Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Цифры слева обозначают миллионы лет. Детальное объяснение в тексте.

Читайте также:
  1. Вспышка слева, вспышка справа.
  2. Выберите правильное объяснение.
  3. ГЛАВА VIII Объяснение одного парадоксального мнения древних, относящегося к воспитанию нравов
  4. Каждый вид поведения практичен и полезен в определенном контексте.
  5. Коварное Перо. Цифры - учимся чертить.
  6. МИЛЛИОНЫ ЛЕТ ТОМУ НАЗАД
  7. Мне необходимо пронумеровать страницы в колонтитулах, причем установить номера на нечетных страницах справа, а на четных - слева.

 

Одни (киты и сирены), очевидно, с удивительной быстротой произошли от хищных и травоядных. Другие (рукокрылые, кроты и земляные крысы) — главным образом от наиболее древних элементов плацентарной группы — насекомоядных и грызунов, существующих с конца вторичного периода.

Рассматривая этот столь хорошо сбалансированный функциональный ансамбль сам по себе, нельзя не признать, что он представляет собой органическую естественную группировку sui generis. Это убеждение еще более крепнет, когда замечаешь, что здесь не исключительный и изолированный случай, а что подобные единства складывались в ходе истории жизни неоднократно. Приведем только два примера, опять-таки не выходя за пределы млекопитающих.

В третичный период, учит геология, часть плацентарного биота, находившегося тогда в состоянии глубокой эволюции, оказалась отрезанной морем в южной половине Американского континента. Как же реагировал этот черенок на свою изоляцию? Точно так же, как реагирует черенок растения, то есть воспроизводя в меньшем масштабе рисунок ствола, от которого был отделен. Он начал выпускать отростки своих псевдохоботных, своих псевдогрызунов, своих псевдолошадей, своих псевдообезьян (широконосые обезьяны)… Целый биот в уменьшенном виде (подбиот) внутри первоначального биота!

Теперь второй пример, касающийся сумчатых.

Судя по их сравнительно примитивной форме размножения, а также по их современному географическому распространению, явно несплошному и остаточному, сумчатые (аплацентарные) представляют собой особый ярус у основания млекопитающих. Они, очевидно, достигли расцвета раньше плацентарных и образовали раньше их свой собственный биот. В целом, за исключением нескольких странных типов (вроде псевдо-махайрода, ископаемые останки которого недавно найдены в Патагонии[18]), этот биот сумчатных бесследно исчез. Но зато один из его подбиотов, развившийся еще до третичного периода и случайно сохранившийся опять же вследствие изоляции в Австралии, до сих пор вызывает восхищение натуралистов четкостью своих контуров и своим совершенством. Как всем известно, Австралия при открытии ее европейцами была населена лишь сумчатыми,[19] но зато сумчатыми всех размеров, всех зон обитания, всех форм — сумчатыми травоядными и бегающими, хищными сумчатыми, насекомоядными сумчатыми, сумчатыми крысами, сумчатыми кротами и т. д. Нельзя себе представить более яркий пример способности, присущей каждой филе, к дифференциации в своего рода замкнутый, физиологически полный организм.

Установив это, подымимся выше, чтобы рассмотреть обширную систему двух биотов — плацентарного и аплацентарного, вместе взятых. Зоологи очень быстро заметили, что у всех форм, входящих в эти две группы, коренные зубы состоят в основном из трех бугорков, зацепляющихся от одной челюсти к другой, сверху вниз. Черта, незначительная сама по себе, но тем более интригующая своим постоянством.

Как объяснить универсальность столь случайной черты? Ключ к отгадке был дан открытием, сделанным в некоторых юрских отложениях в Англии. В средней юре на какое-то мгновение нам приоткрывается первая пульсация млекопитающих — мир маленьких зверьков, не больше крыс или землероек. И вот у этих-то мелких, но уже чрезвычайно разнообразных животных тип зубов еще не закреплен, как в нынешней природе. Среди них уже можно различить и трехбугорчатый тип. Но наряду с ним в развитии и способах противоположения бугорков на коренных зубах можно наблюдать и всякие другие комбинации. И эти другие комбинации уже давно устранены! Напрашивается вывод. За исключением, может быть, утконоса и ехидны (этих яйценосных парадоксальных форм, в которых предполагали продолжение многобугорчатых), все ныне живущие млекопитающие ведут начало от одного узкого пучка. Все вместе они представляют собой (в развитом состоянии) лишь один из многочисленных побегов, на которые делится юрская мутовка млекопитающих — побег трехбугорчатых…[20]

Здесь мы почти достигли предела того, что можно видеть сквозь толщу прошлого. Ниже, кроме вероятного существования в самом конце триаса еще одной мутовки, к которой относятся многобугорчатые, история млекопитающих теряется во мраке.

По крайней мере около этого времени и выше их группа, естественно изолированная из-за отрыва черешка, выделяется с достаточной четкостью и индивидуальностью, чтобы мы могли ее взять в качестве практической единицы "эволюционной массы".

Назовем эту единицу пластом.

Нам тут же придется ею пользоваться.

б. Пласт пластов — четвероногие

Когда необходимо измерить расстояние до туманностей, астрономы пользуются световыми годами. В свою очередь, если мы хотим, отправляясь от млекопитающих, расширить и продолжить вниз наше видение древа жизни, нам надо отсчитывать пластами.

Для начала возьмем пласты пресмыкающихся вторичного периода.

Когда ниже юрского периода мы теряем из виду ветвь млекопитающих, то она не рассеивается в какой-то пустоте. Ее покрывает и обволакивает густая листва жизни совершенно иного вида: динозавры, птерозавры, ихтиозавры, крокодилы и масса других чудищ, менее знакомых для людей, не сведущих в палеонтологии. В этом ансамбле зоологические расстояния между формами явно более велики, чем между отрядами млекопитающих. Однако три особенности бросаются в глаза. Прежде всего здесь мы имеем дело с разветвленной системой. В этой системе, далее, ветви выступают на уже зрелой или даже конечной стадии распускания. Наконец, вся группа в целом представляет собой не что иное, как огромный и, может быть, сложный биот. Тут — травоядные, зачастую гигантских размеров. Там — их спутники и тираны — плотоядные, массивные или прыгающие. Здесь — летающие, с перепонками летучих мышей или перьями птиц. И, наконец, плавающие, такие же обтекаемые, как и дельфины.

На расстоянии этот мир пресмыкающихся нам представляется более сжатым, чем мир млекопитающих, но его длительность, измеряемая конечной экспансией и усложнением, может считаться по крайней мере равной. Во всяком случае, он также исчезает в глубинах времен. К середине триасадинозавров еще можно заметить. Но они едва выступают из другого пласта, почти пришедшего к своему закату, — пласта пермских пресмыкающихся, для которых особенно характерны зверообразные ящеры.

Толстые и бесформенные, к тому же редкие в наших музеях, зверообразные значительно менее популярны, чем диплодоки и игуанодоны. Но это не мешает им приобретать все большее значение в зоологии. Если раньше на них смотрели как на странные, диковинные существа, узко ограниченные пределами Южной Африки, то теперь окончательно признано, что они одни представляют целую стадию жизни континентальных позвоночных. В определенный период, до динозавров, до млекопитающих, именно они занимали всю не покрытую морем территорию и владели ею. Или вернее будет сказать, что эти ящеры, крепко стоявшие на своих хорошо сочлененных конечностях, зачастую обладавшие «корневидными» зубами, были первыми четвероногими, прочно утвердившимися на суше.

В тот момент, когда мы их обнаруживаем, они уже изобилуют в самых причудливых формах — с рогами, с гребнями, с бивнями, что (как всегда!) указывает на группу, достигшую конца своей эволюции. Фактически же при всей своей внешней причудливости это довольно монотонная группа, в которой еще не различаются ясно прожилки настоящего биота. И все же эта группа поражает развертыванием вширь и потенциальными возможностями своей мутовки. С одной стороны, неподвижные черепахи. С другой — чрезвычайно прогрессивные по своей подвижности и строению черепа типы, из которых, как мы имеем все основания предполагать, и выступил давно дремавший стебель млекопитающих.

А дальше новый «провал». На этих расстояниях, под тяжестью прошлого отрезки длительности быстро сжимаются. Когда у основания пермского периода и ниже его мы снова различаем поверхность обитаемой Земли, то она оказывается заселенной лишь земноводными, ползающими по тине. Земноводные — изобилие приземистых или змеевидных тел, среди которых зачастую трудно отличить личинки от взрослых особей; голая или покрытая чешуей кожа; трубчатые или в виде мозаики косточек позвонки… И здесь, согласно общему правилу, нам удается схватить уже только высокодифференцированный мир, почти пришедший к своему концу. Сколько еще пластов мы, может быть, смешиваем в этом кишении, исследуя осадки, толщину и громадность истории которых мы еще плохо осознаем. Но по крайней мере достоверно одно — на этой стадии мы схватываем животную группу, которая начинает выходить из воды-кормилицы, в которой она образовалась.

Но уже в этом самом начале своей субвоздушной жизни позвоночные демонстрируют перед нами одну удивительную особенность, над которой следует поразмыслить. У всех у них "одна и та же структура скелета; в особенности она тождественна (не говоря уже о поразительных соответствиях черепа) в отношении числа и плана двигательных конечностей. В чем причина этой схожести?

То, что все земноводные, пресмыкающиеся и млекопитающие имеют четыре, и только четыре, лапы, может в крайнем случае объясняться просто стремлением к наиболее простой форме передвижения (однако насекомые никогда не имеют менее шести ног…). Но как объяснить чисто механическими причинами совершенно одинаковую структуру этих четырех отростков? Впереди — единственная плечевая кость, за ней две кости предплечья, затем пять лучей руки?.. Не представляет ли это еще раз одну из тех случайных комбинаций, которые были открыты и реализованы лишь однажды? Здесь снова поневоле напрашивается вывод, уже сделанный в случае трехбугорчатости млекопитающих. Несмотря на свое чрезвычайное разнеобразие, обладающие легкими наземные животные представляют собой не что иное, как вариации, нагроможденные на совершенно частном решении жизни.

Таким образом, огромный и сложный веер ходячих позвоночных, будучи продолжен к своим истокам, снова свертывается и смыкается в один луч.

Один-единственный черешок замыкает и определяет у его основания пласт пластов — мир четвероногих.

в. Ветвь позвоночных

В случае млекопитающих мы сумели схватить мутовку, из которой выделился и устремился вперед побег «трехбугорчатых». Что же касается происхождения земноводных, то тут наука не достигла таких успехов. Однако можно без колебаний указать ту единственную область жизни, в которой среди других испробованных комбинаций могли образоваться четвероногие. Они должны были возникнуть где-то среди рыб с дольчатыми и «членообразными» плавниками, некогда жизнеустойчивый пласт которых ныне существует лишь в виде нескольких живых ископаемых: двоякодышащих (или рыб, обладающих легкими) и — совсем свежий сюрприз — кистеперой рыбы (Crossopterigien), недавно выловленной в южных морях.

Поверхностно «гомогенизированные» путем механической адаптации к плаванию, рыбы (лучше сказать рыбообразные) невероятно сложны в своей совокупности. Сколько пластов, особенно здесь, соединено и смешано под одним и тем же названием?.. Сравнительно молодых пластов, развившихся в океане в ту же эпоху, когда на континентах распространились пласты четвероногих. И еще более многочисленных старых пластов, заканчивающихся очень низко, у силура, основной мутовкой, от которой, на наш взгляд, расходятся два главных побега: бесчелюстные рыбообразные, с единственной ноздрей, представленные в нынешней природе одной лишь миногой; и челюстные рыбообразные, с двумя ноздрями, от которых пошло все остальное.

После всего вышесказанного о последовательном развитии земных форм я не буду пытаться затрагивать и расчленять этот другой мир. Я постараюсь лучше обратить внимание на факт другого порядка, с которым мы встречаемся здесь впервые. Самые древние рыбы, которых мы знаем, в большинстве случаев облечены в мощный, даже чересчур мощный панцирь.[21] Но под этой первой, очевидно довольно безуспешной, попыткой упрочения извне скрывается скелет еще целиком из хрящей. По мере следования за ними вниз позвоночные выступают перед нами все менее окостенелыми внутри. И этим объясняется тот факт, что даже в неповрежденных отложениях мы полностью теряем их следы. Но в данном частном случае проявляется общее явление, имеющее важнейшее значение. Какую бы живую группу мы ни рассматривали, в глубине она всегда тонет в сфере мягкого. Безошибочный способ скрыть свой черешок…

Ниже девонского периода рыбообразные вступают в своего рода фетальную или личиночную фазу, не поддающуюся окаменению. Не доживи случайно до нас странный ланцетник, мы бы не имели никакого понятия о многочисленных этажах, из которых, по-видимому, строился тип хордовых, до тех пор пока он стал в состоянии заполнить воду, а в последующем и сушу.

Так заканчивается и ограничивается у основания большой пустотой громадное сооружение всех четвероногих и всех рыб — ветвь позвоночных.

г. Остальная жизнь

Ветвь — это наиболее широкий тип оформленной совокупности, еще признаваемый систематикой внутри биосферы. Помимо позвоночных, основную крону жизни образуют еще только две ветви — ветвь червей и членистоногих и ветвь растений. Приобретая прочность — одна с помощью хитина и известняка, другая с помощью целлюлозы, — они также сумели вырваться из плена воды и широко распространиться в воздушной среде. В результате растения и насекомые в нынешней природе перемешались и борются с костистыми животными за то, кто больше займет места в мире.

Для каждой из этих двух ветвей можно было бы повторить анализ (но я не стану этого делать), предпринятый в предыдущих параграфах о позвоночных. Вверху — молодые группы, богатые легкими мутовками. Глубже — пласты с более четко выраженными, но менее густыми разветвлениями. В самом низу — погружение в мир химически неустойчивых форм. Та же самая общая картина развития. Но, так как в данном случае ветви, конечно, старше, то здесь и большее усложнение; а в случае насекомых — крайние формы социализации.

Не может быть сомнения, что в бездне времен эти различные линии сходятся к какому-то общему полюсу рассеивания. Но задолго до того, как смыкаются хордовые, кольчатые черви и растения (две первые ветви, очевидно, среди многоклеточных; эти последние и растения — только на уровне одноклеточных существ), их стволы исчезают в скоплении причудливых форм — губок, иглокожих, полипов… Все это — наброски ответов на проблему жизни. Пучок неудавшихся ветвей.

Все они, несомненно, возникли (хотя мы и не можем сказать, каким образом, — столь глубоким из-за действия длительности стал разрыв) из другого, невероятно древнего и многообразного мира — инфузорий, различных простейших, бактерий, свободных клеток, обнаженных или покрытых щитком, у которых царства жизни смешались, и систематика бессильна. Животные это или растения? Эти слова более не имеют смысла. Наслаивание пластов и ветвей, или «мицелий», перепутанных волокон, как у гриба? Этого мы уже не знаем. Не знаем мы также, из чего это все зародилось. Начиная с докембрия и одноклеточные в свою очередь теряют свой остов из кремния или известняка. И тем самым в мягкости тканей и в метаморфозе первородного ила окончательно исчезают с наших глаз корни древа жизни.

Б. Размеры

Вот и набросана, хотя и весьма схематично, структурная картина форм, собранных и классифицированных упорным трудом натуралистов, начиная с Аристотеля и Линнея. В ходе описания мы уже старались дать почувствовать огромную сложность этого возрожденного нами мира. Перед лицом всей совокупности нам надо, однако, последним усилием видения более ясно осознать эту громадность размеров.

Сам по себе наш рассудок постоянно склонен не только прояснять (что составляет его функцию), но и сужать и укорачивать реальности, к которым прикасается. Устав, он сгибается под тяжестью расстояний и множеств. Так что, обрисовав с грехом пополам экспансию жизни, нам теперь надо представить себе элементы нашей схемы в их истинных размерах — как по численности, так и по объему и по длительности.

Попытаемся это сделать.

Прежде всего по численности. Для простоты наш эскиз живого мира делался с помощью широких коллективных групп — семейств, отрядов, биотов, пластов, ветвей… Но. пользуясь этими различными единицами, думали ли мы о множествах, с которыми реально имели дело? Пусть тот, кто хочет осмыслить или описать эволюцию, прежде всего отправится побродить в один из тех четырех-пяти крупнейших музеев мира, в которых (ценой усилий, героизм и духовное значение которых будут однажды оценены) легион путешественников сумел в сжатом виде в нескольких залах представить весь спектр жизни. И пусть он там, не обращая внимания на названия, как следует проникнется тем, что его окружает. Тут — мир насекомых, где полноценные виды исчисляются десятками тысяч. Там — моллюски, другие тысячи, бесконечно разнообразные по рисунку прожилок и форме завитков. Затем идут рыбы, с такими же неожиданными, капризными и пестрыми формами, как у бабочек. Далее птицы, едва ли менее фантастические, самого разного профиля, со всякими клювами, всех расцветок. Потом антилопы, всех мастей, с разными осанками, со всевозможными диадемами и т. д. и т. д. Какое многообразие, какой, порыв, какое бурление под каждым из этих названий, которые вызывали в нашем воображении какую-нибудь дюжину весьма привычных форм! А ведь перед нами здесь только ныне живущие. Что, если бы мы могли видеть всех остальных… Во все эпохи Земли, на всех стадиях эволюции другие музеи зарегистрировали бы такое же бурление, такое же буйное изобилие. Все эти сотни тысяч названий, внесенных в каталоги нашей систематики, не представляют и миллионной доли листьев, произраставших до сего дня на древе жизни.

Теперь по объему. То есть каково количественное соотношение между различными зоологическими и ботаническими группами в природе? Какова материально доля каждой из них в общей совокупности организованных существ?

Чтобы дать общее представление об этой пропорции, я воспроизвожу здесь (рис. 2) выразительный рисунок, которым один ученый натуралист г. Кено представил, по самым последним данным науки, карту животного царства с его основными подразделениями. Эта карта больше позиционная, чем структурная, но она точно отвечает на поставленный вопрос.


Рис. 2. Древо жизни, по Кено (изд. Массон и K°). На этом символическом рисунке каждая главная долька (или гроздь) соответствует одному пласту, по крайней мере столь же важному (морфологически и количественно), как пласт, составляемый всеми млекопитающими. Ниже линии АВ — формы, живущие в воде; выше ее — живущие в воздушной среде.

 

Рассмотрим эту схему{12}. Не правда ли, при первом же взгляде наш рассудок испытывает шок, подобно тому шоку, который мы чувствуем, когда астроном показывает Солнечную систему как простую звезду, все наши звезды — как один Млечный Путь, а наш Млечный Путь — как атом среди других Галактик?.. Млекопитающие, в которых обычно воплощается для нас идея и образ «животного», жалкая долька, поздно возникшая на стволе жизни! А зато что делается вокруг них! А рядом? А ниже?.. Какое обилие соперничающих типов, о существовании, величине, множестве которых мы и не подозревали! Таинственные существа, которых мы могли случайно видеть скачущими среди сухих листьев или ползающими по песку, ни разу не задаваясь вопросом, что они означают и откуда взялись. Существа, незначительные по своим размерам и ныне, быть может, по числу… Эти оставленные в пренебрежении формы теперь предстают в своем истинном свете. По богатству своих разновидностей, по времени, которое потребовалось природе для их порождения, каждая из них представляет собой столь же важный мир, как и наш. Количественно (я подчеркиваю это) мы — лишь одни из них и притом возникшие последними.

Наконец, по длительности. Здесь, как обычно, нашему воображению трудно восстановить подлинную картину. Как я уже отмечал, еще более неумолимо, чем горизонты пространства, в нашей перспективе сближаются и налезают друг на друга плоскости прошлого. Как же их разделить?

Чтобы придать глубинам жизни их истинный рельеф, полезно для начала вернуться к тому, что я выше назвал пластом млекопитающих. Поскольку этот пласт относительно молод, у нас есть некоторое представление о времени, потребовавшемся для его развития начиная с момента, когда он явственно поднялся над пресмыкающимися в конце мелового периода. Весь третичный период и еще немного. Каких-нибудь 80 миллионов лет. Допустим теперь, что на оси одной и той же зоологической ветви пласты образуются периодически, как сучки вдоль ствола хвойного дерева; так что максимумы их расцвета (единственно четко регистрируемые) в случае позвоночных следуют друг за другом на расстоянии в 80 миллионов лет. Чтобы получить величину длительности одного зоологического интервала, достаточно помножить 80 миллионов лет на число пластов в данном интервале. Так, между млекопитающими и началом четвероногих имеется не менее трех пластов. Числа становятся внушительными. Но они достаточно хорошо согласуются с представлениями, которые вырабатывает геология, о громадности триасового, пермского и каменноугольного периодов.

Можно применить и другой, более приблизительный метод, основанный на сравнении ветвей. Внутри одного пласта (возьмем снова пласт млекопитающих) мы в состоянии примерно определить среднее отклонение форм между собой — для всего этого рассеивания потребовалось, повторяем, около 80 миллионов лет. После этого сравним между собой млекопитающих, насекомых и высшие растения. Если три ветви, на конце которых цветут эти три группы, расходятся из одного и того же корня, а не возникли раздельно на одном «мицелии» (что возможно), то какое же требовалось время, сколько периодов, чтобы создать эти гигантские разрывы между типами! Здесь уже зоология бросает вызов данным, приводимым геологией. Прошло всего лишь 1 500 миллионов лет со времени самых древних следов углерода в осадках, решили физики, измерив процент содержания свинца в одном радиоактивном минерале докембрия. Но не предшествуют ли первые организмы этим первым следам? И потом в случае разногласия при подсчете возраста Земли — на какой из двух хронометров следует положиться? На медленность разложения радия? Или на медленность «сложения» живой материи?

Если простой секвойе для своего полного роста требуется пять тысяч лет (и еще никто не видел, чтобы секвойя погибла своей естественной смертью), то каков же должен быть полный возраст древа жизни.


Дата добавления: 2015-10-28; просмотров: 42 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Пролог ВИДЕТЬ| Тупик, который необходимо избежать. Обособление

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.012 сек.)