Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Фотографируя улицу

БЛАГОДАРНОСТИ | ДОМ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛ ГЕЙТС | ДОМ: ПОДРЫВАЯ ОСНОВЫ | ЖУТКИЕ ТЕХНОЛОГИИ | АННИГИЛЯЦИЯ ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ | ГОРОД КАК ДОМ | ГОРОД БЕЗ ЦЕНТРА | ПРОСТРАНСТВО ОТНОШЕНИЙ | ФЛАНЕРЫ И СПЕКТАКЛЬ | ФОТОГРАФИРУЯ ПАРИЖ |


Читайте также:
  1. Скорпиус ушел из Зала одним из последних, совершенно не собираясь спешить на улицу, в сугробы. Тем более что лопаты, чтобы откопать гриффиндорского ловца, у него все равно нет.
  2. ФОТОГРАФИРУЯ ПАРИЖ

Архитектурные снимки, наряду с пейзажем и портретом, представляют собой один из классических жанров фотографии. Фотоаппарат, способный преобразить геометрическую перспективу Ренессанса в механический образ, казался идеальным инструментом для отображения застроенной среды. Архитектура, в свою очередь, была идеальным объектом для съемки, способным «терпеливо сидеть на месте». Это было существенно, ведь из-за медленного действия первых фотографических эмульсий объектив приходилось держать открытым до 30 минут. В отличие от людей здания не надо было пристегивать к специальному штативу с подголовником, чтобы они сидели неподвижно и изображение получилось четким. Но это означало, что до 1851 года, когда изобретенный Арчером мокроколлодионный процесс открыл путь к моментальным снимкам, улицы на фотографиях городов были пустынны. В 1839 году в письме брату первопроходец телеграфной связи Сэмюэл Морзе рассказывал о том, как приковала его внимание одинокая фигура на фото, сделанном Луи Дагером годом раньше: «Бульвар, всегда заполненный потоком пешеходов и экипажей, был абсолютно пуст за исключением одного человека, которому чистили ботинки» (цит. по: Gernsheim 1968: 89-90).

Замечание Морзе заставляет нас задуматься и припомнить, что этот визуальный эффект был не столько намеренным приемом, как позднее у Атже, сколько прямым следствием длительности процесса фотографирования при тогдашних технологиях. Этот человек вообще появился на снимке только потому, что «был вынужден какое-то время оставаться неподвижным». Собственно, и заснят он там только наполовину: «Его ноги и обувь видны четко... но туловища и головы нет, поскольку они находились в движении».

Ограниченные технические возможности, конечно, играли немалую роль в этом процессе устранения людей из городских пейзажей, но были и другие причины, по которым первые фотографы старались избегать улицы. Снимки фасадов (наиболее распространенный вид фотографий архитектурных сооружений вплоть до 1850-х годов), как правило, делались с точек выше уровня земли. В практическом плане такое положение фотографа помогало решить проблему сходящихся вертикальных линий, благодаря чему снимки больше соответствовали традиционным принципам ортогональной проекции. Но у этой позиции была и существенная идеологическая роль: зритель как бы доминировал над изображенными сценами. Популярность возвышенных точек обзора подчеркивает, что уличная жизнь, в отличие от архитектуры, еще не считалась подходящей темой для фотографирования. В этом отношении большинство первых фотографов шли по стопам других мастеров изобразительного искусства, игнорируя те аспекты жизни города, которые они считали неэстетичными. В то время воздействие индустриализации на город еще почти не проявлялось, и растущий рынок архитектурных фотографий, возникший в 1850-х годах, держался за общепринятые категории городской топографии, заимствованные у гравюр. Обычное «меню» изображений состояло из крупнейших церквей, общественных зданий и дворцов, главных улиц, мостов, парков, клубов и памятников — того, что вскоре получит название туристических достопримечательностей. Одним словом, хотя фотографировать уличную жизнь в 1850-х годах было трудно по техническим причинам, снимков с уличными сюжетами не появлялось не только из-за этого. Даже когда современные технические изобразительные средства были уже изобретены, резкого перелома не произошло, так как новая фотография не соответствовала традиционным визуальным принципам. Аудитория, готовая потреблять общественную жизнь в виде собрания репродуцируемых изображений, в 1850-х уже начала формироваться, но этот процесс был далек от завершения.

Когда фотография все же «вышла на улицу», это было тесно связано с переустройством городского пространства. Последствия феноменального разрастания европейских городов в первой половине XIX века с особой остротой ощущались в Париже. В 18011851 годах население города удвоилось, а за последующие десять лет выросло еще на 30%. Более того, как отмечает Шоэ, Парижу, в отличие от Лондона, было трудно расширяться за пределы своих средневековых стен (Choay 1969: 15). Максиму Дюкану казалось, что в 1850-х годах французская столица готова была лопнуть: «Париж, каким мы знали его после революции 1848 года, был близок к тому, чтобы стать непригодным для жизни. Его население значительно увеличилось и стало подвижнее благодаря развитию железных дорог (рельсы с каждым днем прокладывались все дальше и соединялись с железнодорожными линиями соседних стран); теперь все эти люди задыхались в узких, кривых, вонючих улочках, где они были заперты как в клетке» (цит. по: Benjamin 1999b: 122).

Быстрый рост городского населения сопровождался обострением классовых различий. Говоря о Лондоне 1840-х годов, Чарльз Диккенс отмечал, что там сосуществуют два отдельных мира, каждый из которых почти не подозревает о существовании другого (Blau 1989: 36). Сама сложность этого дробления городского пространства порождала новые методы его изучения. Журналисты, описывая свои визиты в трущобы, заимствовали лексикон путешественников, создавая популярный жанр публицистики, а фотографы, выступавшие за социальные реформы, например Генри Мэйхью, уподобляли свою работу деяниям первых антропологов. Другие, в частности Александр Дюма, предпочитали колониальные метафоры: оценивая его «Могикан Парижа», Роже Кайуа отмечал, что само «название здесь говорит все»5.

В отображении изменений городского пространства Харви отдает первенство романам Бальзака, в которых соответствие между конкретным местом и его классовым характером стало более динамичным. «Закостенелость пространства, играющая определяющую роль в “Истории тринадцати”, в более поздних произведениях сменяется гибкостью. <...>

Пространственность города все больше воспринимается как нечто диалектическое, “формируемое” и развивающееся, а не пассивное или чисто отражательное. <...> Мы учимся понимать город под разными углами зрения» (Harvey 2003: 41)6.

Этот переход к множественности точек зрения говорит о новых условиях для визуального восприятия города, возникших в Париже в середине XIX века, по мере того как ранняя, ограниченная форма капитализма вытеснялась развитием экономики, нацеленной на массовое производство. Классовая солидарность, основанная на образе жизни квартала, подвергается новым потрясениям. К середине XIX века индустриальный город испытывал на себе противоречие, вызванное идеологией прогресса, — между неограниченным стремлением к дальнейшему развитию и растущим ощущением, что прошлому грозит исчезновение. Город все хуже выполнял свою традиционную мнемоническую функцию. Как отмечает Маршалл Берман, динамичные силы капитализма порождают кризис культурной памяти: «Трагикомизм всех памятников буржуазной эпохи заключается в том, что их материальная мощь и крепость на деле ничего не стоят и не имеют веса; что их, словно сухую траву, сдувают ими же прославляемые силы развития капитализма» (Berman 1982: 99). Фотография, с ее скоростью, относительной дешевизной, способностью широко тиражироваться и ореолом объективности, оказалась необходимым плацебо от этой назревающей «болезни культурной памяти». Документирование архитектурного наследия стало неотъемлемой частью музееведческой деятельности по сохранению памятников, развернувшейся как раз в это время при поддержке государства. Во Франции в 1851 году Комиссия по историческим памятникам создает «Гелиографическую миссию» для фотографирования архитектурных и археологических монументов. Вскоре были запущены и другие проекты, с тем чтобы сохранить для истории образ городских кварталов, обреченных на снос ради модернизации. А Марвилю, назначенному «фотографом города Парижа», предстояло запечатлеть результаты действия взрывной силы, именуемой османизацией.

ОСМАНИЗАЦИЯ

Вопрос о том, в какой степени реконструкцию Парижа можно напрямую приписать Осману, вызывает споры, однако тот факт, что османизация представляет собой одну из важнейших вех современного урбанизма, сомнению не подлежит7. Для Энгельса к 1872 году османовское переустройство Парижа уже стало символом: «Я разумею под “Османом” ставшую общепринятой практику прорезывания рабочих кварталов, в особенности расположенных в центре наших крупных городов»8.

Историческое значение османизации заключается в том, что она была первым воплощением иной концепции городского пространства. Этот проект своим гигантским размахом и затратами превосходил все предыдущие попытки модернизации городов. Главное новшество, однако, состояло в том, что город трактовался как единое пространство, где взаимосвязи между отдельными частями подчинялись задаче координации целого9. Эта позиция, послужившая основой для современного городского планирования, несомненно, объясняет неизменное почтение к Осману со стороны Ле Корбюзье, завершившего в 1935 году свою работу «Лучезарный город» словами: «Выражаю Осману уважение и восхищение» (Le Corbusier 1964: 209).

Сам масштаб предприятия Османа гарантирует, что оно останется символом «созидательного разрушения», которое Берман называет амбивалентной сущностью модернизации (Berman 1982). К моменту ухода Османа с поста пятая часть улиц в центре Парижа была создана заново, а в разгар реконструкции, в середине 1860-х годов, на строительных работах было занято 20% трудовых ресурсов столицы. Социальные последствия массового сноса зданий были ужасающи: по оценке самого Османа, для сооружения новых бульваров пришлось выселить 350 тысяч человек. Но речь шла отнюдь не только о прокладке новых улиц. В результате проведенной модернизации площадь старого города фактически удвоилась; появилась коммунальная инфраструктура: водопровод и канализация, газовое освещение улиц и общественные туалеты; возникли промышленные зоны и новые пространства, например городские парки для развлечений и отдыха; была сооружена кольцевая железная дорога, соединяющая «ядро» с окраинами. Наконец, была создана профессиональная полиция для надзора за этим новым пространством. Как отмечает Видлер, после османизации «сам синоним реконструкции городов, прежде обозначавшийся словом “украшение”, поменялся на “трансформацию”» (Vidler 1978: 93). Как для противников, так и для сторонников Османа результат был равносилен исчезновению старого города.

Беспрецедентный размах и амбициозность этой перестройки не позволяют объяснить ее какой-то одной причиной. Зигфрид Кракауэр ставит на первое место стремление императора увековечить себя, полагая, что «его, как и всех диктаторов, страх перед забвением побуждал возводить монументы» (Kracauer 2002: 158). Но тут же добавляет: «Однако он руководствовался и вполне практическими задачами, такими как борьба с безработицей, улучшение санитарии и транспорта; наконец, но не в последнюю очередь, широкие прямые улицы облегчали подавление восстаний, поскольку они простреливались артиллерией на всю длину, а щебеночное покрытие дорог затрудняло строительство баррикад».

Эту последнюю причину подчеркивал и Вальтер Беньямин. Один из разделов его проекта «Пассажи» называется «Осман или баррикады» (Benjamin 1999b: 12, 23): «Истинная цель работ, которые проводил Осман, состояла в том, чтобы обезопасить город от гражданской войны. Расширение улиц делало невозможным возведение баррикад, а новые улицы должны были проложить кратчайший путь от казарм к рабочим кварталам. Современники окрестили это предприятие “стратегическим благоустройством”».

Это признавал и сам Осман в своих мемуарах, говоря о преимуществах нового Севастопольского бульвара: «Мы выпотрошили старый Париж, вместилище восстаний и баррикад, проложив широкую центральную улицу, прорубающую насквозь этот невероятный лабиринт, и связанные с ней боковые улицы, продолжение которых станет завершением начатой таким образом работы. Позднее завершение строительства улицы Тюрбиго привело к исчезновению улицы Трансоньян [символической “столицы” баррикад] с карты Парижа!» (цит. по: Clark 1999: 39).

Другие, например Фрэмптон, считают более важным стремление Османа улучшить санитарную обстановку в городе за счет совершенствования водоснабжения и создания канализационной системы, соответствующей потребностям растущего населения столицы (Frampton 1982: 24). Париж традиционно считался грязным городом10. Даже в 1850 году на большей части улиц главным стоком была канава, прорытая посередине, — они видны на многих снимках Марвиля. Конечно, улучшение здоровья населения не противоречит задачам классовой борьбы: Гамбург отмечает, что в самых «бунтарских» рабочих районах и санитарно-технические сооружения зачастую находились в наихудшем состоянии, а потому они больше всего страдали от эпидемий холеры в 1832 и 1849 годах (Hambourg 1981: 8). Но помимо практических соображений гигиена имела и четкие идеологические коннотации. В качестве обоснования своего замысла Осман часто апеллировал к идеям эпохи Просвещения и, вспоминая Вольтера, Дидро, Руссо и Сен-Симона, уподоблял Париж человеку с больными органами и кровеносной системой, а себе отводил роль хирурга. Видлер отмечает: «После тяжелой, продолжительной болезни и затянувшихся мучений пациента организм Парижа должен был быть избавлен от всех недугов, злокачественных опухолей и эпидемий раз и навсегда методом радикального хирургического вмешательства. Эта операция описывалась терминами “резать” и “прокалывать”, а там, где местность особенно сопротивлялась, ее “вскрывали”, чтобы очистить закупорившиеся артерии и восстановить ток крови. Эта метафора раз за разом повторялась самими “патологоанатомами”, “хирургами” и даже их критиками и с этого времени настолько укоренилась как подсознательная аналогия городского планирования, что прямое и переносное обозначение этой деятельности стали путать и соединять» (Vidler 1978: 91).

Радикальная «операция» на теле города происходила в контексте новой стадии развития капитализма. Харви указывает, что транспортная структура и система связи, необходимые для интеграции народного хозяйства, были в основном созданы в 1850-1870-х годах (Harvey 2003: 107-116). Благодаря динамичному развитию железнодорожной и телеграфной сети, а также совершенствованию дорог парижская промышленность стала объектом межрегиональной конкуренции, но одновременно снизились и производственные издержки. Обе эти тенденции изменили ситуацию в пользу крупных предприятий, имеющих больше возможностей экономить за счет масштаба, и ухудшили положение местных кустарных мастерских. Но прежде всего эти изменения усилили потребность в рационализации устройства самого города. Как выразился Видлер, «городу предстояло открыться миру и самому себе. Путь пешком от улицы Сен-Дени до здания Отель-де-Виль не должен был занимать больше пятнадцати минут. Население города за пятьдесят лет удвоилось, разрастающиеся пригороды нуждались в сообщении с центром, а деловые компании — в эффективных коммунальных услугах; в этих условиях вся инфраструктура старого Парижа безнадежно устарела» (Vidler 1978: 93).

Улучшение транспортной системы означало, что снабжение города продовольствием больше не зависело от местных производителей, в результате чего пришли в запустение сады и огороды, разбитые в самом его центре. Кроме того, введенные Османом налоговые и арендные льготы способствовали выводу «грязных» промышленных предприятий на окраины, а застройка новых бульваров еще больше способствовала изменению характера землепользования11. В результате в центре Парижа теперь господствовали монументальные образы имперского могущества.


Дата добавления: 2015-10-24; просмотров: 70 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
ТЕРРИТОРИЯ ИЗОБРАЖЕНИЙ| БУЛЬВАРЫ ДЛЯ ПУШЕЧНОГО ЯДРА

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.008 сек.)