Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

VII. Ангел Азраил 7 страница

Читайте также:
  1. Castle of Indolence. 1 страница
  2. Castle of Indolence. 2 страница
  3. Castle of Indolence. 3 страница
  4. Castle of Indolence. 4 страница
  5. Castle of Indolence. 5 страница
  6. Castle of Indolence. 6 страница
  7. Castle of Indolence. 7 страница

— Простите меня, Сетджи, — молвил он, — но можно ли мне, как вы когда-то предлагали, поехать на Вашем автомобиле?

Не желающий полностью отказываться от проекта, ради которого умерла его жена, неспособной более поддерживать в себе абсолютную веру, которой требовало предприятие, Мухаммед-дин вступил в фургон скептицизма.

— Мой первый обращённый[1336], — обрадовался Мирза Саид.

 

*

На четвёртую неделю отступничество сарпанча Мухаммед-дина возымело эффект. Он расположился на заднем сиденье мерседеса, как будто это он был заминдаром, а Мирза Саид — шофёром, и постепенно кожаная обивка и кондиционер и бар для виски с содовой и электрически управляемые зеркальные окна научили его высокомерию; он задрал нос и придал своему лицу надменное выражение человека, который может видеть, не будучи увиденным. Мирза Саид в водительском кресле ощущал, как его глаза и нос наполняются пылью, залетающей через отверстие, где полагается находиться ветровому стеклу, но, несмотря на этот дискомфорт, он чувствовал себя куда лучше, чем прежде. Теперь, в конце каждого дня, группа паломников собиралась вокруг сверкающего звездой мерседеса[1337], и Мирза Саид говорил с ними и выяснял их настроения, пока они созерцали сарпанча Мухаммед-дина, поднимающего и опускающего зеркальные стёкла заднего окна так, чтобы они видели попеременно его черты и свои собственные. Присутствие сарпанча в мерседесе придавало новую силу словам Мирзы Саида.

Айша не пыталась отозвать крестьян, и пока её доверие было оправдано; не случилось ни одного нового дезертирства в лагерь неверных. Но Мирза Саид видел её многочисленные взгляды, бросаемые в его направлении, и, была она провидицей или нет, он мог поставить хорошие деньги на то, что это были злые взгляды молоденькой девчонки, более не уверенной в надёжности своего пути.

Потом она исчезла.

Она ушла во время полуденной сиесты и не появлялась в течение полутора дней, вызвав столпотворение среди паломников: она всегда знала, как подхлестнуть чувства аудитории, предположил Саид; затем она вернулась к ним сквозь омрачённый пылью пейзаж, и на сей раз в её серебряных волосах сверкали прожилки золота[1338], и брови её тоже стали золотыми. Она подозвала крестьян и сказала им, что архангел разгневан оттого, что людей Титлипура переполняют сомнения всего лишь из-за вознесения мученика в Рай. Она предупредила, что он серьёзно подумывал аннулировать своё предложение о разделении вод, «чтобы всё, что вы получили в Аравийском море — это морская ванна, а потом обратно, к вашим пустынным картофельным полям, на которые никогда больше не упадёт ни капли дождя».

Крестьяне были потрясены.

— Нет, этого не должно случиться, — умоляли они. — Бибиджи, простите нас.

Это был первый раз, когда они использовали имя прежней святой, чтобы назвать девочку, ведущую их с абсолютизмом, начавшим пугать их настолько же, насколько и впечатлял. После её речи сарпанч и Мирза Саид были оставлены в фургоне одни. «Второй раунд за архангелом»[1339], — подумал Мирза Саид.

 

*

На пятую неделю здоровье большинства старших паломников резко ухудшилось, запасы продовольствия сильно истощились, вода была труднодоступна, и детские слёзные каналы были сухи. Стаи стервятников кружили неподалёку.

Поскольку пилигримы оставили позади сельскохозяйственные области и ступили в более густо заселённые районы, степень преследований возросла. Автобусы дальнего следования и фуры нередко отказывались сворачивать, и ходокам приходилось отпрыгивать с пути, крича и падая друг на друга. Велосипедисты, семья из шести человек на мотоциклах Радждут, мелкие владельцы магазинов швыряли проклятия.

— Психи! Деревенщины! Муслимы[1340]!

Часто им приходилось двигаться всю ночь, потому что власти того или иного городка не желали, чтобы эта шушера спала на их тротуарах. Многочисленные смерти стали неизбежны.

Затем вол обращённого, Османа, упал на колени среди велосипедов и верблюжьих экскрементов небольшого безымянного города.

— Вставай, идиот, — в бессилии вскричал Осман. — Что ты собираешься сделать: умереть прямо перед фруктовыми палатками незнакомцев?

Вол кивнул дважды — да — и испустил дух.

Бабочки покрыли труп, принимая цвет его серой шкуры, конусов на рогах и колокольчиков. Безутешный Осман подбежал к Айше (надевшей грязное сари в качестве уступки напускной скромности города, несмотря на то, что была она «не в полнейшей наготе»[1341], но облака бабочек по-прежнему укутывали её своей славой).

— Волы попадают на Небеса? — спросил он жалобно; она передёрнула плечами.

— У волов не бывает душ, — сказала она холодно, — а мы идём, чтобы спасти наши души.

Осман взглянул на неё и понял, что больше её не любит.

— Ты стала демоном, — сказал он ей с отвращением.

— Я ничто, — ответила Айша. — Я — лишь посланник.

— Тогда скажи мне, почему твой Бог так стремится уничтожать невиновных, — бушевал Осман. — Чего он боится? Он так неуверен в себе, что ему нужно, чтобы мы умирали, дабы доказать свою любовь?

Как бы в ответ на такое богохульство Айша наложила ещё более строгие дисциплинарные меры, настаивая, чтобы все паломники произносили все пять молитв, и постановив, что пятница должна стать днём поста. К концу шестой недели она заставила путешественников оставить ещё четыре тела там, где они упали: двух стариков, одну старуху и одну шестилетнюю девочку. Паломники проходили вперёд, обратившись к мертвецам спиной; однако остающийся позади Мирза Саид Ахтар подбирал тела и заботился о том, чтобы они получили приличные похороны. В этом ему помогали сарпанч — Мухаммед-дин — и бывший неприкасаемый, Осман. В такие дни им приходилось надолго отставать от шествия, но фургону, мерседесу-бенц, не требуется много времени, чтобы нагнать сто сорок с лишним мужчин, женщин и детей, устало бредущих к морю.

 

*

Количество мёртвых всё увеличивалось, и группы сомневающихся паломников вокруг мерседеса росли ночь за ночью. Мирза Саид стал рассказывать им истории. Он поведал о леммингах[1342], и о том, как чаровница Цирцея превратила людей в свиней[1343]; он рассказал и историю о человеке, заманившем городских детей в горную расселину своей игрой на дудочке[1344]. Закончив это повествование на родном языке селян, он стал читать стихи по-английски, чтобы они смогли услышать музыку поэзии несмотря на то, что не понимали слова.

— Гаммельн — в герцогстве Брауншвейк, — начал он. — С Ганновером славным в соседстве. Везер, полна, широка, глубока, приятней нигде не найдёшь уголка...[1345]

Теперь он имел удовольствие следить за преображениями девочки Айши, взирающей на него разъярённой фурией, пока бабочки полыхали, словно походный костёр, за её спиной, создавая видимость пламени, струящегося из её тела.

— Те, кто слушают стихи Дьявола[1346], произнесённые на языке Дьявола, — кричала она, — в конце концов и попадут к Дьяволу.

— Значит, это выбор, — ответил ей Мирза Саид, — между дьяволом и глубоким синим морем[1347].

 

*

Прошли восемь недель, и отношения между Мирзой Саидом и его женой Мишалой ухудшились настолько, что они больше не разговаривали. К этому времени (и несмотря на рак, сделавший её столь же серой, как похоронный пепел) Мишала сделалась главным заместителем Айши и самым преданным её учеником. Сомнения других ходоков только усилили её собственную веру, и в этих сомнениях она недвусмысленно обвиняла мужа.

— К тому же, — упрекнула она его в последней беседе, — в тебе уже совсем нет тепла. Я боюсь к тебе приблизиться.

— Нет тепла? — вскричал он. — Как ты можешь говорить такое? Нет тепла? Ради кого я помчался в это хреново паломничество? Заботясь о ком? Потому что люблю кого? Потому что так беспокоюсь, так печалюсь, так наполнен страданиями о ком? Нет тепла? Неужели ты чужая? Как ты можешь говорить такие вещи?

— Послушай себя, — сказала она голосом, растворяющимся в некую дымность, мутность. — Вечная злость. Холодная злость, ледяная, словно крепость.

— Это не злость, — ревел он. — Это беспокойство, недовольство, жалость, рана, боль. Где ты слышишь здесь злость?

— Я слышу её, — сказала она. — Все могут услышать, на мили вокруг.

— Пойдём со мной, — умолял он. — Я отвезу тебя в лучшие клиники Европы, Канады, США. Доверься западным технологиям. Они могут творить чудеса. Ты же тоже всегда любила эти агрегаты.

— Я продолжу паломничество в Мекку, — сказала она и отвернулась.

— Ты проклятая глупая сука, — проревел он ей в спину. — Если ты собралась умирать, это ещё не значит, что ты должна взять всех этих людей с собой.

Но она пошла прочь к лагерю на обочине, так и не обернувшись; и теперь, поняв, что потерял контроль над собой и наговорил гадостей, он упал на колени и зарыдал. После этой ссоры Мишала отказалась спать рядом с ним[1348]. Она и её мать откатили свои постельные принадлежности к окутанной бабочками пророчице их мекканских поисков.

Днём Мишала непрерывно работала среди пилигримов, ободряя их, поддерживая их веру, собирая их вместе под крылом своей мягкости. Айша всё дальше и дальше отступала в тень, и Мишала Ахтар стала полноправным лидером паломников. Но был один пилигрим, над которым она утратила свою власть: госпожа Курейши, её мать, жена директора госбанка.

Прибытие господина Курейши, отца Мишалы, стало настоящим событием. Паломники остановились в тени лесополосы и занимались сбором хвороста и чисткой кухонных горшков, когда показался кортеж. Тут же госпожа Курейши, ставшая на двадцать пять фунтов легче, чем в начале путешествия, с кряхтением подскочила на ноги и принялась остервенело счищать грязь с одежды и приводить волосы в порядок. Мишала увидела мать, ковыряющуюся с расплавившейся губной помадой, и поинтересовалась:

— Куда ты смотришь, ма? Расслабься, а?

Мать слабо указала на приближающиеся автомобили. Минуту спустя высокая, степенная фигура большого банкира возвышалась на ними.

— Если бы я не видел это собственными глазами, не поверил бы, — произнёс он. — Они сказали мне, но я лишь отмахнулся. Поэтому пришлось самому искать тебя в этой глуши. Исчезнуть из Перистана, ни слова не сказав: что ещё за блажь?

Госпожа Курейши беспомощно тряслась под взглядом мужа, начиная плакать, чувствуя окостеневшие мозоли на ногах и усталость в каждой клеточке своего тела.

— О боже, я не знаю, прости меня, — сказала она. — Бог знает, что на меня нашло.

— Разве ты не знаешь, что я занимаю деликатный пост? — прикрикнул господин Курейши. — Необходимо общественное доверие. Как я буду выглядеть, если моя жена шляется с бханги [††††††††††††††††††††]?

Мишала, обняв мать, велела отцу перестать измываться. Господин Ахтар впервые увидел печать смерти, горящую на челе дочери и выкачивающую из неё силы, как воздух из шины. Мишала рассказала ему о раке и об обещании провидицы Айши, что в Мекке произойдёт чудо и она полностью исцелится.

— Тогда давай полетим в Мекку с тобой, немедленно, — уговаривал отец. — Зачем идти, если ты можешь добраться туда аэробусом?

Но Мишала была непреклонна.

— Ты должен уйти, — сказала она отцу. — Только верный может заставить это случиться. Мамочка позаботится обо мне.

Господин Курейши на лимузине беспомощно присоединился к Мирзе Саиду в тылу процессии, постоянно посылая одного из двух служащих, сопровождающих его на мотоциклах, узнать у Мишалы, не нужно ли ей еды, медикаментов, тумс-ап-колы, чего-нибудь вообще. Мишала отвергала все его предложения, и спустя три дня — потому что банковское дело есть банковское дело — господин Курейши отбыл в город, оставляя позади одного из своих мотоциклетных чапраси [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡] обслуживать женщин.

— Распоряжайтесь им, как пожелаете, — сказал он. — Не будьте глупы. Делайте это так же легко, как вы умеете.

Через день после отъезда господина Курейши чапраси Гул Мухаммед бросил мотоцикл и присоединился к пешим паломникам, повязав платок вокруг головы в знак преданности. Айша не сказала ничто, но, увидев, что скутервала [§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§] присоединился к шествию, она задиристо усмехнулась, напомнив Мирзе Саиду, что была, в конце концов, не только фигурой из грёз, но и молодой девушкой из-плоти-и-крови.

Госпожа Курейши начала жаловаться. Краткий контакт с прежней жизнью нарушил её решительность, и теперь, когда было слишком поздно, она принялась постоянно размышлять о вечеринках и мягких подушках и стаканах охлаждённого свежего лайма с содой. Внезапно ей показалось совершенно безрассудным, что персона её происхождения решила ходить босиком, словно простой подметальщик. Она появилась перед Мирзой Саидом с заискивающим выражением на лице.

— Саид, сынок, ты совсем ненавидишь меня? — подлизывалась она, размещая свои пышные формы прямо перед ним в жалкой пародии на кокетство.

Саид был потрясён её гримасой.

— Конечно, нет, — сумел промолвить он.

— Но это так, ты ненавидишь меня, и мои дела безнадёжны, — заигрывала она.

— Аммиджи[*********************], — сглотнул Саид, — что вы несёте?

— Но ведь я всегда говорила с вами грубо.

— Пожалуйста, забудем об этом, — произнёс Саид, смущённый её поведением, но она не прекращала.

— Вы должны знать: это потому, что я люблю её, глупую; не так ли? Любовь, похожая на сон, — добавила госпожа Курейши, — счастливой сделала мой дом.

— Всё кружится, всё кружится вокруг самой любви, — согласился Мирза Саид, пытаясь проникнуться духом беседы.

— Крепче стали и оков, сильнее клятв и выше слов[1349], — подтвердила госпожа Курейши. — Она оказалась сильнее моего гнева. Теперь я должна доказать вам это, поехав с вами на Вашем моторе[1350].

Мирза Саид поклонился.

— Он Ваш, Аммиджи.

— Тогда не попросите ли вы, чтобы эти два деревенских джентльмена сели впереди рядом с вами? Леди должны быть защищены, не так ли?

— Так, — ответил он.

 

*

История деревни, направляющейся к морю, разнеслась по всей стране, и на девятую неделю паломников начали донимать журналисты, местные политиканы в поиске голосов, бизнесмены, готовые поддержать марш, если только ятрис согласятся носить «сэндвичи»[1351] с рекламой всевозможных товаров и услуг, иностранные туристы, жаждущие тайн Востока, ностальгирующие гандианцы[1352] и того рода стервятники в человеческом обличии, что ходят на автогонки поглазеть на аварии. Видя хозяйку хамелеоновых бабочек и способ, которым они облачают девочку Айшу и обеспечивают её единственной твёрдой пищей, эти визитёры были поражены и отступались с сумбуром в голове, то бишь с такой дырой в привычной картине мира, которую было совершенно невозможно залатать. Фотографии Айши появлялись во всех газетах, и паломники даже приняли рекламные щиты, на которых красавицы-лепидоптеры были изображены втрое больше настоящего размера под слоганами Наши ткани столь же тонки, как крылышко бабочки, или что-нибудь в этом духе. Затем более тревожные новости добрались до них. Некоторые экстремистские религиозные группировки выпустили заявления, осуждающие «хадж Айши» как попытку «похитить» народное внимание и «подхлестнуть коммуналистические настроения». Стали распространяться листовки (Мишала подобрала их на дороге), в которых сообщалось, что «Падьятра, или пешее паломничество, есть древняя, доисламская традиция национальной культуры — не импортированная собственность иммигрантов-Моголов». А также: «Присвоение этой традиции так называемой Айшей Бибиджи — вопиющее и преднамеренное распаление и без того непростой ситуации».

— Неприятностей не будет, — заверила кахин, нарушая тишину.

 

*

Джабраилу снится пригород:

По мере того, как хадж Айши приближался к Сарангу[1353] — самому дальнему пригороду великого мегаполиса на Аравийском море, к которому вела невероятная девушка, — визиты журналистов, политиков и полицейских всё учащались. Сперва полиция угрожала разогнать марш насильственно; однако политические деятели уведомили, что это будет слишком походить на сектантскую акцию и может привести к вспышкам общественного насилия сверху донизу по всей стране. В конечном итоге полицейское руководство согласилось разрешить шествие, но угрожающе прокудахтало о «невозможности гарантировать безопасные пути» для паломничества.

Мишала Ахтар заявила:

— Идём дальше.

Окрестности Саранга были обязаны своим относительным изобилием наличию важных угольных месторождений неподалёку. Оказалось, что шахтёры Саранга — мужчины, чья жизнь проходила в унылом бурении туннелей сквозь землю (можно сказать, в её «разделении»), — не могли переварить мысль о том, что какая-то девчонка сможет сделать то же самое с морем одним взмахом руки. Кадры нескольких коммуналистических группировок хорошо потрудились, подстрекая шахтёров к насилию, и в результате действий этих провокаторов сформировалась толпа, несущая транспаранты с требованиями: НЕТ ИСЛАМСКОЙ ПАДЬЯТРЕ! БАБОЧКИНА ВЕДЬМА, ИДИ ДОМОЙ [1354].

В ночь накануне входа в Саранг Мирза Саид произнёс очередное напрасное обращение к пилигримам.

— Откажитесь, — безнадёжно умолял он. — Завтра мы все будем убиты.

Айша шепнула на ухо Мишале, и та сказала:

— Лучше мученик, чем трус. Есть ли здесь трусы?

Был один. Шри Шринивас, исследователь Большого каньона, владелец Игрушечного Мира, чьим девизом были креатив и искренность, присоединился к Мирзе Саиду. Как набожный почитатель богини Лакшми, чьё лицо таинственным образом напоминало таковое Айши, он чувствовал, что не может принять участие в грядущих военных действиях с любой из сторон.

— Я слабак, — признался он Саиду. — Я полюбил мисс Айшу, а человек должен бороться за то, что любит; но что поделаешь, я требую нейтрального статуса.

Шринивас стал пятым членом изменнического общества[1355] в мерседесе-бенц, и теперь у госпожи Курейши не оставалось выбора, кроме как разделить заднее сиденье с обычным мужчиной. Шринивас неловко поприветствовал её и, видя, как она с ворчанием отодвигается от него подальше, попытался успокоить.

— Пожалуйста, примите в знак моего уважения.

И извлёк из внутреннего кармана куклу Планирования семьи.

Этой ночью дезертиры оставались в фургончике, пока верные молились на открытом воздухе. Им позволили расположиться лагерем на старой ярмарочной площади, охраняемой военной полицией. Мирзе Саиду не спалось. Он размышлял о том, что сказал ему Шринивас, о чём-то гандианском в его голове, «но я слишком слаб, чтобы применять такие понятия на практике. Простите, но это так. Я не могу избавиться от страданий, Сетджи. Я должен был остаться с женой и детишками и избавиться от этой болезни приключений, которая заставила меня очутиться в таком месте».

В моей семье, отвечал мучимый бессонницей Мирза Саид спящему торговцу игрушками, мы тоже страдали своего рода болезнью: оторванностью, неспособностью слиться с предметами, событиями, чувствами. Большинство людей определяет себя через свои дела, или через то, чего они достигли, или через что-нибудь ещё в этом духе; мы слишком долго жили головой. Это делает реальность чертовски неподатливой для наших усилий[1356].

Что он хотел сказать ещё — что обнаружил, как трудно поверить сейчас в действительность происходящего; но всё это происходило на самом деле.

 

*

Когда на следующее утро паломники Айши были готовы отправляться, огромные облака бабочек, путешествовавших с ними от самого Титлипура, внезапно рассыпались и исчезли с глаз долой, демонстрируя, что небо заполняется другими, более прозаичными облаками. Даже создания, облачающие Айшу — так сказать, элитный корпус, — сорвались с места, и она была вынуждена вести процессию, одевшись в старое мирское хлопковое сари с каймой из листьев понизу. Исчезновение чуда, которое, казалось, ратифицировало[1357] их паломничество, угнетало всех пилигримов; поэтому, несмотря на постоянные увещевания Мишалы Ахтар, они были неспособны петь, шагая вперёд, лишившись благословения бабочек, навстречу судьбе.

 

*

Уличная банда «Нет Исламской Падьятре» приготовила тёплый приём Айше на улице, застроенной с обеих сторон лачугами велоремонтников. Вооружённые мужчины заблокировали путь паломников раздолбанными велосипедами и ждали за этой баррикадой помятых колёс, погнутых рулей и смолкнувших звонков, когда хадж Айши вступил в северный сектор улицы. Айша направлялась к толпе, словно той и не существовало вовсе, и когда достигла последнего перекрёстка, за которым её поджидали неприятельские ножи и дубинки, раздался раскат грома, подобный гибельной трубе[1358], и океан обрушился с неба. Засуха прервалась слишком поздно, чтобы спасти урожай; впоследствии многие паломники решили, что Бог приберёг воду специально для этой цели, позволив ей скапливаться в небе, пока она не стала бесконечной, как море, и пожертвовав годовым урожаем ради спасения своей пророчицы и её людей.

Ошеломляющая сила ливня обескуражила и паломников, и их противников. В беспорядке наводнения послышалась вторая гибельная труба. На самом деле это был сигнальный рожок[1359] мерседеса Мирзы Саида, несущегося с огромной скоростью через задыхающиеся пригородные канавы, сбивая стойки с сохнущими на перекладинах рубашками, и тыквенные тачки, и подносы с дешёвыми пластиковыми сувенирами, пока не достиг улицы с шахтёрами, перегородившими баррикадами улицу велоремонтников прямо на севере. Здесь он ускорился так сильно, как мог, и устремился к пересечению улиц, рассеивая пешеходов и плетёные табуреты во все стороны. Он достиг перекрёстка сразу после того, как море низверглось с небес, и яростно затормозил. Шри Шринивас и Осман выскочили наружу, схватили Мишалу Ахтар и пророчицу Айшу и отволокли их в мерседес, брыкающихся, плюющихся и бранящихся. Саид рванул со сцены прежде, чем кто-либо успел продрать глаза от ослепляющей влаги.

Внутри автомобиля тела громоздились в сердитом беспорядке. Мишала Ахтар выкрикивала оскорбления в адрес мужа из глубины этой кучи-малы:

— Саботажник! Предатель! Безродный подонок! Мул!

На что Саид саркастически ответил:

— Мука слишком легка, Мишала. Разве ты не желаешь посмотреть на океан, раскрывшийся, словно цветок?

А госпожа Курейши, просунувшая голову через торчащие вверх тормашками ноги Османа и раскрасневшаяся от духоты, добавила:

— Ладно, подвинься, Мишу, вылазь. Мы хотим тебе добра.

 

*

Джабраилу снится наводнение:

Когда пришли дожди, шахтёры Саранга ждали пилигримов с кирками в руках, но, когда велосипедная баррикада была сметена, они не смогли избегнуть мысли, что Бог принял сторону Айши. Дренажная система города немедленно сдалась превосходящим силам атакующей воды, и шахтёры вскорости оказались по талию в грязи потопа. Кое-кто из них пытался добраться до пилигримов, которые тоже предпринимали попытки продвинуться дальше. Но теперь ливень удвоил силы, а затем удвоил снова, падая с небес сочными каплями, сквозь которые становилось трудно дышать, словно земля была поглощена и небеса над твердью сомкнулись с небесами под твердью[1360]. Джабраил, грезящий, обнаружил, что его видение заслонили воды.

 

*

Дождь прекратился, и водянистое солнце воссияло над Венецианской сценой опустошения. Дороги Саранга теперь превратились в каналы, по которым путешествовали всевозможные плавающие обломки. Там, где совсем недавно рассекали рикши, верблюжьи повозки и исправные велосипеды, ныне проплывали газеты, браслеты, букеты, арбузы, зонтики, солнечные очки, картинки, корзинки, картонки, экскременты, пузырьки от лекарств, игральные карты, дупатта [†††††††††††††††††††††], блинчики, лампочки, тапочки. Вода имела странный красноватый оттенок, заставляющий промокший народ воображать, что улица сочится кровью. Ни следа громил-шахтёров или паломников Айши. Маленькая собачонка переплывала разрушенную велосипедную баррикаду, и на всём вокруг лежала влажная тишина наводнения, чьи воды лизали борта окружённых автобусов, пока дети, слишком потрясённые, чтобы выйти и поиграть, разглядывали с крыш размытые водостоки.

Затем вернулись бабочки.

Из ниоткуда, словно бы всё это время они прятались позади солнца; и, празднуя конец дождя, все они приняли цвет солнечных лучей. Появление этого огромного ковра света в небе привело в полное недоумение жителей Саранга, уже опомнившихся после бури; в страхе перед апокалипсисом они скрылись в домах и захлопнули ставни. Однако с близлежащего склона Мирза Саид Ахтар и его партия наблюдали возвращение чуда и были охвачены — все они, даже заминдар — неким благоговейным трепетом.

Несмотря на ослепляющий ливень, льющий через разбитое ветровое стекло, Мирза Саид довёл свой обитый кожей ад до дороги, ведущей наверх, и, объехав изгиб холма, остановился у ворот № 1 Сарангского Каменноугольного бассейна. Сквозь дождь слабо виднелись рекламные щиты.

— Тупица, — вяло проклинала его Мишала Ахтар. — Эти бродяги ждут нас там, сзади, а ты везёшь нас сюда, чтобы взглянуть на их приятелей. Отлично мыслишь, Саид. Расчудесно.

Но у них больше не было проблем с шахтёрами. Это был трагический день для горнодобывающей индустрии, ибо оставшиеся пятнадцать тысяч её работников оказались заживо похоронены в штреке под сарангским холмом. Саид, Мишала, Сарпанч, Осман, госпожа Курейши, Шринивас и Айша стояли истощённые и до нитки промокшие на обочине, пока многочисленные неотложки, пожарные, спасатели и угольные боссы приезжали и, много позже, уезжали, качая головами. Сарпанч теребил мочку уха большим и указательным пальцем.

— Жизнь есть страдание[1361], — сказал он. — Жизнь есть страдание и потеря; это монета, лишённая ценности, она стоит даже меньше, чем каури[1362] или смоква[1363].

Осман, хозяин умершего вола, за время паломничества потерявший, как и сарпанч, нежно любимого товарища, тоже плакал. Госпожа Курейши попыталась найти светлую сторону:

— Главное, что с нами всё в порядке, — но не получила ответа.

Тогда Айша закрыла глаза и произнесла мелодичным пророческим голосом:

— Это возмездие за то плохое, что они пытались совершить.

Мирза Саид рассердился.

— Их не было на проклятой баррикаде, — вскричал он. — Они трудились под этой чёртовой землёй!

— Они сами вырыли себе могилы, — ответила Айша.

 

*

И тогда они увидели возвращающихся бабочек. Саид с недоверием следил за золотым облаком: как оно сперва собралось, а затем выпустило потоки сияющих крыльев во всех направлениях. Айша пожелала вернуться на перекрёсток. Саид возразил:

— Там затоплено. Наш единственный шанс — спуститься с противоположной стороны этого холма и выйти на другую сторону города.

Но Айша и Мишала уже отпрянули; пророчица помогала второй, пепельной женщине, придерживая её за талию.

— Мишала, ради Бога, — позвал жену Мирза Саид. — Во имя любви к Богу. Что мне делать с автомобилем?

Но она продолжала спускаться с холма, к наводнению, тяжело опираясь на Айшу-провидицу, не оглядываясь по сторонам.

И тогда Мирза Саид Ахтар пошёл за нею, оставив свой возлюбленный мерседес-бенц возле входа в затопленные шахты Саранга, и начал пешее паломничество к Аравийскому морю.

Семь потрёпанных путешественников стояли глубоко по бёдра в воде на пересечении улицы велоремонтников и переулка вязальщиков корзин. Медленно, медленно отступала вода.

— Смирись с этим, — настаивал Мирза Саид. — Паломничество закончено. Крестьяне неизвестно где: может быть, утонули, может быть, убиты, и уж точно потеряны. Не осталось никого, чтобы следовать за тобой, кроме нас. — Он уставился на Айшу. — Забудь об этом, сестра; вы утонете.

— Взгляни, — указала Мишала.

Со всех сторон, из маленьких ремесленнических водостоков крестьяне Титлипура возвращались к месту своего рассеяния. Все они были покрыты от шеи до лодыжек золотистыми бабочками, и длинные вереницы крохотных созданий тянулись перед ними, словно верёвки, вытаскивающие их из колодца в безопасное место. Люди Саранга в ужасе взирали на это из окон, и, пока воды возмездия отступали, хадж Айши выстраивался посреди дороги.

— Не могу поверить, — молвил Мирза Саид.

Но это было правдой. Каждый отдельный участник паломничества был выслежен бабочками и возвращён к главной дороге. И ещё более странные заявления были сделаны позже: что, когда эти создания садились на сломанную лодыжку, перелом срастался, или что открытая рана закрывалась, словно по волшебству. Многие ходоки сообщили, что пробудились от беспамятства, чтобы обнаружить бабочек, трепещущих у них на губах. Некоторые даже полагали, что были мертвы, утонули, и что бабочки вернули их к жизни.

— Не будьте идиотами, — кричал Мирза Саид. — Буря спасла вас; она смыла ваших врагов, так что ничего удивительного, что с некоторыми из вас не всё в порядке. Пожалуйста, давайте рассуждать по-научному.

— Воспользуйся глазами, Саид, — ответила Мишала, указывая на сотню с лишним стоящих перед ними мужчин, женщин и детей, окутанных пылающими бабочками. — Что твоя наука скажет на это?

 

*

В последние дни паломничества весь город собрался вокруг них. Чиновники от Муниципального совета[1364] встречались с Мишалой и Айшей и планировали маршрут через мегаполис. На этом маршруте находились мечети, в которых пилигримы могли спать, не забивая улицы. Волнение в городе стало интенсивнее: каждый день, когда паломники отправлялись к следующему месту отдыха, за ними наблюдали огромные толпы, некоторые — насмешливые и враждебные, но большинство — приносящие в дар сладости, лекарства и продовольствие.


Дата добавления: 2015-07-20; просмотров: 67 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: V. Город Видимый, но Незаметный 6 страница | V. Город Видимый, но Незаметный 7 страница | V. Город Видимый, но Незаметный 8 страница | V. Город Видимый, но Незаметный 9 страница | VI. Возвращение в Джахилью | VII. Ангел Азраил 1 страница | VII. Ангел Азраил 2 страница | VII. Ангел Азраил 3 страница | VII. Ангел Азраил 4 страница | VII. Ангел Азраил 5 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
VII. Ангел Азраил 6 страница| VII. Ангел Азраил 8 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.026 сек.)