Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Почему Запад не любит ни Молотова, ни Риббентропа 3 страница

Читайте также:
  1. Contents 1 страница
  2. Contents 10 страница
  3. Contents 11 страница
  4. Contents 12 страница
  5. Contents 13 страница
  6. Contents 14 страница
  7. Contents 15 страница

И еще. Если предположить, что все же не германские спецслужбы замешаны в том деле, то именно 8 мая – день подписания капитуляции Германии – был первым днем, когда союзные спецслужбы могли беспрепятственно проникнуть уже куда угодно и ликвидировать Гришпана. Но зачем им его убивать? Ответ прост: парень – нежелательный свидетель того, как Запад сознательно провоцировал нацистов совершать преступления против евреев, чтобы придать своей будущей войне с Германией характер благородной человеколюбивой миссии. В версию организации этой истории британской и французской разведками замечательно укладывается и «неправильное» переливание крови (больница-то французская!), и затягивание следствия, и откладывание суда (чтобы Гришпан чего-нибудь лишнего не сказал). Но это лишь версия. Возможно, кто-то из будущих историков сумеет пролить свет на темную историю, происшедшую в Париже.

Мы же, однако, вернемся к германо-польской дружбе. Такие «мелочи», как Збощинский инцидент, не могли нарушить добрососедских отношений между странами. Для Гитлера, готовившегося (пока еще) к выполнению своих обязательств перед Западом, в отношениях с Варшавой важны были два момента: возвращение рейху потерянных территорий, переданных Польше после Первой мировой войны, и военная поддержка польской армии, когда он ударит по СССР. Поскольку для Гитлера особенно существенным было второе, о первом он высказывался мягко и весьма дипломатично. Впоследствии, когда историки будут тщательно демонизировать Адольфа Гитлера, постоянной присказкой станут слова о его агрессивности и вероломстве. И это совершенно справедливо: таким и будет глава нацистской Германии по отношению к России. С Польшей же Гитлер был джентльменом – до тех пор, пока сами поляки резко и нагло не испортили отношения с рейхом, повинуясь команде из Лондона.

С такой оценкой событий согласен уже цитированный нами польский профессор истории Павел Вечоркевич: «24 октября 1938 г. Германия в ходе переговоров Липского[413] и Риббентропа представила Польше свои требования, которые я бы назвал скорее пакетом предложений, поскольку изначально они не были выдвинуты в ультимативном тоне. У них была цель крепко связать Польшу с политикой рейха. Принимая их, Речь Посполитая не понесла бы никакого значительного ущерба. Гданьск не был тогда польским городом, а автострада через коридор была, о чем мало кто помнит, идеей нашей дипломатии, которая появилась в 30-х годах в качестве попытки нормализовать польско-германские отношения. Взамен за эти уступки Польше предложили пролонгацию пакта о ненападении и присоединения к Антикоминтерновскому пакту практически»[414].

Германское руководство, имея в виду совместный с поляками поход против нашей страны, предложило мирное и цивилизованное решение территориальной проблемы. Немцы хотели провести на спорных территориях референдум, который решил бы все проблемы. В случае, если жители так называемого «коридора» решили бы вернуться к Германии, Польша получала экстерриториальную железную дорогу на его территории и автостраду для сохранения своего выхода к Балтийскому морю. Если «коридор» оставался у поляков, то такой путь сообщения получала Германия. Вернуть Данциг Гитлер просил поляков не задаром. Он был готов гарантировать новые границы Польши, пролонгировать германо-польский договор о ненападении и гарантировать полякам особые права в забираемом у них Данциге[415]. А потерянные территории полякам с лихвой компенсировала бы часть Советской Украины. Предложения были достаточно щедрыми, но Польша от них отказалась, что и вызывает у сегодняшних польских историков грусть.

Данциг (Гданьск) был объявлен вольным городом. Статус «вольного города» использовался в дипломатической практике для временного «замораживания» территориальных споров между государствами. Таким образом победители в Первой мировой войне решили избежать польско-германской войны. Статус германского города Данцига стал своеобразной моральной компенсацией Германии за ущерб от потери связи основной части страны с Восточной Пруссией, которая была отрезана новообразованной Польшей. Город с населением 407 тыс. человек стал суверенным государством, находившимся под управлением Лиги Наций. На деле же Данциг пользовался большой автономией и фактически стал своеобразным анклавом Германии, почти полностью населенным этническими немцами, а не поляками. Даже денежной единицей в Данциге стал не польский злотый, а «местная» марка, равная 100 пфеннигам. Государство Польша имело в Данциге своего комиссара, на которого возлагалось управление всеми польскими делами в Данциге и прилегающих к нему территориях; оказание покровительства польским гражданам в Данциге; наблюдение за уважением прав польских граждан вольного города; поддержание регулярной связи между Польской республикой и верховным комиссаром Лиги Наций.

Множество польских документов той поры говорят нам о желании поляков прихватить как можно больше украинской земли. Например, пан Я. Каршо-Седлевский, назначенный послом Польши в Иране, сказал в беседе с германским дипломатом: «Политическая перспектива для европейского Востока ясна. Через несколько лет Германия будет воевать с Советским Союзом… Для Польши лучше до конфликта совершенно определенно встать на сторону Германии, так как территориальные интересы Польши на западе и политические цели Польши на востоке, прежде всего в Украине, могут быть обеспечены лишь путем заранее достигнутого польско-германского соглашения»[416].

Поскольку Гитлер пока еще действовал в соответствии со сценарием подготовки агрессии в сторону СССР, руководители Польши были предупредительны и доброжелательны. В январе 1939 года во время визита Риббентропа в Варшаву польский и германский министры обменялись речами, в которых констатировали «окончательное установление добрососедских отношений обеих стран». Выступая в Берлине 30 января 1939 года, сам Гитлер сказал, что германо-польская дружба в тревожные месяцы раздела Чехословакии являлась «решающим фактором политической жизни Европы» и что польско-германское соглашение[417] имеет «важнейшее значение для сохранения мира в Европе».

Если провести аналогию с бальными танцами, то кавалер-Германия все крепче прижимал к себе в конце 1938 – начале 1939 года партнершу-Польшу. Как и полагается приличной девушке, пани немного ломалась, своего согласия сразу не давала, но всячески демонстрировала, что кавалер ее вполне устраивает. И вдруг Варшава в грубой форме немецкого кавалера оттолкнула, да еще вдобавок дала ему пощечину. Почему же так получилось? Почему теплые отношения между гитлеровской Германией и «панской» Польшей закончились военным конфликтом?

Отношения между Польшей и Германией после прихода нацистов к власти действительно были весьма теплыми. Но за всеми внешнеполитическими решениями Варшавы стояли лондонские и парижские дипломаты. А поэтому степень расположенности поляков к хорошим отношениям с немцами определялась очень далеко от польских границ.

Когда же поляки изменили свое отношение к немецким предложениям? Ответ историков однозначен: 21 марта 1939 года. Именно в этот день немцы якобы предъявили Польше ультиматум: немедленно передать Германии Данциг и «коридор»[418]. Это ложь. Ничего нового немцы в этот день полякам не предлагали – они ждали ответа на свои старые и весьма мягкие предложения. Ответ на них должен был дать министр иностранных дел Польши по фамилии Бек, которого в этот день ждали в Берлине. Но напрасно. Вместо министра появился польский посол Липский. У главы немецкого МИДа фон Риббентропа к польскому посланнику было два заявления-вопроса: Германия ожидает согласия Варшавы на свои предложения – это первое. И второе – почему министр иностранных дел Польши Бек (у которого был запланирован визит в германскую столицу для окончательного принятия немецкого плана) прилетел в этот день не в Берлин, а в. Лондон[419]?

Польский посол на вопросы не ответил. А мы ответим. Как только Гитлер позволил себе наглость поступить со словаками и украинцами не так, как был должен, тут же изменился тон британской политики. А вслед за ней меняют тональность и «независимые» польские паны. В этот день, 21 марта 1939 года, Англия «вдруг» предложила СССР и Франции выступить с декларацией о немедленных консультациях по вопросу, как остановить «дальнейшую агрессию в Европе». В этот же день руководители западных стран в срочном порядке собрались в Лондоне, чтобы решить, что же делать с вышедшим из-под контроля Гитлером. Туда полетел и глава МИДа «независимой» Польши. Слетал он не зря. Полякам быстро объяснили новую «линию партии». Теперь вместо всемерного потакания немцам с ними надо было стать максимально жесткими. Ну а чтобы Польша не боялась в таком тоне разговаривать с Германией, Англия вдруг, без всякой просьбы с польской стороны, дала ей гарантии военной защиты[420].

Прошло пять дней, и 26 марта 1939 года польский посол Липский вручил Риббентропу меморандум польского правительства, «в котором в бесцеремонной форме отклонялись германские предложения относительно возвращения Данцига»[421]. Сам же Липский окончательно расставил точки над «i», заявив: «Любое дальнейшее преследование цели осуществления этих германских планов, а особенно касающихся возвращения Данцига рейху, означает войну с Польшей»[422].

Налицо было полное изменение позиции польской дипломатии. Нерушимую польско-германскую дружбу словно корова языком слизнула. И самое главное – Гитлеру ясно давали понять, что переговоров с ним Польша вести больше не будет и что она вполне готова отстаивать свою позицию с оружием в руках. А чтобы Берлин в этом не сомневался, со стороны поляков последовал ряд недвусмысленно враждебных действий: большинство сотрудников польского посольства в Берлине и членов колонии отправили в Польшу своих жен и детей; польские студенты, находившиеся в германской столице, вернулись на родину, а польские консулы получили приказ сжечь секретные бумаги и архивы. Кроме того, 23 марта в Польше была объявлена частичная мобилизация в армию[423]. А на следующий день после вручения немцам «бесцеремонного» меморандума, 27 марта 1939 года, польский президент издал декрет о дополнительном ассигновании 1,2 млрд злотых на оборону.

Все это совершала страна, с которой Германия имела договор о ненападении! Та самая Польша, всего месяц (да что месяц – неделю!) назад считавшаяся главным соратником фюрера в будущем походе на Восток. Однако стоило Гитлеру этот самый поход отложить, как в Польше в ответ объявили частичную мобилизацию. А это жест, непосредственно ведущий к войне! Важно отметить, что при этом позиция Германии никакой угрозы для поляков не представляла. Со стороны рейха не было мобилизации, не звучали в адрес Варшавы никакие угрозы. У немцев не было даже военного плана нападения на Польшу! Даже самые вдохновенные обличители гитлеровской агрессивности вынуждены признать, что самый первый план удара по польской территории Гитлер отдал приказ разработать только 1 апреля 1939 года [424]. А в общих чертах план был готов только к середине апреля 1939 года[425].

Почему же глава нацистской Германии решил развязать первую в своей политической карьере войну? Да потому что ему стало абсолютно ясно, что Польшу, которой руководили из Лондона и которая послушно следовала всем указаниям англичан, в своем тылу оставлять нельзя. Та самая польская «пробка», которая закупоривала дорогу на Восток, теперь оборачивалась ножом, приставленным к горлу Германии. Если многолетняя дружба была так легко, за один день (!) принесена поляками в жертву по первому свистку из Лондона, то верить полякам действительно было нельзя. Не воевать Гитлер не мог, но не потому, что был маньяком-агрессором, а потому, что его экономика была крайне милитаризована. Именно теперь ему нужно было определиться с направлением своего дальнейшего движения. Но куда бы он ни двинулся – на Запад или на Восток, Польша могла в любой момент, который в британской столице сочтут удобным, нанести удар по Германии. При этом нам важно понять, что поляки действовали вопреки собственным интересам. Ведь, разговаривая с Гитлером в грубой форме, они провоцировали его на конфликт и ничего при этом не выигрывали.

31 марта 1939 года, через 16 дней после того, как Гитлер вошел в Прагу, британская политика, до сей поры «не замечавшая» агрессивности Германии, сдавшая Гитлеру Австрию и Чехословакию, безропотно отдавшая ему Саарскую и Рейнскую области, была готова с ним воевать. В этот день английский премьер Чемберлен выступил с официальным заявлением, что «в случае любой акции, которая будет явно угрожать независимости Польши и которой польское правительство соответственно сочтет необходимым оказать сопротивление», Великобритания окажет Варшаве поддержку[426].

Больше всего такому повороту дел удивились… сами поляки. Англия всегда в своей истории уклонялась от принятия на себя конкретных обязательств, а тут сделала это, когда ее никто и не просил. О таком крутом повороте английской внешней политики Уинстон Черчилль сказал: «…Теперь две западные демократии, наконец, заявили о готовности поставить свою жизнь на карту из-за территориальной целостности Польши. В истории, которая, как говорят, в основном представляет собой список преступлений, безумств и несчастий человечества, после самых тщательных поисков мы вряд ли найдем что-либо подобное такому внезапному и полному отказу от проводившейся пять или шесть лет политики благодушного умиротворения и ее превращению почти мгновенно в готовность пойти на явно неизбежную войну в гораздо худших условиях и в самых больших масштабах»[427].

Лучше и не скажешь. Только одного Черчилль не договаривает: воевать с Германией Лондон и Париж отнюдь не собирались. В результате небывалого политического давления Гитлер просто обязан был, по мнению руководителей Англии и Франции, вновь позволить «надеть на себя ошейник» и стать «цепным псом» западных правительств.

Еще через неделю заявление Чемберлена превратилось в польско-британский договор. Автор далек от мысли обелять нацистских агрессоров. И уж совсем у меня нет желания выгораживать тех, кто убил десятки миллионов моих соотечественников, и представлять их жертвами обстоятельств. Но крайне важно понять ту цепь различных событий, что в итоге привела нашу страну к самой страшной в ее истории ночи – ночи с 21 на 22 июня 1941 года. А потому будем говорить правду, даже если она кому-то может и не понравиться.

Не Германия, а Польша и Англия нарушали заключенные договоры! Польша нарушила германо-польский договор, объявив мобилизацию, и нарушила его еще раз, приняв английские гарантии своей безопасности. Договор Польши и Германии исключал конфликт между двумя странами, а после подписания договора с англичанами поляки были обязаны воевать против немцев в случае начала англогерманской войны. Кроме того, заключение договора с Варшавой и выдача гарантий противоречили и британо-германскому договору – той самой «страховочке», которой размахивал британский глава Чемберлен, возвращаясь их Мюнхена. В этом дополнительном соглашении к Мюнхенскому договору, как мы помним, говорилось, что ни Германия, ни Англия не могут брать на себя никаких политических обязательств без предварительной консультации друг с другом. А Британия обязывалась объявить войну немцам в случае начала их конфликта с Польшей!

Одним махом европейские дипломаты нарушили договоры своих стран с Германией и тем самым продемонстрировали Гитлеру необходимую (как им казалось) для его усмирения жесткость, а нам – иллюзорность любых дипломатических усилий. Ведь при первом изменении политической конъюнктуры вся система договоров, даже не отменяясь, отправлялась коту под хвост с легкостью неимоверной. Точно так же потом будет поступать и Гитлер, но важно понимать, что он отнюдь не был первооткрывателем в этой области. Пикантность ситуации усугублялась тем, что воевать с немцами англичане теперь были готовы не только из-за поляков. Англия дала гарантии безопасности не только Польше, но и Румынии[428]. Вместе с английскими коллегами такие же гарантии дали и французы. А это значило, что Британия и Франция блокировали внешнеполитическую активность немцев на всех направлениях. Без разрешения из Лондона, не рискуя начать войну с Англией, Германия не могла двинуться никуда. Кроме, разумеется, того направления, в котором движение германской армии будет приемлемым для лондонских джентльменов.

Однако жесткий нажим на Гитлера дал обратный результат. В своей знаменитой речи 28 апреля 1939 года фюрер разорвал польско-германский пакт о ненападении и англо-германское морское соглашение. Но сделал это не потому, что «хотел захватить весь мир», а потому, что поляки и англичане фактически уже разорвали эти договоры с Германией (хоть и негласно), заключив друг с другом соглашение.

Вместо того чтобы вновь войти под британскую «опеку», Гитлер бросал своим «патронам» вызов. А Польшу, непредсказуемую и враждебную, решил ликвидировать. Никаких планов дальнейших ударов у Гитлера на тот момент не было. Не было никакого пошагового плана захвата «мирового господства». Не было плана нападения на СССР. Не написали германские штабисты плана разгрома Англии и Франции. У немцев вообще не было никаких агрессивных планов в тот момент, кроме плана «Вайс» – удара по Польше. Германия начинала польскую кампанию, не имея готовых планов операций на Западном фронте[429]. «Гениальный» фюрер плыл по течению и просто реагировал на меняющуюся международную обстановку. Выскажу еще более «крамольную» мысль: вся Вторая мировая война со стороны Германии – это вообще одна большая импровизация!

Какие цели преследовали западные страны, убеждая Польшу занять жесткую позицию в отношении Германии? Провоцирование германо-советского конфликта. По их замыслам, он начался бы при любом поведении Гитлера. Если фюрер испугается войны с Западом и сам нападет на Сталина – хорошо. Если не испугается и нападет на Польшу – тоже хорошо. Понимая, зачем растили гитлеровский рейх, СССР вряд ли стал бы спокойно смотреть, как германская армия выходит на его границы. Самым разумным выходом в ситуации польско-германской войны для Сталина было бы ввести войска на польскую территорию и не допустить немецкую армию в непосредственную близость к нашей границе.

Таким образом, польско-германский конфликт легко перерастал в войну СССР и Германии, ради которой, собственно говоря, и затевался западными руководителями весь сыр-бор. Это понимали англичане и французы, это понимали немцы, это понимали руководители Советского Союза. Исходя из этого понимания задачи дипломатов разных стран были диаметрально противоположными. Именно в борьбе дипломатов и разведчиков и пройдут следующие 6 месяцев 1939 года – время до начала нападения Германии на Польшу.

Какие же задачи решали дипломаты разных стран?

• Основной задачей Гитлера была нейтрализация угрозы вступления в войну СССР. Надеясь, что Англия и Франция вновь предадут своего союзника – Польшу, фюрер предполагал ликвидировать польскую угрозу без опасений столкнуться с русскими. А далее можно было вновь садиться за стол переговоров с англичанами, но теперь уже жестко требуя равного отношения к себе.

• Основной задачей Сталина была точно такая же нейтрализация опасности германского нападения на СССР. Если для этого нужно было пожертвовать Польшей, то так и стоило поступить. Какие «угрызения совести» он мог при этом испытывать? Польша для СССР была самым настоящим врагом, который вот-вот замаршировал бы с Гитлером рука об руку на Москву. И теперь появлялся уникальный шанс руками одного агрессора ликвидировать другого. Зачем от этого отказываться?

Был, правда, у Сталина и другой вариант поведения: заключив договор с Францией, Польшей и Англией, вместе с ними громить агрессора в случае возникновения войны. Но мы же понимаем, что лидеры «западных демократий» такой договор никогда бы не заключили. В реальности так и произошло. Даже когда неизбежность германского нападения была уже очевидна, Польша, послушно следовавшая советам из Лондона, отказалась заключить с СССР союзный договор. Следовательно, никакого варианта, кроме договора с Гитлером, у Сталина не оставалось.

• Основной задачей английской и французской дипломатии по-прежнему было натравливание Германии на Россию. В свете нового поведения фюрера в этом плане была сделана небольшая коррекция, никоим образом не менявшая его сути. Было решено спровоцировать Гитлера напасть на Польшу и таким образом автоматически начать советско-германский конфликт. Но ведь Гитлер не был идиотом, хорошо помнил Первую мировую войну и напасть на Польшу, имея в перспективе борьбу на два фронта (с СССР – с одной стороны и Англией, Францией – с другой), никогда бы не решился. Для того чтобы он совершил такой шаг, было необходимо уверить его в том, что ни Лондон, ни Париж за поляков не вступятся. При этом сами англичане и французы должны были остаться в стороне от войны и в соответствии со старыми планами вступить в нее, когда русские и немцы как следуют обескровят друг друга.

Теперь, понимая цели всех участников политической игры, мы сможем правильно оценить их поступки. 16 апреля 1939 года Сталин сделал попытку предложить европейцам коллективно остановить Гитлера. Глава советского МИДа нарком Литвинов заявил британскому послу о готовности заключить тройственный пакт о взаимопомощи между Великобританией, Францией и Советским Союзом[430].Это были очень конкретные предложения, и именно поэтому они фактически остались без ответа. Советский Союз считал необходимым указать конкретные твердые взаимные обязательства, которые будут нести подписавшие договор страны. Вместо этого Англия предложила СССР просто заявить о поддержке своих западных соседей в случае нападения на них[431]. Когда же Литвинов предложил дать гарантии безопасности и независимости Эстонии, Литвы и Латвии, никакого внятного ответа из Лондона не прозвучало[432]. Почему? Мы же помним, что территория Прибалтики нужна была для оперативного развертывания армии, готовившейся напасть на Россию-СССР. Если дать гарантии, как же Гитлер сможет оккупировать эти территории? А если не сможет, то как же ему развернуть армию и нападать? Поэтому британские дипломаты и играют в молчанку.

Истекал апрель – пожалуй, последний месяц, когда будущую войну еще можно было остановить. 30 апреля 1939 года Гитлер по неофициальным каналам сделал последнюю попытку найти общий язык со своими бывшими английскими «друзьями», предупредив их, что в противном случае ему придется договариваться с Кремлем. Однако англичане не верили в принципиальную возможность заключения договора между нацистами и большевиками. Недаром же они старались привести к власти в Германии наиболее непримиримо настроенный к коммунизму режим.

Тактика английской, а вместе с ней и французской дипломатии была простой. Главная задача – тянуть переговоры с СССР, не заключая никаких соглашений, создавая у Сталина уверенность, что договор Советского Союза с западными демократиями будет вот-вот заключен. Это одна сторона британской дипломатической игры. С другой стороны, необходимо было заставить Гитлера действительно напасть на Польшу. Складывалась великолепная ситуация: Англия и Франция еще никаких обязательств не имеют, а Гитлер уже непосредственно у границ СССР. Потом остается только подтолкнуть одну из сторон, чтобы она совершила враждебный шаг первой, – и вот, русско-германская война уже началась.

Из 75 дней, на протяжении которых происходил «обмен мнениями» советских и западных дипломатов, СССР для подготовки ответов понадобилось 16 дней; остальные 59 дней ушли на задержки и проволочки со стороны западных держав. По любым элементарным вопросам, которые при наличии доброй воли и искренних намерений Англии и Франции легко могли быть разрешены, англичане и французы нагромождали искусственные трудности. И тянули, тянули время[433].

А как же Польша? А ее ждала участь Чехословакии и Австрии. Поляков приходилось принести в жертву политической целесообразности. Лондон спровоцировал поляков разорвать «дружбу» с Германией, а далее главной задачей было поддерживать нужный накал польско-германского кризиса. Польше обещать поддержку и помощь, а на деле ничего не предпринимать. Возникает резонный вопрос: а как же польско-британский договор? Разве в нем не было написано, что Англия вступит в войну, если Гитлер нападет на Польшу? Написано-то было, но есть в арсенале дипломатии такое хитрое слово – ратификация. Это когда дипломаты хотят что-то сделать, но ответственность за «это» нести пока еще не собираются. И вот уже англичане начинают «тянуть» с ратификацией польско-английского договора! Подписанный 6 апреля 1939 года, на деле польско-английский договор войдет в силу (то есть будет ратифицирован) только 25 августа[434]. Случись польско-германский конфликт раньше – и англичане ничего Варшаве не должны.

Доверчивые поляки готовы обсудить конкретные моменты будущего разгрома немецкой армии. 23–24 мая 1939 года в Варшаву прибывает английская делегация во главе с генералом Кляйтоном. Происходят переговоры, совещания, встречи. Конкретики – никакой. Англичане стараются брать на себя как можно меньше обязательств. Так до начала войны ничего конкретного и не будет записано. Только Англия окажет Польше помощь, а как, где и когда, ни в одном документе не будет зафиксировано. Точно так же поступают и французы. Поляков откровенно водят за нос, а они, как и чехи в свое время, просто не могут поверить, что готовится колоссальное предательство их страны. 19 мая 1939 года в Париже польско-французское соглашение парафировано генералами Гамеленом и Каспшицким[435]. По этому соглашению французские военно-воздушные силы должны были нанести удар по Германии сразу же после начала войны, а сухопутная армия – на 15-й день после начала мобилизации[436].

Вроде все четко и ясно. Да, но именно поэтому не годится. Французское правительство, сославшись на отсутствие политического соглашения между Польшей и Францией, позже отказалось утвердить это военное соглашение. А потом под разными предлогами переговоры так и не возобновились вплоть до нападения Германии на Польшу. Только 4 сентября 1939 года, когда уже шли боевые действия, было подписано франко-польское соглашение. В результате англичане и французы выгадали для себя важное преимущество: самим решать, как помогать Польше. И они ей помогали, вернее сказать, никак не помогали. Эта помощь войдет в историю под многозначительным названием «странной войны», и о ней мы поговорим чуть позже.

Вероятность честной игры со стороны англичан и французов Сталин совершенно справедливо оценивал как практически нулевую. Отсюда он делал для себя важный вывод: необходимо попытаться договориться с Гитлером. 3 мая 1939 года нарком иностранных дел СССР Литвинов был снят со своего поста и заменен Молотовым. Это был, безусловно, сигнал Берлину со стороны Москвы. И дело не в том, что бывший глава советского МИДа был евреем, а новый – русским. Чтобы понять сталинскую рокировку, надо приглядеться к биографии товарища Литвинова. Тогда все станет ясно…

Максим Максимович Литвинов (Меер-Генох Моисеевич Филькенштейн, он же Макс Валлах) был отнюдь не рядовым большевиком. Член РСДРП с 1898 года, он специализировался на закупках и поставках в Россию вооружения. Не будет преувеличением сказать, что торговля оружием – область весьма специфическая, требующая знакомств в весьма деликатных сферах, связанных со спецслужбами различных стран. Изучая деятельность товарища Литвинова, можно заметить примечательную закономерность: вся его революционная борьба удивительным образом была связана с Великобританией. Начнем с самого малого: этот «борец за счастье всех трудящихся» был женат на англичанке, которая до конца своей жизни, то есть даже когда ее супруг возглавлял МИД Советского Союза, оставалась британской подданной[437]!

Именно из Лондона летом 1905 года направился в Россию набитый оружием английский пароход «Джон Графтон», который лишь по счастливой случайности (сел на мель) не доставил весь свой страшный груз по назначению. Сколько таких «пароходов» до места назначения доплыли, точно не знает никто. Зато достоверно известно, что отправлял их товарищ Литвинов.

После окончания первой русской революции он опять оказался в эмиграции. В 1908 году во Франции Максим Максимович был арестован по делу о вооруженном ограблении кареты казначейства. Но если вы подумаете, что доведенный до отчаяния голодный эмигрант набросился на парижских инкассаторов, то глубоко ошибетесь. Товарищ Валлах от голода и отсутствия денежных знаков отнюдь не страдал. Забрали нашего героя совсем по другому случаю – в связи с ограблением в Тифлисе, совершенным известным большевистским экспроприатором Камо. Ленинцы пытались разменять украденные 500-рублевые банкноты, но их номера царские власти сообщили во все европейские банки. С такой банкнотой и прихватила французская полиция будущего главу советского МИДа.

Российская купюра в 500 рублей представляла собой солидный кусок бумаги – 13 x 28 см. Бумажников такого размера не существовало, поэтому эти купюры обычно носили в портфеле. В правом нижнем углу светло-зеленой банкноты стояли «злосчастные» серия и порядковый номер: две алые буквы и шесть цифр. Эти же алые цифры повторялись под разукрашенным обозначением номинала – 500 – на белом поле. Когда это поле подносили к свету, на нем за цифрами проступал водяной знак: большой, детально прорисованный портрет Петра I. Как результат такой тщательной защиты и сложилась обидная для большевиков ситуация, когда умопомрачительную сумму – 340 тысяч рублей, захваченную такими неудобными купюрами, было никак не разменять.


Дата добавления: 2015-08-21; просмотров: 48 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Да потому, что в Германии постоянно происходили выборы! | Поступками государственных мужей движут интересы их стран, а не идеологические штампы. | Что это значит? | Германии доверили провести летние Олимпийские игры 1936 года. | Зачем Лондон и Париж подарили Гитлеру Вену и Прагу | Раз уж у Гитлера и Муссолини хватило ума ввязаться в испанские дела, грех было не использовать возможность намять им бока чужими руками, да еще и получая за это деньги! | Это сделали те, кто вопреки своему союзному долгу не помогли Чехословакии, а наоборот, сделали все, чтобы она капитулировала. | Это были не просто территории – это был повод. | Таким образом, Британия и Франция до середины дня 23 марта не знали, что Словакия не войдет в состав Третьего рейха. | Почему Запад не любит ни Молотова, ни Риббентропа 1 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Почему Запад не любит ни Молотова, ни Риббентропа 2 страница| Почему Запад не любит ни Молотова, ни Риббентропа 4 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.013 сек.)