дочка Бобышева – миловидная растерянная женщина. Было слышно, как тетя Клаша говорила:

– А ты надейся, девушка! У него рука легкая, животворящая. Он хотя и безбожник, но куда любому попу до него. Поп кадит, а он истинно служит. Думай, девушка, надейся!

«Служить, а не кадить, – вновь радостно и твердо определил для себя Володя. – Как это она верно сказала – тетя Клаша, как удивительно верно!»

За дверью стихло, вошел Николай Евгеньевич, сказал поднявшемуся с места Володе: «Сидите», – и сам сел на другую табуретку. Внимательные, чуть раскосые глаза его всматривались в белое лицо Бобышева, всматривались долго, пристально, спокойно.

– Прекрасного ума человек, – сказал он тихо, – своеобразного, насмешливого, характер чисто русский, приятнейшие часы я с ним проводил. И вообще, надо вам знать, очень у нас много в районе отличных людей. Недавно в городе один мой сокурсник, сейчас доктор и профессор, автор ряда медицинских сочинений на общеизвестные темы, но солиднейший и непререкаемый и по внешности эффектный мужчина, – так вот он у меня осведомился: «Тоскуешь, наверное, Николай, и потихоньку пиво пьешь?» Поразительная штука: сколько лет Советской власти, сколько наворочено, какие мечты исполнились, а нормальный профессор все еще про нас с вами думает на основании когда‑то прочитанной «Палаты № 6» Антона Чехова, что мы непременно тоскуем и пиво пьем. Ну, поехал я вечером к своему сокурснику, удостоился чести быть приглашенным на суаре, как он выразился (заметьте, что и такие слова подпольно, а существуют). И что же? Винтят.

– Как винтят? – не понял Володя.

– Ну, игра есть такая, винт, из умных. Играют страстно, увлеченно, совершенно поглощены своим занятием. И за весь вечер ни одного толкового слова, ни одной мысли. Ах ты, думаю, черт возьми, зачем же я сюда явился, чучело гороховое? Профессор, доктор, автор ряда работ. Недаром, знаете ли, говорится: «Все есть для его славы, только его самого не хватает для нашей». Да почему же он профессор? Нет, думаю, невозможно, ошибаюсь я, не разобрался толком. И заговорил с однокурсником своим о хирургической эндокринологии, так он, представляете себе, вот эдак покровительственно меня похлопал по плечу и сказал: «Мы же отдыхаем нынче, а вот, если угодно, приезжай ко мне в клинику, там с моим ассистентом и побеседуете». Разумеется, ни в какую клинику я не поехал.

Николай Евгеньевич добродушно и тихонько посмеялся, потолковал в коридоре, с бобышевской дочкой и ушел в амбулаторию.

Ночью Володя дежурил по больнице вместе с Ксенией Николаевной Богословской и вместе с ней принимал труднейшие роды. Тоненькая, стройная, с высоко уложенными под докторской шапочкой косами, с бледным румянцем и ласково‑строгим взглядом, совсем молодая, почти студентка на вид, она, работая, непрестанно объясняла Володе, но так, что ему нисколько не казалось, будто с ним разговаривает опытный врач: просто сокурсница, товарка, больше знающая, чем он сам.

Роженица кричала густым, уже замученным голосом, в родилке было жарко, Ксения Николаевна советовала:

– Вы тужьтесь, милая, тужьтесь, рожать – это тяжелая работа, но зато потом славно вам будет увидеть дело труда вашего – дочку или сына...

Говорила она похоже на Николая Евгеньевича, и Володе тоже хотелось научиться так разговаривать.

– Родите вы сына...

– Дочку хочу, – рыдающим голосом сказала будущая мамаша, – мальчишки все хулиганы, соседский Мотька давеча в нашу корову из лука стрельнул...

Она опять закричала, Ксения Николаевна склонилась над ней, ласково утешая, уговаривая. Володя страдал от сочувствия, морщился, потом даже сам немного потужился – и вышла неловкость: старенькая акушерка заметила, усмехнулась:

– И вы тоже, Владимир Афанасьевич? Очень это забавно, все практиканты непременно для помощи сами тужатся. Чудаки вы народ – молодежь!

К рассвету акушерка взяла ребенка за ножки, хлопнула большой красной рукой по ягодицам, послушала крик, посетовала:

– Хулигана родила, будет из лука, а то еще из рогатки пулять.

Володя помогал Ксении Николаевне накладывать швы; клеенки, простыни, тазы – все было в крови, роженица лежала неподвижно, щеки ее и лоб страшно заливала синева. Володя взял пульс – рука была в липком страдальческом поту.

– Давайте начнем переливание! – велела Ксения Николаевна. – Поднимите ампулу чуть выше. Вот так...

Они перелили пятьсот кубических сантиметров. На рассвете сестра принесла аппарат для введения физиологического раствора. Плохо соображая, Володя делал то, что приказывала Ксения Николаевна. «Смерть, – думал он, – смерть! Что же мы еще можем сделать? Почему мы не зовем всех докторов, почему не посылаем за Богословским?»

Позванивало стекло, спокойно распоряжалась тоненькая Ксения Николаевна, – неужели они ничего еще не понимали?

Но не понимал он. И когда совсем рассвело, Володя увидел, что щеки матери порозовели. В открытых глазах женщины еще стоял туман, она ничего толком не соображала, но это была не смерть, не конец, а жизнь, начало...

Где‑то далеко, но пронзительно орали младенцы, уже наступил день, нянечки носили их кормить – пронумерованных мальчиков и девочек; скоро и эта мамаша вложит набухший молоком темный сосок в ротик своего первенца. И забудет, что хотела девочку, станет ласкать сына, петь над ним немудреную материнскую песенку и рассказывать другим, какой он у нее необыкновенно умный... Два чуда свершилось на Володиных глазах нынче ночью: женщина, которая по всем канонам старого акушерства не могла родить и остаться при этом живой, родила и осталась живой, и ребенок, который по тем же канонам не мог родиться живым, был жив. И все это сделали люди, много людей, люди, которые не играли, наверное, в винт, не устраивали «суаре» и не выколачивали научные степени ради того, чтобы жирно есть, мягко спать и ходить веселыми ногами в часы величайших народных бедствий...

Сеченов, Губорев, Федоров, Кадьян, Дьяконов, Лондон, Богомолец, Спасокукоцкий – с трудом Володя представил себе их портреты сейчас. «Почему мы так мало знаем о них?» – с обидой и горечью подумал он. Ведь всю нынешнюю ночь они были тут, они участвовали в сражении, они победили смерть, самое смерть, а про них написано только в учебнике очень мало и очень скучно. «Победители смерти!» – вот как нужно назвать главу про них и про таких, как они.

– Что вы там шепчете? – спросила Ксения Николаевна. – Шепчет и шепчет! Идите поспите.

– До свидания! – сказал он.

– До свидания, Владимир Афанасьевич, – почему‑то с улыбкой ответила она.

Сестра держала полотенце, Ксения Николаевна мыла руки. Володя все стоял.

Он не мог так уйти. Слишком длинной была эта ночь, очень многое понял он в эти часы, огромное чувство благодарности переполняло его.

– Было очень плохо? – спросил он, кивнув на родилку.

– Сложно.

– Очень сложно?

Ксения Николаевна слабо улыбнулась:

– Пожалуй, да.

– А теперь?

– Вы же сами видите...

Давно пора было ему уходить. Зачем он здесь торчал? Ведь ему уже сказали «до свидания»! Черт, дурак, зачем он не убирается...

– Пожалуйста, если я могу быть вам полезен, зовите меня, – угрюмо, стесняясь самого себя, попросил Володя.

Она кивнула. Ему хотелось поцеловать ее руку, такую, казалось, слабенькую, в голубых венках, такую тоненькую, такую прекрасную руку. Но он, разумеется, не посмел. И, пятясь, длиннорукий, длинноногий, в старых, разбитых сандалиях, пошел к двери. А на крыльце остановился и замер: в больничном саду уже разливались‑пели птицы, уже просохла роса, но еще по‑ночному крепко и сильно пахли цветы. И огромный, толстый, добродушно гудящий шмель ударился о Володину щеку и полетел дальше по своим шмелиным неотложным делам.

«Жизнь! – чувствуя, что у него перехватывает горло, подумал Володя. – Милая, трудная, настоящая жизнь! Здравствуй! Видишь, я тебе помогаю, жизнь! Я еще очень мало умею, я еще пока только на посылках у тебя, но я буду, непременно буду таким, как они. И ты зауважаешь меня, милая жизнь!»

Он еще навестил Бобышева в это утро. Старик взглянул на молодого бледного доктора недоуменно и пожаловался на боли. Володя посчитал пульс, вздохнул. Боли! Какое смешное слово! Ведь ты жив, милый старый Бобышев. Ты же жив и, по всей вероятности, долго еще будешь жить. А привезли тебя в больницу почти мертвым.

Но Бобышев не понимал ничего этого. И не удивительно: он ведь не знал, из‑за какого порога вытащили его здешние доктора. Теперь ему бы по больно, и он сердился. И смешно было бы уговаривать его радоваться жизни.

Полдня Володя проспал. В доме старухи Дауне все ходили на цыпочках.

– Ты‑ш‑ш! – шипела старуха Дауне. – Т‑шш‑ш, проклятые шерти! Токтор спит. Кокта я фозьму скалку, то я фас фсех упью и токтор не путет фас лечить. Т‑ш! Цезарь, прось сфою тутку!

«Дудку, – догадался сквозь дремоту Володя. – Цезарь играет на дудке. Вот оно что!»

 


Дата добавления: 2015-09-06; просмотров: 115 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Глава шестая | Мы, красные солдаты... | Глава седьмая | Сам профессор Жовтяк | Иван Дмитриевич | У нас разные дороги | Я – пью! | Ночной разговор | Фиоретуры | Сибирская язва |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Глава девятая| В чем же счастье?

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.008 сек.)