Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 15 страница

Читайте также:
  1. Administrative Law Review. 1983. № 2. P. 154. 1 страница
  2. Administrative Law Review. 1983. № 2. P. 154. 10 страница
  3. Administrative Law Review. 1983. № 2. P. 154. 11 страница
  4. Administrative Law Review. 1983. № 2. P. 154. 12 страница
  5. Administrative Law Review. 1983. № 2. P. 154. 13 страница
  6. Administrative Law Review. 1983. № 2. P. 154. 2 страница
  7. Administrative Law Review. 1983. № 2. P. 154. 3 страница

— Ну как житуха, Рик? — поинтересовался он.

Он не двигал головой, но скорбные глаза так и шныряли то вправо, то влево, то к зеркалу заднего вида. Ник кашлянул, постарался улыбнуться.

— Спасибо, хорошо, — ответил он.

Ронни сидел, уйдя глубоко в кресло и вытянув ноги, словно автогонщик: длинные пальцы его вертели руль, держась не за колесо, а за перекрестье.

— Да? — сказал он. — Ну ладно. А как этот, Ронни?

Ник нервно рассмеялся.

— Все нормально, только очень занят.

Ронни жил в приблизительном мире, полном прозвищ и ослышек — и, наверное, это было и к лучшему. Тактично и безопасно. Вот он снова глянул в зеркало — и в ту же секунду левая рука его нырнула в карман пальто, а затем — к Нику, невидимо передав ему нечто маленькое, тугое, увесистое. Ник был к этому готов, однако замешкался, доставая из кармана деньги. Ронни тронул машину на желтый свет, и вдруг Ник сообразил, что не пристегнулся. Ронни тоже был не пристегнут — видимо, в его мире это не принято, и если Ник начнет пристегивать ремень сейчас, может этим его оскорбить. Путешествие было почти окончено, и опасность таяла с каждой минутой. И все же — что, если их остановят за отсутствие ремней безопасности, начнут допрашивать, а потом обыщут… Он подтолкнул Ронни локтем; тот, не глядя, взял деньги и сунул их в карман.

Они остановились за церковью в начале Ледброук-Гроув, в кружевной тени деревьев.

— Большое спасибо, — сказал Ник. Ему хотелось распрощаться с Ронни как можно скорее, но в то же время не хотелось казаться невежливым.

Ронни задумчиво смотрел в окно.

— Какая старая церковь, Рик, — сказал он. — Она ведь старинная, правда?

— Э-э… да, викторианская… мне кажется, — добавил Ник, который это прекрасно знал.

— Да-а? — протянул Ронни, затем кивнул. — Ужас, сколько здесь всякой старины.

К чему это он? — подумал Ник.

— В этой части города постройки не очень старые, — проговорил он вслух, — самые старшие относятся, пожалуй, к восемьсот сороковым годам.

Мысленно он пытался припомнить все, что знал об этой церкви, странным готическим островком возвышающейся посреди аккуратных беленых домиков.

— Просто классно, что я сюда переехал, а? — проговорил Ронни. — Я тебе говорю, парень, это просто офигительно!

— М-м… да, конечно, — пробормотал Ник, не вполне понимая, смеется ли Ронни над ним или приглашает разделить шутку. Его приятно возбуждала мысль, что Ронни теперь — его сосед. Было что-то сексуальное в его долговязой худобе и скорбных темных глазах…

— Говорю тебе, драпал от этой девки, как от чумы! — Ронни покачал головой и горько рассмеялся. — Вот у тебя, Рик, небось проблем с девчонками нет, а?

— А… а… нет, у меня нет, — ответил Ник. — И что же, вы так и не помирились?

— Я тебе говорю! — отвечал Ронни.

Ник этому не удивлялся: должно быть, девушке нелегко примириться с профессией Ронни. Самому ему сейчас хотелось перегнуться на сиденье, обнажить член Ронни (должно быть, красивый и длинный) и подарить ему утешение, которое ведомо лишь мужчинам — прямо здесь, в машине, под сенью кружевных ветвей. Но Ронни уже протягивал ему руку, прощаясь.

Ник вышел из машины и отправился домой — отсюда до дома Федденов было всего ярдов двести. На улице его снова охватила тревога: казалось, люди, спешащие домой с работы, косятся на него насмешливо или неодобрительно, как будто знают, что за крохотный сверток, что за роковую ошибку, что за преступление сжимает он в кармане, готовый при малейшей опасности выбросить его в канализацию. Лишь взбежав на крыльцо и оглядевшись, он вздохнул с облегчением, и на смену страху пришло пьянящее возбуждение: его не поймали! Никто ничего не видел, никто ничего не знает — все совершенно безопасно. А впереди его ждет неисчерпаемое наслаждение. Он пробежал через холл, взбежал по лестнице, прыгая через две ступеньки. Из кабинета уже доносился гул голосов — прибыли первые гости. Все выше, выше, под знакомый скрип чердачных ступенек — в жаркую и душную комнату, где ждут его птичьи трели за окном и отражается в зеркале кровать. Он закрыл дверь, запер ее на задвижку, и пять счастливых минут менял рубашку, застегивал запонки, повязывал галстук и натягивал брюки от костюма — и вместе с тем высыпал, разровнял, втянул в себя, спрятал остаток в ящик письменного стола, развернул и убрал банкноту, протер стол пальцем, поднес палец к ноздрям и вдохнул все, что там оставалось. Потом надел пиджак, зашнуровал ботинки и двинулся вниз, готовый к светской беседе с сэром Морисом Типпером.

 

Ник сидел в конце ряда, словно капельдинер. Пианистка Нина Глазерова, маленькая, с длинной рыжей косой, стояла и смотрела куда-то в пространство, не в комнату, полную людей, а на темное дубовое дерево порога — быть может, туда, где обитали Шопен, Бетховен и Шуберт, над которыми она должна сейчас свершить справедливый суд. Собственную историю, рассказываемую Джеральдом — отец-диссидент, тюрьма, бегство из страны, — она слушала бесстрастно, как нечто постороннее, к ней не относящееся; быть может, понимала, что в устах Джеральда «диссидент» — далеко не комплимент и что разговоры о творческой свободе и о призвании артиста большинство гостей воспринимает как изящную шутку. Они смеялись, эти неизвестные ей люди, которых ей следовало очаровать, — а она смотрела сквозь них спокойно и отрешенно. Начали хлопать; сам Ник ободрительно кивнул. Мгновение выждав, пианистка двинулась к инструменту. Толпа расступалась перед ней. Коротко, резко поклонившись, она села за рояль и сразу начала играть — с тех самых мощных, мотоциклетных вступительных аккордов Второго скерцо Шопена.

В комнате было человек пятьдесят — пестрое собрание родных, коллег и друзей. Нина Глазерова была пока что неизвестной величиной: Джеральд видел в ней фигуру не только артистическую, но и политическую, однако пока остерегался возлагать на нее особые надежды. Рядом с Ником сидел тонкогубый человек из правительства: он читал какие-то документы, и музыка застала его врасплох — он сжал губы еще плотнее и недовольно заерзал на стуле, шурша бумагами. Еще один или двое вежливо щелкнули замками портфелей и выпрямились на стульях. Музыка гремела и ревела, сотрясая рояль, мощным эхом отражаясь от стен, и на некоторых лицах Ник заметил намек на осуждение, словно в глубине души они полагали, что неприлично устраивать в помещении такой шум.

Нику был виден дальний край первого ряда: там сидела леди Партридж, рядом с ней — Бертран Уради и его жена, а дальше виднелся строгий профиль Уани. Кэтрин, сидевшая за ними, прильнула к своему приятелю Джасперу, а с другой стороны как бы невзначай притулился к нему Полли Томпкинс. Дальше сидела Морган, девушка из правительственного офиса, которую Полли, видимо из соображений приличия, привел с собой. Чтобы взглянуть на саму Нину, Нику приходилось выворачивать голову и выглядывать из-за лысины Нормана Кента, который, по-видимому, к музыке относился не лучше, чем к тори, и потому беспрерывно ерзал на стуле. Он пришел в потрепанной джинсовой куртке — среди пиджаков и галстуков это смотрелось очень свежо. Пенни, сидящая рядом, то и дело прижималась к нему, то ли прося успокоиться, то ли в благодарность за то, что он согласился прийти. Интересно, подумал Ник, как ему нравится Нина; потом спросил себя, нравится ли Нина ему самому, и понял, что ответить пока не может — слишком оглушает и ошеломляет его музыка. Ясно, что выучка у нее великолепная — однако в игре было что-то бездушное, как у многих музыкантов из-за Железного Занавеса, безупречная техника которых сродни скорее гимнастике, чем искусству. Во второй части, печальной и вопрошающей, она не сбавила скорость, а эффекты так подчеркивала, что Ник задался вопросом, понимает ли она их смысл. Он заранее просмотрел ноты и кое-какую литературу, чтобы профессионально оценить игру Нины, и теперь ему вспомнилось описание этой части скерцо у Шумана: он говорил, что «оно полно нежности, отваги, презрения и любви». Эти слова снова и снова звучали у него в голове, когда он смотрел на точеный профиль своего любовника.

Окончив Шопена, Нина поклонилась и вышла, чтобы вернуться через пару минут. Юная и надменная, она не придавала значения аплодисментам и, быть может, не знала, что с ними делать. Джеральд хлопал так, как делал все остальное — шумно, уверенно и плоско. Один или двое встали, человек из правительства перевернул страницу и снова углубился в чтение, а дама позади Ника сказала: «Нет, к ужасному сожалению, на эти выходные мы едем в Бэдминтон».

Далее последовала пара «Неоконченных» Шуберта, до-минор и бурное ми-бемоль-мажор, требующее безупречной точности в исполнении. Эту вещь Нина днем сыграла раз десять и совершенно вывела Ника из терпения: но теперь ее руки порхали над клавишами, как автоматы, выверенными до миллисекунды движениями извлекая из инструмента серебристый гармонический поток. Пожалуй, она играла эту вещь как упражнение — и все же чувствовалось, что ее головокружительные пассажи живут какой-то тайной, ускользающей от слуха жизнью. В некоторых местах Ника охватывало легкое головокружение. Однако срединную часть, си-минор, она начала чересчур отрывисто, и впечатление было испорчено.

Ник поймал себя на том, что смотрит на мать Джеральда и отца Уани. Забавная пара: Бертран в прекрасной тройке сидит очень прямо и совершенно неподвижно, из уважения к правилам, принятым в высшем свете — о его нетерпении сообщают лишь подергивающиеся усики и губы, которыми он беспрестанно шевелит, словно посылая кому-то воздушные поцелуи. А рядом с ним склонила голову леди Партридж, вся в румянах и густо-коричневой пудре, словно только что вернулась с какого-нибудь горнолыжного курорта. Музыка ее явно не интересует. Время от времени она бросает осторожные взгляды на своего соседа и его пестро разодетую жену. Видно, что ей неприятно сидеть рядом с каким-то арабом (леди Партридж произносит «а-раб»), и в то же время греет мысль, что она оказалась рядом с миллионером.

Решено было, что концерт пройдет без перерыва, так что после Шуберта Джеральд встал и объявил своим обычным веселым и дружески-покровительственным тоном, тоном «первого среди равных», что сейчас будет исполнен последний номер программы — соната Бетховена «Прощание», а затем всех ждет выпивка и отличный лосось. Последняя фраза была встречена бурными аплодисментами. Снова появилась Нина, собранная и решительная, и Ник энергично ей захлопал. Когда она начала с первых трех нисходящих нот — «Le-be-vohl» — мурашки пробежали у него по позвоночнику. Человек из правительства поднял голову и покосился на него подозрительно. Но Ник уже забыл обо всем: звучало мощное аллегро, гудели стены, рояль содрогался на своих блокированных колесиках, Ник растворялся в музыке, плавал в ней, и тонул, и верил, что нет на свете жизни, кроме музыки — вот единственное, во что стоит верить. Не все, разумеется, разделяли его чувства: леди Кимболтон, неутомимая собирательница партийных средств, осторожно хмурясь, просматривала свою записную книжку и не сразу отложила ее и обратила на пианистку благодушный и покровительственный взор. С таким же непроницаемо-благодушным выражением лица могла бы она сидеть в церкви, на панихиде по какой-нибудь отдаленной и нелюбимой родственнице. Джеральд, сидевший на другом конце ряда, музыку любил: то и дело он кивал — не всегда в такт, словно вдруг озаренный какой-то мыслью, — но Ник понимал, что, когда все кончится, он встанет и скажет: «Великолепно, великолепно!» или даже «Славно, славно!». Даже «Парсифаль» у него оказался «славным», хотя, казалось бы, ради Вагнера стоило расщедриться хотя бы на «великолепного». Другие слушали внимательно и с чувством: в конце концов, это же Бетховен, да к тому же музыка с сюжетом, она рассказывает об отъезде, расставании и новой встрече, и просто невозможно не уследить за этой историей или ею не растрогаться.

Лучше всего была разлука — и маленькая Нина (трудно было думать о ней, не называя ее мысленно «маленькой»), исполняя эту часть, как будто мгновенно выросла. Да, это было настоящее andante espressivo: пианистка не спешила, не комкала музыкальные фразы, не подавляла эмоции. Чувствовалось, что она добавляет к мудрости Бетховена что-то свое — и отупелая тоска бесконечной разлуки, и невыносимость одиночества, и кратковременные всплески отчаянной жажды под ее пальцами обретали плоть и кровь. Ник снова нашел взглядом Уани — тонкий профиль, черные кудри, огибающие изящное ухо — и спросил себя, тронут ли его возлюбленный музыкой, и если да, какие именно чувства она в нем вызывает. Ухо Уани он видит, но что он слышит — Нику неведомо. У Уани напряженное внимание трудно отличить от блуждания мыслями в каких-то иных мирах. Ник сосредоточился на нем, и все вокруг расплылось и ушло — остался только Уани, и блестящий двойной изгиб крышки рояля, и, конечно, музыка. Она создавала и открывала иной мир, прекрасный и тревожный, похожий на сны, в которых ничего нельзя знать наверняка, а когда проснешься, почти ничего не остается в памяти. В самом ли деле он понимает Уани? Их связь была окружена такой тайной, что порой казалась вовсе несуществующей. Неужели и вправду никто ничего не замечает? — думал Ник. Неужели ни у кого не мелькают смутные догадки — мелькают и тут же отбрасываются, как совершенно невозможные? Ведь тайная связь всегда должна каким-то образом проявляться — теплотой голоса, нежностью взгляда, даже тем, как тайные любовники по-особому не замечают друг друга… Узнает ли мир об этом когда-нибудь или они оба унесут свой секрет с собой в могилу? С минуту он не мог шевельнуться, словно загипнотизированный образом Уани — но наконец, вздрогнув, сбросил с себя наваждение.

Со стороны Нормана Кента послышались частые, неровные вздохи. Обернувшись, Ник увидел, что Норман плачет — не скрываясь, даже демонстративно, сняв очки и утирая слезы рукой. Ник восхитился им и тут же почувствовал легкий укол стыда: сам он часто плакал, слушая музыку, а вот сейчас не удосужился. Пенни положила руку на плечо отцу. Ник заметил, что она покраснела — впрочем, это часто с ней случалось.

Тем временем начался финал, Vivacissimamente — радостная встреча. Ник представил себе, как Нина — или, может быть, сам Бетховен — меряет шагами комнату со звучным деревянным полом в нетерпеливом ожидании воссоединения. Норман Кент что-то довольно проворчал, и Пенни, словно обрадованная тем, что история, рассказанная Ниной, хорошо кончается, все еще краснея, с улыбкой обернулась к Джеральду; тот встретил ее взгляд и, тоже слегка покраснев, наклонил голову. Эти двое, Джеральд и Норман, все эти годы прожили, в сущности, врагами; только упорство Рэйчел заставляло их из года в год встречаться, и кивать друг другу, и сохранять добродушную шутливость в перепалках. Пенни это, разумеется, неприятно; и сейчас, подумалось Нику, она молчаливо просит Джеральда примириться с ее отцом. За то время, что они работают вместе, она, должно быть, завоевала его доверие и дружбу.

Соната закончилась, и в кабинете загремели звучные аплодисменты. Хлопали охотно и радостно, главным образом потому, что на этом концерт закончился. Дотерпев до конца, гости теперь видели свое испытание в розовом свете: все прошло очень прилично, все было сделано как полагается, а теперь пора и к столу. Норман Кент хлопал с энтузиазмом, подняв руки над головой. Кэтрин громко крикнула: «Браво!» Вслед за ней то же выкрикнул и Джаспер — и глупо ухмыльнулся, словно отмочил удачную шутку. Нина встала, секунду или две стояла неподвижно — а потом вдруг, не говоря ни слова, села и заиграла рахманиновскую прелюдию до-диез минор. Старшие хорошо помнили эту вещь, и, хотя не горели особым желанием ее слушать, знакомые сочетания звуков развлекли их и вызвали несколько рассеянных улыбок. После прелюдии раздались решительные аплодисменты, несколько человек уже заговорили и начали оглядываться в поисках столика с напитками — но Нина снова села за рояль и заиграла Токкату и фугу ре-минор Баха, в знаменитой транскрипции Бузони. Теперь леди Кимболтон посмотрела на часы открыто, поднеся циферблат к свету, словно слабовидящая, и многие начали обмахиваться программками, причем у женщин позвякивали браслеты. Когда закончилась фуга, Джеральд поднялся с места и начал обычным дружелюбным тоном: «Э-э… гм…» — но Нину этим было не пронять, она заиграла «Танец с саблями» Хачатуряна. Нику все это казалось вполне естественным, он не отказался бы вызвать Нину на бис и в четвертый раз — но, когда Джеральд громко вздохнул, Ник угадал его мысли, подошел к Нине, шепотом поздравил ее, поблагодарил и попросил остановиться. Она застыла на табурете, невидящим взором глядя на череду клавиш — а за ее спиной уже стихали аплодисменты и начиналось обычное гудение голосов.

— Здравствуйте, Джуди!

— Дорогой мой!

И леди Партридж подставила ему розовую напудренную щеку. Ник ее поцеловал — он до сих пор не мог понять, рассматривала ли она поцелуи с его стороны как привилегию или как знак подчинения — и широко улыбнулся, на миг забыв о том, что она вовсе не наслаждалась музыкой, как он.

— Что-то ты выглядишь очень веселым, — заметила леди Партридж.

Ник покосился на себя в зеркало. В самом деле: глаза у него блестели, в них отражался его счастливый секрет.

— Ну… думаю, это оттого, что концерт прошел успешно.

— Правда? — спросила леди Партридж, а затем, явно из чистой любезности, добавила: — Мне понравилась последняя вещь. Кажется, я где-то уже ее слышала.

— А, Хачатурян!

— Что-то в ней есть от свинга, — сухо проговорила леди.

— Хм… а вы, пожалуй, правы. — Ник рассмеялся негромким счастливым смехом, и леди, подумав, торжествующе улыбнулась, словно неожиданно для себя оказалась умнее, чем думала.

Подошла официантка и вручила им обоим по новому бокалу шампанского.

— Столько необыкновенных людей… — проговорила леди Партридж, обводя взглядом толпу.

Как правило, она обожала приемы у Джеральда и держалась с его коллегами особенно любезно. После бесконечных разговоров о нарядах и магазинах ей нравилось для разнообразия окунуться в политику, послушать, как видные деятели репетируют речи, которые им придется произносить по телевизору. На репетициях, как часто случается, они звучали еще убедительнее, чем на представлениях, и благодаря им леди Партридж усвоила себе несокрушимые мнения по всем социальным вопросам — и как сократить число рабочих мест, и что делать с иммигрантами, и как вернуть нации «душевное здоровье», и почему необходимо передать общественные службы в частные руки.

— Да… вон, смотрите, лорд Тофт, шоссейный магнат.

— Ну, как раз в Берни Тофте я ничего особенного не вижу, — сказала леди Партридж. Ник с запозданием вспомнил, что ее покойный муж, сэр Джек, тоже строил шоссе. — Одного не понимаю: зачем Джеральд пригласил этого ужасного художника?

— Вы о Нормане? По-моему, он очень милый.

— Он же красный! — с отвращением сказала леди Партридж.

И оба обернулись в сторону Нормана Кента. Он стоял у рояля, символически опираясь на него, как будто позировал на фоне портрета Тоби собственного изготовления. Большинство гостей огибали его, по-деловому улыбаясь и всем своим видом показывая, что ищут кого-то другого. Разговаривали с ним только Кэтрин и Джаспер. Ник услышал, как Норман, повысив голос, убежденно говорит:

— Разумеется, дорогая моя девочка, тебе надо писать, писать и писать! — и увидел, как он дружески хлопает Кэтрин по плечу.

— Ты случайно не знаешь, что это за молодой человек рядом с моей внучкой? — поинтересовалась леди Партридж.

— Это Джаспер, ее новый приятель.

— А… — Леди Партридж понимающе кивнула, потом заметила: — Ну что ж, этот, кажется, получше предыдущего.

— Да, он симпатичный…

— По крайней мере, на босяка не похож.

— Он агент по продаже недвижимости, — сообщил Ник. У него самого Джаспер вызывал только одно желание: связать его и уложить на постель лицом вниз. На часок-другой.

— В самом деле, очень красивый молодой человек, — плотоядно улыбаясь, проговорила леди Партридж. — И, значит, он продает дома?

Подошла Труди Титчфилд, заранее состроив унылую гримасу на случай, если ее не узнают.

— Отличный вечер, — сказала она. — И какой у вас чудесный зал — в таком только и проводить приемы! А вот у нас только садик за домом. Конечно, комнаты тоже есть, но такие простенькие — с вашими не сравнить.

— Да, — сказала леди Партридж.

Труди понизила голос:

— А я правильно понимаю, что скоро состоится особенный праздник? Ну, серебряная свадьба, понимаете? Я слышала, будет леди!

— Нет, не думаю. Королевы, скорее всего, не будет, — ответила леди Партридж.

— Нет-нет, не королева — госпожа премьер-министр! — заговорщическим шепотом повторила Труди. — Королевы не будет, да, я понимаю…

— Пока что мы ничего точно не знаем, — величественно объявила леди Партридж.

Мимо прошел Сэм Зиман и радостно сказал Нику:

— Привет, дорогой, как поживаешь? — но не остановился. Ник понимал, что тот совместный обед и осмотр тренажерного зала исчерпал возможности их дружбы и вряд ли они снова смогут сблизиться.

В толпе, сгрудившейся вокруг шведского стола, он заметил и маленькую Нину. Гости были с ней любезны: каждый считал своим долгом сказать: «Отлично, отлично!» — и поинтересоваться, где же это, ради всего святого, она выучилась так играть. По-английски Нина говорила по-школьному, самыми простыми фразами и словами — и гости начинали отвечать ей так же, только громче, словно глухой: «Отец в тюрьме? Очень жаль!» Прямо перед Ником леди Кимболтон здоровалась с Типперами. Имя леди Кимболтон было Долли, и при приветствиях ее знакомые очень старались избегать слова «хелло».

— Добрый вечер, Долли, — сказал сэр Морис Тип-пер, отвесив короткий, почти карикатурный поклон.

— Здравствуйте, — сказала Салли Типпер. — Прекрасный концерт, правда?

— Что вы, просто потрясающий, — отвечала леди Кимболтон. — А вы видели сегодняшнюю «Телеграф»?

— Разумеется, — ответил сэр Морис. — Мои поздравления.

— Мне нравятся домашние концерты, — заметила Салли. — Совсем как во времена самих Бетховена и Шуберта.

— Да, да… — отвечала леди Кимболтон, вглядываясь куда-то поверх ее плеча. Кажется, ей хотелось понять, что стоит на столе.

— Мы с Морисом в последнее время постоянно бываем на домашних концертах. По-моему, прекрасно, что эта мода возрождается, — сказала Салли, известная как дама артистическая.

— В самом деле, сейчас просто все подряд устраивают концерты, — с жаром подтвердила леди Кимболтон. — Я в этом году побывала уже на втором!

— Я слышала, Лайонел Кесслер — вы его, конечно, знаете? — когда устраивал у себя в Хоксвуде прием для Жискара д’Эстена, пригласил «Квартет Медичи».

— Возможно, он и подал идею Джеральду, — вставил Ник, ловко вклиниваясь между ними.

— О, здравствуйте…

— Здравствуйте, Долли, — ответил Ник.

Он мог бы занимательно и с юмором рассказать о том, как Джеральд увлекся идеей домашнего концерта, как мечтал при этом перещеголять старика Денниса Беквита, который на свой восемьдесят пятый день рождения нанял Кири те Канауа с репертуаром из Моцарта и Штрауса — однако вместо этого сказал только:

— Вы же знаете Джеральда, он не любит отставать от других.

— А кто из нас любит? — торжествующе вопросила Долли Кимболтон и приняла от официанта тарелку с лососем.

— Прекрасно, прекрасно… — послышался голос Джеральда; он протискивался к ним.

— Как мило с вашей стороны представить нам молодую артистку! — заметила Салли Типпер.

— Вот эта последняя вещь мне очень понравилась, — пропыхтел сэр Морис.

Джеральд огляделся в поисках Нины.

— He сомневаюсь, она прославится…

К столу подкатилась та дама, что на выходные ездит в Бэдминтон.

— Вы правы, вы совершенно правы! — с жаром проговорила она. — А я слышала, что Майкл приглашает к себе на вечер весь Королевский филармонический оркестр!

— Майкл? — переспросил Джеральд.

— Ну… как его… Хезелтайн? Да, да… Но целый симфонический оркестр — вы представляете, сколько это стоит? Целое состояние! Впрочем, у Хезелтайнов был хороший год, — добавила она, словно защищаясь.

— Год у нас у всех был недурной, — пробормотал Джеральд.

Бертрана Уради Ник старался избегать, однако столкнулся с ним у стола, куда подошел с тарелкой.

— А, мой друг эстет! — громогласно воскликнул Бертран.

В этот момент он напомнил Нику иностранного официанта или таксиста. Но вслух Ник сказал с восторгом в голосе:

— Боже мой! Как вы поживаете?

Бертран не ответил — возможно, вопрос показался ему чересчур личным или чересчур тривиальным. Он окидывал зал, где официанты уже расставляли по углам и накрывали маленькие столики, гордым и подозрительным взглядом, прикидывая, куда сесть — повсюду эти английские снобы!

— Чертовски жарко сегодня, а? — обратился он к Нику. — Пойдемте сядем куда-нибудь, поговорим.

И с этими словами, снова как официант, повел его — не на балкон, где было просторно и прохладно, а к фасадному, выходящему на улицу, окну. Здесь они и сели, соприкасаясь коленями, полускрытые шторами, придававшими всему происходящему оттенок тревожной интимности.

— Чертовская жара, — повторил Бертран. — Хорошо, что, по крайней мере, в салоне у моего зверюги стоит этот чертов кондиционер.

Он кивнул в сторону окна, где, выглянув, Ник увидел огромный темно-бордовый «Роллсройс».

— А-а! — сказал Ник, не в силах поддерживать такое беспардонное хвастовство.

Номера машины он не видел, но сильно подозревал, что начинается он на БУ. Ник невольно усмехнулся — и тут же сверхъестественным усилием воли преобразовал усмешку в омерзительную улыбку восхищения. Ему вспомнилось, что у Кэтрин в детстве была фобия темно-бордового цвета. Еще она боялась долгого «о-о» и уверяла, что этот цвет и этот звук — одно и то же. Кажется, Ник понимал, что она имела в виду.

Бертран задал ему несколько вопросов о концерте. Ответы выслушивал серьезно и внимательно, словно на профессиональном совещании.

— Техника удивительная… — повторил он серьезно. — И ведь так молода… — и отправил в рот еще ломтик лосося.

Ник не совсем понимал, как отвечать: быть эстетом — то есть самим собой — и раскрывать перед Бертраном душу ему не хотелось. Кокаиновый кайф начал рассеиваться, и Ник поймал себя на том, что отвечает Бертрану нехотя и ворчливо. Он и сам еще не понял, хорошо играет Нина или нет. Наконец решил притвориться Долли Кимболтон и сказал:

— Бетховен — это потрясающе!

Но эту фразу Бертран, кажется, счел бесполезной. Сощурил глаза и ответил:

— Чертовски хорошо она сыграла вот эту, последнюю вещь.

Ник оглянулся, ища глазами Уани. Тот сидел за столом рядом с матерью и какой-то дамой средних лет, рассеянно глядя на нее сквозь длинные ресницы. Дама жеманно улыбалась под его взглядом: Нику не раз случалось видеть, как Уани пробует на женщинах этот фокус. С самого приезда Уради они с Уани не обменялись ни словом — и сейчас он взглянул на Ника, слегка кивнул и отвернулся, словно говоря: «Сам видишь, обязанности, толпа…» Если его и смутило, что его отец и любовник беседуют наедине, он ничем этого не выказал.

— С кем это там флиртует мой сын? — поинтересовался Бертран.

Ник рассмеялся и ответил:

— Не знаю. Должно быть, какая-нибудь министерская жена.

— Черт возьми, он у меня только и делает, что заигрывает с женщинами! — проворчал Бертран и, пародируя Уани, помахал ресницами. Нику вдруг представилось, как он каждое утро подбривает сверху и снизу свои тоненькие усики. В гардеробной, похожей на отдел мужской одежды в универмаге. Холодок утренней стали, подумал он.

— Вы же знаете, флиртовать он может с кем угодно, но никогда всерьез не посмотрит ни на одну другую женщину, — ответил он вслух, сам поражаясь собственному бесстыдству.

— Знаю, знаю, — проворчал Бертран, словно раздраженный, но и подбодренный тем, что его приняли всерьез. — А как у вас дела в офисе?

— О… отлично.

— А эти педики у вас там все еще работают?

— М-м…

— Право, не могу понять, какого дьявола Уани набрал целый офис этих чертовых педиков!

— Думаю, они просто хороши в своем деле, — ответил Ник. Он был в таком ужасе, что голос его звучал почти виновато. — Саймон Джонс — прекрасный художник, а Ховард Вассерстайн — замечательный сценарист.

— Ну и когда же, черт возьми, вы начнете снимать фильм?

— М-м… об этом лучше спросите у Уани.

Бертран отправил в рот картофелину и сказал:

— Уже спрашивал. Но он же мне никогда ничего не рассказывает! — Он промокнул губы салфеткой. — А о чем он будет, этот чертов фильм?

— Ну, мы хотели бы экранизировать «Трофеи Пойнтона»…

— В кино главное — побольше девок и стрельбы, — сказал Бертран.

Ник кое-как улыбнулся, с ужасом понимая, что как раз этих двух элементов в романе явно недостает. Вслух он сказал:

— Уани надеется, что нам удастся пригласить на главную роль Джеймса Сталларда.

— Еще один хорошенький мальчик? — подозрительно поинтересовался Бертран.

— Да, его многие считают красавцем. Он — восходящая звезда.

— Я о нем что-то читал…

— Он недавно женился на Софи Типпер, — подсказал Ник. — На дочери сэра Мориса Типпера. Это было в газетах. Вы, может быть, знаете, она прежде встречалась с Тоби, сыном Джеральда и Рэйчел. — Он спешил вывалить все эти гетеросексуальные романы, словно отвлекающую завесу.

Бертран улыбнулся так, словно его уже ничто не способно удивить.

— Да, я слышал, что он упустил крупную рыбу.

Ник почему-то покраснел и перевел разговор на журнал. О журнале он говорил с энтузиазмом новичка-продавца, еще не успевшего узнать истинную цену своему товару; упомянул, в частности, что они с Уани хотят отправиться в путешествие на поиск подходящих тем — это было почти признание. На секунду он вообразил, как сообщает Бертрану правду во всей ее прекрасной наготе, как рассказывает — между прочим, словно о многообещающем бизнес-проекте — о бритоголовом парне-проститутке, которого они с Уани на прошлой неделе сняли на двоих. Но в следующий миг внутреннее сияние померкло, сменившись грустью и особым серым беспокойством, в котором Ник винил присутствие Бертрана. Так же было и на Лаундс-сквер: и получаса не прошло, как уверенность в себе канула в лету, сменившись удвоенными сомнениями. Из удачной шутки разговор с Бертраном обернулся наказанием. Рядом с этим человеком, полной своей противоположностью, Ник чувствовал себя беспомощным и бессильным.


Дата добавления: 2015-07-18; просмотров: 77 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 4 страница | Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 5 страница | Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 6 страница | Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 7 страница | Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 8 страница | Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 9 страница | Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 10 страница | Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 11 страница | Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 12 страница | Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 13 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 14 страница| Холлингхерст А. Линия красоты. Роман 16 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.032 сек.)