Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

К равновесию: Ришелье, Вильгельм Оранский и Питт | Европейский концерт»: Великобритания, Австрия и Россия | Два революционера: Наполеон III и Бисмарк | Realpolitik» оборачивается против самой себя | Европейская дипломатия перед первой мировой войной 1 страница | Европейская дипломатия перед первой мировой войной 2 страница | Европейская дипломатия перед первой мировой войной 3 страница | Европейская дипломатия перед первой мировой войной 4 страница | Новое лицо дипломатии: Вильсон и Версальский договор | Дилеммы победителей |


Читайте также:
  1. аконец, братия (мои), что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте».
  2. аконец,Бог обещал, что через Авраама все семьи на земле будут благословлены.
  3. акторы возвышения Москвы. Политика московских князей (конец XIII-XIV вв.).
  4. АЛЕШКА. ТРОПА В ОДИН КОНЕЦ.
  5. альдо на конец _____________ руб.
  6. Англия в период абсолютной монархии (конец 15 – середина 17 века).
  7. БИОГРАФИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ГИТЛЕРА

Приход Гитлера к власти обозначил одну из величайших катастроф мироври тории. Но, с его точки зрения, карточный домик, олицетворявший версальский м дународный порядок, рассыпался тихо и мирно, по крайней мере, безо всякой к строфы. То, что Германия в процессе этого станет сильнейшей нацией на контине • было неизбежно; оргия убийств и опустошений началась по воле одной лишь де нической личности. х

Гитлер приобрел известность ораторскими выступлениями. В отличие от пр революционных лидеров, это был политический авантюрист-одиночка, за коТорЬ"1аЯ стояла какая-либо заметная школа политической мысли. Его философия, выражеи^ в «Майн кампф», металась от банального к фантастическому и представляла со популяризированное переложение крайних праворадикальных прописных истин.

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

по себе он никогда не смог бы поднять интеллектуальную волну, нашедшую свою щльминацию в революции, как это сделал Маркс своим «Капиталом» или философы XVIII века своими трудами.

> Мастерство демагога выбросило Гитлера на поверхность и сделало руководителем Германии. Оно же оставалось непременным инструментом на протяжении всей его карьеры. Обладая инстинктами изгоя и безошибочным взглядом, выискивающим психологические слабости, он ставил своих противников во все более и более невыгодные ситуации, пока они, полностью деморализованные, не признавали его верховенства. В международном плане он умело и безжалостно эксплуатировал больную еовесть демократических стран в связи с Версальским договором.

В качестве главы правительства Гитлер скорее полагался на инстинкт, а не на анализ, Воображая себя художником, он отвергал усидчивость и находился в движении постоянно и неутомимо. Гитлер терпеть не мог Берлин и находил утешение в своем баварском уединении, где мог проводить подряд по нескольку месяцев, хотя и там ему быстро надоедало. Поскольку он ненавидел упорядоченный режим работы и министрам бывало трудно попасть к нему, политические решения принимались в момент истерических приступов и озарений. Шло в ход все, сочетающееся с припадочно-бурным стилем деятельности; все, что требовало систематических, продолжительных усилий, тянулось до бесконечности.

Сущность демагогии заключается в умении одновременно создать смесь эмоций и недовольства. Умение пользоваться такого рода моментом и достижение гипнотиче-ского, почти что чувственного взаимодействия со своим окружением являлось специальностью Гитлера. За границей Гитлер добивался наибольшего успеха, когда мир считал, что он преследует нормальные, ограниченные цели. Все его величайшие внешнеполитические триумфы приходятся на первые пять лет правления: 1933 — 1938 •ОДЫ, имеют в своей основе предположения жертв, будто целью его было привести версальскую систему в соответствие с провозглашенными ею принципами.

Но едва Гитлер перестал делать вид, будто исправляет допущенные несправедли-Ости, вера в него исчезла. Как только он занялся завоеваниями ради завоеваний, то У^Рял хватку. Были отдельные интуитивные озарения, вроде плана кампании против Ранции в 1940 году или отказа разрешить отступление от Москвы по всему фронту в 41 году, что наверняка привело бы к краху всей германской армии. Однако судьбо-°сным для Гитлера был опыт поражения Германии в первой мировой войне. Он без °нца рассказывал о том, как узнал об этом, прикованный к госпитальной койке и Этично ослепший от горчичного газа. Приписывая поражение Германии предательству, еврейскому заговору и отсутствию воли, он до конца своих дней будет оттаивать тот тезис, что Германия может быть побеждена лишь собственными силами, Не СИлами иноземцев. Эта линия мышления переводила поражение 1918 года в план Редательства, а неспособность германских лидеров воевать до конца стала постоян-°иI темой одержимой гитлеровской риторики и отупляющих монологов. Ло СтРанно, но Гитлеру всегда было мало уже достигнутых побед; в конце ему каза-Сь> Что он сможет реализовать свой имидж, избежав неизбежного краха одной лишь й в°ли. Возможно, именно в этом психологи найдут объяснение ведению им безо всякой политической или стратегической разумной основы до тех пор,

Дипломатия

пока ресурсы Германии не были им бессмысленно израсходованы и Гитлер не смог окончательно и бесповоротно бросить вызов миру, сидя в бомбоубежище окруженной столицы своей почти полностью оккупированной страны.

Демагогическое мастерство и мания величия были двумя сторонами одной монеты. Гитлер был неспособен к нормальной беседе и либо погружался в длиннейшие монологи, либо уходил в напряженное молчание, когда кто-то из собеседников брал слово, — а по временам он в таких случаях даже засыпал1. Гитлер охотно приписывал свой на самом деле чудесный взлет из трущобного мира Вены к единоличной власти над Германией личным качествам, будто бы отсутствующим у любого из современников. Таким образом, рассказ о возвышении Гитлера и его приходе к власти стал надоевшей до умопомрачения частью «застольных бесед», зафиксированных его последователями.

Мания величия'имела еще более катастрофические последствия: он убедил себя и, что еще важнее, свое окружение, что поскольку он, как личность, уникален, то все стоящие перед ним задачи должны быть им осуществлены еще при жизни. А поскольку, исходя из истории семьи, он рассчитал, что жизнь его будет относительно короткой, он никогда не позволял ни одному из своих успехов созреть и шел вперед согласно расписанию, составленному с учетом его физических возможностей. История не знает подобного примера большой войны, начатой на основе медицинских предпосылок.

И когда все было сказано и сделано, поразительные успехи Гитлера на ранних этапах карьеры представляли собой ускоренный сбор жатвы благодаря возможностям, созданным политикой своих презираемых им предшественников, особенно Штрезе-мана. Как и Вестфальский мир, Версальский договор поставил могучую страну перед лицом многочисленных малых и незащищенных государств на восточной границе. Разница, однако, заключалась в том, что если по Вестфальскому миру это было сделано преднамеренно, то в отношении Версаля верно было прямо противоположное. Версаль и Локарно вымостили дорогу для Германии в направлении Восточной Европы, где обладающее терпением германское руководство со временем достигло бы мирными средствами преобладающего положения, более того — Запад сам бы предоставил ему таковое. Но бесшабашная мегаломания Гитлера превратила то, что могло бы стать мирной эволюцией, в мировую войну.

Вначале истинная натура Гитлера была скрыта за внешней ординарностью. Ни германский, ни западноевропейский истеблишмент не верили, что Гитлер действительно хочет ниспровергнуть существующий порядок, несмотря на то, что он достаточно часто провозглашал подобные намерения. Уставшее от нападок угрожаюше влиятельной нацистской партии, деморализованное экономическим кризисом и политическим хаосом, консервативное германское руководство назначило Гитлера канцлером и для страховки окружило его респектабельными консерваторами (в первом кабинете Гитлера, сформированном 30 января 1933 года, было всего три члена нацистской партии). Гитлер, однако, прошел весь долгий путь не для того, чтобы при помощи парламентских маневров оказаться в чьих-то руках. Благодаря нескольким решительным ударам (включая чистку 30 июня 1934 года, когда было уничтожен» значительное число соперников и противников) он за восемнадцать месяцев с момента занятия должности стал диктатором Германии.

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

Первоначальная реакция западных демократий на приход Гитлера к власти заключалась в ускорении выполнения собственных обязательств по разоружению. Германское правительство теперь возглавлялось канцлером, который открыто намеревался сбросить версальский порядок, перевооружиться и затем проводить политику экспансии. Даже при этих обстоятельствах западные демократии не видели нужды в особых мерах предосторожности. Как раз именно приход Гитлера к власти укрепил решимость Великобритании проводить дело разоружения до конца. Отдельные британские дипломаты даже полагали, что Гитлер.представляет собой лучшую надежду на мир, чем предшествовавшие ему менее стабильные правительства. «Подпись Гитлера, как никакая другая, обяжет всю Германию»3, — восторженно писал"в министерство иностранных дел британский посол Фиппс. А Рамсей Макдональд утверждал, что британские гарантии Франции более не нужны, поскольку, если Германия нарушит договор о разоружении, «силу мирового противостояния ей трудно будет даже представить»4.

Францию, конечно, столь утешительные речи далеко не успокаивали. Главной ее задачей все еще оставалось обеспечение безопасности в условиях, когда Германия перевооружается, а Великобритания отказывает в гарантиях. Если бы мировое общественное мнение действительно было столь решительно настроено по отношению к нарушителям, разве Великобритания стала бы.столь сдержанно относиться к выдаче гарантий? Нет, конечно, «общественное мнение в Англии этих гарантий не поддержит», — отвечал сэр Джон Саймон, министр иностранных дел, укрепляя кошмарные страхи французов, что на Великобританию нельзя положиться, ибо она не будет защищать то, чего не гарантирует. Но почему же британское общество не поддержит гарантий? Потому, что оно не рассматривает подобное нападение как возможное, отвечает Стэнли Болдуин, глава консервативной партии и, по существу, фактический глава британского правительства.

«Если может быть доказано, что Германия перевооружается, то немедленно возникнет новая ситуация, перед лицом которой и окажется Европа... И если подобная ситуация возникнет, то правительство Его Величества обязано будет рассмотреть ее весьма серьезно; но пока что такая ситуация еще не возникла»6.

Аргумент до бесконечности обтекаемый и до бесконечности противоречивый; гарантия одновременно является и чересчур рискованной, и абсолютно излишней; после достижения паритета Германия будет удовлетворена. И все равно гарантия того, на что предположительно Германия и не покушается, оказалась бы слишком чреватой, дадсе если осуждение мировым общественным мнением остановит нарушителя на полпути. Наконец, лично Гитлер подвел черту под этим уклончивым лицемерием.

октября 1933 года Германия навсегда покинула конференцию-по разоружению: не потому, что Гитлер получил отпор, но потому, что опасался удовлетворения требования Германии относительно паритета, ибо тогда рушились бы его желания относи-?Льно Неограниченного перевооружения. Через неделю Гитлер вышел из Лиги наций.

начале 1934 года он объявил о перевооружении Германии. Отгородившись подоб-НЬ1М образом от всего мирового сообщества, Германия не испытывала ни малейших ВиДимых неудобств.

Гитлер явно и недвусмысленно бросил вызов, однако демократические страны набились в состоянии неопределенности и не могли понять, что это означает на деле.

Дипломатия

Разве путем перевооружения Гитлер не воплотил на практике то, на что в принципе уже согласилось большинство членов Лиги? К чему реагировать, пока Гитлер не совершил конкретного акта агрессии? В конце концов, разве не для этого создана система коллективной безопасности? Рассуждая подобным образом, лидеры западных демократических стран уходили от трудных обязанностей по принятию тех или иных решений. Гораздо легче было дожидаться наглядных доказательств дурного поведения Гитлера, ибо в отсутствие таковых нельзя было рассчитывать на поддержку общественностью решительных мер — по крайней мере, так полагали демократические лидеры. Гитлер, однако, имел все основания скрывать свои истинные намерения до тех пор, пока западным демократическим странам принимать меры по эффективной организации сопротивления будет уже слишком поздно. В любом случае демократические государственные деятели межвоенного периода боялись войны больше, чем ослабления равновесия сил. Безопасность, утверждал Рамсей Макдональд, должна достигаться «не военными, но моральными средствами».

Гитлер ловко использовал подобные умонастроения, периодически устраивая мирные наступления, умело нацеленные на создание иллюзий у своих потенциальных жертв. Когда он ушел с переговоров по разоружению, то предложил ограничить германскую армию тремястами тысячами человек, а германскую авиацию — половиной численности французской. Это предложение уводило внимание от того очевидного факта, что Германия >же превзошла предусмотренную Версальским договором цифРУ в сто тысяч человек и просто делала вид, что согласна на новый потолок, который будто бы будет достигнут лишь через несколько лет, — а в тот момент и эти ограничения окажутся выброшенными за борт.

Франция отвергла это предложение, заявив, что свою безопасность будет обеспечивать сама. Вызывающий характер французского ответа не мог скрыть того факта, что французский кошмар — военный паритет с Германией (или даже хуже) — теперь уже стал превращаться в реальность. А Великобритания пришла к выводу, что разоружение теперь важно, как никогда. Кабинет заявил: «Нашей политикой предотвращения гонки вооружений все еще является поиск посредством международного сотрудничества ограничений и сокращений всемирных вооружений в силу наших обязательств согласно Уставу Лиги наций, как единственное средство»7. И кабинет действительно принял из ряда вон выходящее решение, по которому наилучшим выбором является ведение переговоров, исходя из позиции слабости. 29 ноября 1933 года, через шесть недель после того, как Гитлер распорядился, чтобы германская делегация покинула конференцию по разоружению, Болдуин обратился к кабинету:

«Если у нас нет надежды достичь какого бы то ни было ограничения вооружений, мы с полным правом можем испытывать беспокойство по поводу состояния не только одних лишь военно-воздушных сил, но также сухопутных и морских. [Британия] использует все возможные средства для продвижения плана разоружения, включаюшего в себя Германию». Поскольку Германия занималась перевооружением, а состояние британской обороны вызывало, по словам Болдуина, беспокойство, принятие мер по укреплению британской обороноспособности, казалось, было бы самым подходяшим выводом. Но Болдуин избрал путь, совершенно противоположный. Он продолжал линию замораживания производства.военных самолетов, избранную в 1932 году. Этот

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

жест был задуман, «как доказательство искренности намерений правительства Его Величества способствовать работе конференции по разоружению». Болдуин так и не смог бы объяснить, какой стимул, раз Англия избрала курс одностороннего разоружения, подвигнул бы Гитлера продолжать переговоры по разоружению. (Гораздо более щадящим Болдуина объяснением было то, что Великобритания разрабатывала новые модели самолетов, но пока эти модели не были готовы, Болдуину просто нечего было производить, он превращал нужду в добродетель.)

Что касается Франции, то она стала искать утешения в многозначительных раздумьях. Британский посол в Париже докладывал: «Франция на деле стала придерживаться исключительно осторожной политики, она выступает против каких-либо принудительных мер, стоящих на грани с военной авантюрой»10. Доклад, направленный Эдуарду Даладье, тогдашнему министру обороны, показывает, что даже Франция стала склоняться к ортодоксальным взглядам Лиги. Французский военный атташе в Берлине объявлял разоружение самым эффективным способом сдерживания Гитлера, убедив себя, что на горизонте маячат более опасные фанатики, чем Гитлер:

«Представляется, что для нас нет другого пути, чем добиваться взаимопонимания, которое охватывало бы... по крайней мере на какое-то время, вопросы германского военного развития... Если Гитлер проявляет искренность, провозглашая стремление к миру, мы по достижении соглашения сможем себя поздравить; если же у него другие планы или если в один прекрасный день он обязан будет уступить место какому-нибудь фанатику, мы тогда, по крайней мере, отсрочим начало войны, что само по себе уже будет достижением»".

Великобритания и Франция избрали путь развертывания перевооружения Германии, поскольку в буквальном смысле слова не знали, что делать дальше. Великобритания еще не была готова отказаться и от Лиги, и от идеи коллективной безопасности, а Франция до такой степени пала духом, что не могла действовать даже на основании собственных прогнозов: сама она не рисковала выступать в одиночку, а еликобритания отказывалась от действий в форме «концерта».

Задним числом легко высмеивать нелепость оценок мотивов Гитлера его совре-енниками. Но его амбиции, не говоря уже о криминальных наклонностях, вовсе не лежали н^ поверхности с самого начала. В течение первых двух лет пребывания у асти Гитлер был озабочен в основном упрочением собственного правления. И в Лазах многих британских и французских лидеров агрессивный стиль внешней поли-Ики Гитлера более чем уравновешивался его оголтелым антикоммунизмом и успехами в восстановлении германской экономики.

Государственные деятели всегда сталкиваются с дилеммой: когда поле деятельности практически не имеет границ, информация минимальна, к моменту накопления достаточного количества информации поле для решительных действий сужается до "Редела. В 30-е годы британские лидеры сомневались, верно ли поняты истинные цели Гитлера, а французские лидеры, в силу неуверенности в себе, не могли действовать а основании оценок, справедливость которых не в состоянии были доказать. Цена знания истинной природы Гитлера обошлась в десятки миллионов могил, протя-Уииихся с одного конца Европы до другого. С другой стороны, если, бы демократии Казали решительное сопротивление Гитлеру на ранних этапах его правления, исто-

ДИПЛОМАТИЯ

рики спорили бы до сих пор, был ли Гитлер непонятым националистом или маньяком, помешанным на мировом господстве.

Одержимость Запада выяснением истинных мотивов Гитлера была с самого начала заблуждением. Принцип равновесия сил не должен был оставлять сомнения в том, что обширная и сильная Германия, граничащая на востоке с мелкими и слабыми государствами, является сама по себе опасной угрозой. «Realpolitik» учит, что, независимо от мотивов Гитлера, отношения Германии со своими соседями предопределяются реальным соотношением сил. Западу надо было тратить меньше времени, устанавливая истинные мотивы Гитлера, и больше времени, организуя противовес растущей мощи Германии.

Никто не сумел лучше оценить результат колебаний западных держав выступить против Гитлера, чем Иозеф Геббельс, шеф ведомства дьявольской гитлеровской пропаганды. В апреле 1940 года, накануне нацистского вторжения в Норвегию, он заявил на секретном совещании:

«До настоящего времени нам удавалось держать врага в неведении относительно истинных целей Германии, точно так же, как до 1932 года наши внутренние враги так и не увидели, куда мы шли, а также того, что наша клятва на верность была всего лишь трюком... Они могли бы нас раздавить. Они могли бы арестовать парочку из нас в 1925 году, и тут бы настал конец. Нет, они провели нас через опасную зону. Точно так же дело обстояло и с внешней политикой... В 1933 году любой французский премьер должен был бы сказать так (а если бы я был французским премьером, я бы обязательно сказал так): „Новый канцлер райха — это человек, который написал "Майи кампф", где говорится то-то и то-то. Присутствие этого человека поблизости от нас нетерпимо. Либо он исчезнет, либо мы выступаем!" Но они этого не сделали. Они оставили нас в покое и дали.нам пройти через зону риска, а мы оказались в состоянии обогнуть все опасные рифы. А когда мы стали в полном порядке и хорошо вооружились, лучше, чем они, тут-то они и начали войну\»п

Лидеры демократических стран отказались взглянуть в лицо фактам и признать, что, как только Германия достигнет заданного уровня вооружений, истинные намерения Гитлера не будут иметь значения. Быстрый рост германской военной мощи должен был опрокинуть равновесие сил, если бы он не был остановлен или чем-то уравновешен.

Именно к этому сводился одинокий призыв Черчилля. Но в 30-е годы время признания пророков еще не наступило. И потому британские лидеры широчайшего политического спектра проявили редчайшее единодушие и отвергли предупреждения Черчилля. Исходя из предположения, что не готовность к отпору, а разоружение является ключом к миру, они рассматривали Гитлера как психологическую проблему, а не как стратегическую опасность.

Когда в 1934 году Черчилль настаивал на том, что Великобритания должна откликнуться на перевооружение Германии строительством Королевских военно-воздушных сил, правительство и оппозиция были едины в гневе. Герберт Сэмюэл говорил от лица либеральной партии: «Может показаться, что мы занимаемся не разработкой здравых и обоснованных рекомендаций, а... очертя голову играем в бридж-Все эти формулировки опасны»13. Сэр Стаффорд Криппс выступил от имени лейбористской партии с нескрываемым сарказмом:

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

«Его можно представить себе в облике старого средневекового барона, смеющегося над идеей разоружения всех баронств его страны и подчеркивающего, будто бы единственный путь сохранения им и его феодальными последователями своей безопасности и своих коров — это накопление как можно более обширных арсеналов»1.

Консервативный премьер-министр Болдуин сделал отчуждение Черчилля полным, когда сообщил палате общин, что «не оставил надежды как на ограничение вооружений, так и на запрет на некоторые виды оружия». Согласно Болдуину, точные сведения о германской военно-воздушной мощи оказалось получить «очень трудно», хотя он так и не пояснил, в чем тут дело15. Тем не менее он был уверен в том, что «речь вовсе не идет о быстром достижении Германией равенства с нами»1. Болдуин не видел «оснований в данный момент для тревоги и еще менее для паники». Относясь к цифрам Черчилля, как к «преувеличению», он подчеркнул, что «отсутствует непосредственная угроза применительно к нам или к кому бы то ни было еще в Европе в данный момент — так что истинная срочность не имеет места».

Франция пыталась найти убежище в накоплении неохотно заключаемых союзов, превращая односторонние гарантии Польше, Чехословакии и Румынии, выданные в 20-е годы, в договоры о военной взаимопомощи. Это означало, что данные страны обязаны будут прийти на помощь Франции, даже если Германия пожелает свести счеты с Францией еще до того, как повернется на Восток.

Это был пустой по существу, патетический жест. Союзы как французские гарантии молодым слабым государствам Восточной Европы были достаточно.логичны. Но они не годились для того, чтобы заставить Германию вести войну на два фронта. Союзники Франции были слишком слабы, чтобы обуздать Германию на востоке; наступательные операции, облегчающие положение Франции, исключались. Не понимая всей бессмысленности данного мероприятия, Польша решила уравновесить свои обязательства перед Францией пактом о ненападении с Германией, так что в случае нападения на Францию формальные обязательства Польши взаимно исключали друг друга, или, точнее, позволяли Польше беспрепятственно присоединиться к той стороне, от которой в момент кризиса можно было бы ожидать наибольшей выгоды.

Новое франко-советское соглашение 1935 года продемонстрировало весь диапазон Французской политической и психологической деморализации. До первой мировой войны Франция охотно шла на политический альянс с Россией и добилась того, что политическое взаимопонимание превратилось в военный пакт. В 1935 году положение Ранции в стратегическом смысле было намного слабее, а нужда в советской военной п°Ддержке стала совершенно отчаянной. Тем не менее Франция нехотя заключила 00103 политического характера с Советским Союзом и решительно отвергла переговоры представителей военных штабрв. Даже в 1937 году она не допускала советских на-лк>дателей на свои ежегодные маневры.

Существовали три причины для столь остраненного поведения французских лидеров, лишь увеличивавшего врожденное недоверие Сталина к западным демократиям. в°-первых, они опасались, как бы сближение с Советским Союзом не ослабило необходимые для Франции связи с Великобританией. Во-вторых, восточноевропейские Узники Франции, находившиеся между Советским Союзом и Германией, не были *°товы допустить советские войска на свою территорию, делая затруднительными пе-

Дипломатия

реговоры между французским и советским штабами. Наконец, еще в 1938 году французские руководители были до такой степени напуганы Германией, что опасались, будто штабные переговоры с Советским Союзом, по словам тогдашнего премьер-министра Шотана, «вызовут объявление войны Германией».

Франция, таким образом, пришла к заключению военного союза со странами, слишком слабыми, чтобы ей помочь, и установила политический альянс с Советским Союзом, с которым не осмеливалась сотрудничать в военном отношении. Стратегически же она находилась в зависимости от Великобритании, которая четко и ясно отказывалась от каких бы то ни было обязательств военного характера. Такого рода договоренности могли повлечь за собой одно лишь нервное расстройство, а не являться признаком наличия великих стратегических замыслов.

Единственным серьезным ходом, сделанным Францией в ответ на рост германской мощи, было обращение к Италии. Муссолини вовсе не был приверженцем принципа коллективной безопасности, но четко осознавал пределы возможностей Италии, особенно в отношении Германии. Он боялся, Что германская аннексия Австрии повлечет за собой требование возврата Южного Тироля, немецкого с этнической точки зрения. В январе 1935 года тогдашний министр иностранных дел Пьер Лаваль заключил договор, по сути своей ближе всего подходивший к понятию военного союза. Давая согласие на консультации друг с другом в случае какой бы то ни было угрозы независимости Австрии, Италия и Франция выступили с инициативой военно-штабных переговоров, на протяжении которых они зашли до такой степени далеко, что обсуждали размещение итальянских войск вдоль Рейна, а французских — вдоль австрийской границы.

Через три месяца после этого Гитлер восстановил всеобщую воинскую повинность, и тут замаячила возможность заключения некоего подобия военного союза между Великобританией, Францией и Италией. Главы их правительств встретились на итальянском курорте Стреза, где договорились об оказании сопротивления любым германским попыткам изменить положения Версальского договора при помощи силы. Как своего рода исторический анекдот выглядело то, что организатором конференции в защиту версальского урегулирования'выступил именно Муссолини, уже давно выступавший с критикой Версаля, якобы обделившего Италию.

Стреза была последней попыткой победителей в первой мировой войне предпринять совместные действия. Через два месяца после- конференции Великобритания подписала морское соглашение с Германией, которое показало, что в вопросах собственной безопасности Великобритания предпочитает полагаться на двухсторонние договоренности с оппонентом, а не на партнеров по договоренности в Стрезе. Германия согласилась на лимит численности флота в размере 35% от британского на последующие десять лет, правда получив право на равенство по подводным лодкам.

Не так важны были сами условия морского договора, как показательно состояние умов в демократических странах. Британский кабинет, вне всякого сомнения, отдавал себе отчет в том, что данное военно-морское соглашение, по сути дела, представляет собой молчаливое подтверждение отказа Германии соблюдать военно-морские ограничения Версальского договора и потому, как минимум, противоположно ДЗ*У «фронта Стрезы». Практический смысл его заключался в том, что на двухсторонней

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

основе устанавливался новый потолок. Потолок, к тому же базирующийся на предельных судостроительных возможностях Германии: этот метод контроля над вооружениями станет все более и более популярен во времена «холодной войны». Подписание этого военно-морского соглашения также означало, что Великобритания предпочитает примирение с противником опоре на партнеров по «фронту Отрезы» — так складывалась психологическая первооснова того, что потом станет известно как «политика умиротворения».

Вскоре после этого «фронт Отрезы» развалился окончательно. Будучи приверженцем «Realpolitik», Муссолини счел само собой разумеющимся, что теперь у него развязаны руки для колониальной экспансии, естественной в период перед первой мировой войной. Соответственно он занялся выкраиванием для себя африканской империи, завоевав в 1935 году Абиссинию, последнюю независимую страну_Афвикид/ и тем самым отомстив за испытанноёПЙталией унижение, когда на рубеже века она потерпела поражение от абиссинских войск.

Но если агрессия Муссолини и сошла бы с рук в период перед первой мировой войной, то теперь она имела место в мире, обладающем системой коллективной безопасности и Лигой наций. Общественное мнение, особенно в Великобритании, уже всячески осуждало Лигу за «неспособность» предотвратить японское завоевание Маньчжурии, и потому по ходу дела был введен механизм экономических санкций. К тому моменту, как Италия вторглась в 1935 году в Абиссинию, у Лиги уже имелось законное средство против подобной агрессии. Более того, Абиссиния была членом Лиги наций, хотя и в результате довольно курьезного стечения обстоятельств. В 1925 году Абиссиния была рекомендована в члены Лиги не кем иным, как Италией, которая хотела этим предотвратить осуществление предполагаемых планов Великобритании. Та с неохотой вынуждена была согласиться, хотя и утверждала, что Абиссиния является слишком варварской страной, чтобы стать полноправным членом международного сообщества.

Теперь каждая из этих стран была поражена своим же собственным снарядом: Италия — тем, что по любым стандартам являлось неспровоцированной агрессией против члена Лиги; Великобритания — тем, что налицо был вызов системе коллективной безопасности, а не очередная колониальная проблема. Ситуация осложнялась еЩе и потому, что в Стрёзе Великобритания и Франция уже согласились, что Абиссиния находится в сфере интересов Италии. Лаваль позднее скажет, что он имел в виду Для Италии роль, схожую с ролью Франции в Марокко, — то есть косвенного контроля. Но от Муссолини нечего было ожидать понимания того, что Франция и Великобритания, сделав подобную уступку, рискнут пожертвовать почти что альянсом против Германии из-за различия между аннексией Абиссинии и косвенным контролем над ней. ";

Франция и Великобритания так и не осознали, что перед ними встали два взаимоисключающих варианта поведения. Коль скоро они пришли к выводу, что Италия явится существенно важным фактором защиты Австрии, а косвенно обеспечивает со-«ействие в сохранении рейнской демилитаризованной зоны, гарантированной ею в л°карно, они должны были бы найти какой-то компромисс, чтобы спасти лицо Ита-ЛИи в Африке и сохранить в целости и сохранности «фронт Отрезы». Если Лига дей-

Дипломатия

ствительно была наилучшим инструментом сдерживания Германии и мобилизации западного общества против агрессии, то в качестве альтернативы первому варианту было бы необходимо добиться применения санкций и продемонстрировать этим, что агрессия не приносит никаких выгод. Середины не было.

А демократические страны, потеряв уверенность в себе, не способные определить для себя, что же им на самом деле нужно, искали именно промежуточного варианта поведения. По настоянию Великобритании была пущена в ход система экономических санкций Лиги. В то же время Лаваль в частном порядке заверил Муссолини, что доступ Италии к нефти не будет прекращен. Великобритания преследовала, в сущности, ту же самую цель, когда вежливо зондировала почву в Риме, не приведут ли нефтяные санкции к войне. Когда Муссолини — вполне предсказуемо и лживо — отвечал утвердительно, британский кабинет получал алиби, которое ему требовалось, чтобы сочетать поддержку Лиги с призывом к самым широким слоям общественности предотвратить войну. Выражением этой политики явился лозунг: «Все санкции, за исключением ВОЙНЫ»;

Позднее премьер-министр Стэнли Болдуин как-то сказал весьма задумчиво, что если бы санкции сработали, они бы обязательно привели к войне. Такова цена мнения, будто бы экономические санкции являются альтернативой применению силы в деле отражения агрессии, — аргумент, который пятьдесят лет спустя возродится к жизни в Соединенных Штатах в связи с тем, как поступить по поводу аннексии Ираком Кувейта, хотя и с более счастливым исходом.

Министр иностранных дел Сэмюэль Хор понял, что Великобритания пустила под откос собственную стратегию. Чтобы противостоять растущей германской угрозе, лидерам Великобритании следовало бы вступить в конфронтацию с Гитлером и умиротворить Муссолини. Они же сделали прямо противоположное: занялись умиротворением Гитлера и вступили в конфронтацию с Италией. Осознав абсурдность подобной ситуации, Хор и Лаваль разработали компромисс в декабре 1935 года: Италия получит плодородные равнины Абиссинии; Хайле Селассие будет продолжать править в обширных горных районах, являвшихся исторической территорией его королевства; Великобритания поможет осуществлению этого компромисса на практике, дав замкнутой на суше Абиссинии выход к морю через Британское Сомали. Ожидалось, что Муссолини целиком и полностью примет этот план, а Хор представит его на утверждение Лиги.

План Хора - Лаваля свелся к нулю, поскольку просочился в прессу еще до представления в Лигу наций, - событие исключительно редкое в те времена. Прозвучавшие в результате этого крики возмущения заставили Хора подать в отставку - он стал жертвой поиска практического компромисса перед лицом возбужденного общественного мнения. Его преемник Антони Идеи быстро вернулся в кокон коллективной безопасности и экономических санкций - не желая, однако, прибегать к силе.

Точно так же, как это случалось и во время последующих кризисов, демократические страны, чтобы оправдать собственное нежелание прибегнуть к силе, значительно переоценивали военные возможности противника. Лондон убедил себя, что не справится с итальянским флотом без французской помощи. Франция нехотя пошла навстречу и перевела свой флот в Средиземное море, еще более запутывая отношения с

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

Италией, будучи одним из гарантов Локарно и партнером по Стрезе. И, даже накопив столь мощные силы, Лондон и Париж так и не рискнули пойти на нефтяные санкции. А обычные санкции сработали недостаточно быстро, чтобы предотвратить падение Абиссинии, — если они вообще способны были сработать.

Завоевание Италией Абиссинии было завершено в мае 1936 года, когда Муссолини провозгласил короля Италии Виктора-Эммануила императором. Абиссинии, только что переименованной в Эфиопию. Менее чем через два месяца, 30 июня, Совет Лиги наций собрался, чтобы рассмотреть свершившийся факт. Звучавшее в пустоте личное обращение Хайле Селассие было, по существу, похоронным звоном по системе коллективной безопасности;

«Вопрос касается не просто урегулирования в связи с итальянской агрессией. Вопрос касается системы коллективной безопасности и имеет отношение к самому существованию Лиги, к доверию государств к международным договорам, к цене обещаний малым государствам относительно сохранения их целостности и независимости — ко всему тому, что следует обеспечивать и уважать. -Речь идет о выборе между принципом равноправия государств и навязыванием малым государствам уз вассальных отношений»19.

15 июля Лига сняла все санкции, наложенные на Италию. Через два года, на волне Мюнхена, Великобритания и Франция пренебрегут возражениями морального характера и подчинят их страху перед Германией, признав захват Абиссинии. Система коллективной безопасности приговорила Хайле Селассие к потере всей территории своей страны, а если бы воплотился в жизнь составленный на основе принципов «реальной политики» план Хора — Лаваля, то у него осталась бы хотя бы ее половина.

В плане военной мощи Италия даже отдаленно не напоминала Великобританию, Францию или Германию. Но пустота, существовавшая вследствие неучастия Советского Союза в Лиге наций, сделала Италию полезным придатком в деле сохранения независимости Австрии и, в определенной степени, поддержания демилитаризации Рейнской области. Пока Великобритания и Франция оказывались на поверку сильнейшими нациями Европы, Муссолини поддерживал версальское урегулирование, особенно поскольку испытывал глубочайшее недоверие к Германии и поначалу с презрением относился к личности Гитлера. Обида, связанная с Эфиопией, в сочетании с анализом истинного соотношения сил убедила Муссолини в том, что продолжение пребывания в составе «фронта Отрезы» может кончиться тем, что на Италию обрушится вся тяжесть германской агрессии. Эфиопия, таким образом, обозначила начало ВДзбежного сближения Италии с Германией, в равной степени мотивированного экспансией и страхом.

Однако именно в Германии поражение Эфиопии воспринималось с особым интересом. Британский посол в Берлине докладывал: «Итальянская победа открыла новую ЛавУ- ^ стране, где обожествляют силу, престиж Англии обязательно должен был Упасть». Когда Италия вышла из «фронта Стрезы», единственным препятствием на пУти Германии в Австрию и Центральную Европу оставалась открытая дверь рейн-ск°й Демилитаризованной зоны. И Гитлер, не теряя времени, ее захлопнул.

Воскресным утром 7 марта 1936 года Гитлер приказал своей армии войти в рейн-скую демилитаризованную зону, что означало уничтожение последнего из оста-

Дипломатия

вавшихся предохранительных клапанов версальского урегулирования. Согласно Версальскому договору, германские вооруженные силы не имели права находиться в Рейнской области и в зоне на протяжении 50 км к востоку от нее. Германия подтвердила это условие в Локарно; Лига наций признала Локарно, а Великобритания, Франция, Бельгия и Италия его гарантировали.

Если бы Гитлер укрепился в Рейнской области, Восточная Европа оказалась бы брошена на милость Германии. Ибо ни одно из новых государств Восточной чЕвро'пы не имело ни единого шанса устоять против реваншистской Германии — ни собственными усилиями, ни совместными усилиями друг друга. Единственной их надеждой была Франция, которая могла бы предотвратить германскую агрессию при помощи угрозы вступления в Рейнскую область.

И опять западные демократии мучились в неопределенности относительно намерений Гитлера. Технически он просто вновь вводил войска на германскую территорию. И одновременно предлагал всевозможные гарантии, включая пакт о ненападении с Францией. И вновь звучало утверждение, будто бы Германия будет полностью удовлетворена, как только получит право защищать собственные национальные границы, считающееся для любого европейского государства само собой разумеющимся. Неужели британские и французские лидеры обладали моральнвш правом рисковать жизнью своих народов ради поддержания столь откровенно дискриминационных установлений? А? другой стороны, разве не было их моральным долгом выступить против Гитлера, пока Германия еще полностью не вооружилась, и тем самым, возможно, спасти несказанное количество жизней?

История уже дала свой ответ; но современники испытывали болезненные сомнения. Ибо в 1936 году Гитлер все еще продолжал извлекать выгоду из уникальной комбинации психопатологической интуиции и демонической силы воли. Демократические страны все еще полагали, что имеют дело с нормальным, хотя и хватающим через край, национальным лидером, который хочет восстановить для своей страны равноправное положение в Европе. Великобритания и Франция пытались сосредоточенно прочесть, что у Гитлера на уме. Был ли искренним? Действительно ли хотел мира? Конечно, вопросы были вполне резонны, но внешняя политика, пренебрегающая реальным соотношением сил и полагающаяся на догадки относительно чужих ^намерений, строится на зыбучем песке.

Обладая невероятной способностью эксплуатировать слабости противников, Гитлер совершенно точно выбрал момент для введения германских войск в Рейнскую область. Лига наций, потерпевшая провал в деле наложения санкций на Италию, не испытывала особого желания пойти на конфронтацию с еще одной могучей державой. Война в Абиссинии провела черту между западными державами и Италией, одним из гарантов Локарно. Великобритания, еще один гарант, только что воздержавшийся от введения санкций на морские перевозки нефти в Италию, обладая господством «а море, еще в меньшей степени захотела бы рисковать, вступив в войну на суше за дело, не связанное с нарушением ее национальных границ.

И хотя ни одна из стран не делала столь высоких ставок на демилитаризацию Рейнской области, как Франция, ее поведение в отношении сопротивления нарушению со стороны Германии было наиболее двусмысленным. Наличие «линии Мажино»

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

выдавало приверженность Франции идее стратегической обороны, а военное оснащение и методика подготовки французской армии не оставляли сомнений в том, что первая мировая война погасила ее традиционный наступательный дух. Франция, казалось, смирилась с мыслью ожидать решения собственной судьбы, сидя за «линией Мажино», и не идти на риск за пределами собственных границ — ни в Восточной Европе, ни, как в данном случае, в Рейнской области.

Тем не менее введение войск в Рейнскую область было со стороны Гитлера азартной игрой. Всеобщая воинская повинность действовала еще меньше года. Германская армия была далека от готовности к войне. И небольшой авангард, вступавший в демилитаризованную зону, получил приказ отступать с боями при первых признаках французского вторжения. Гитлер, однако, компенсировал военную слабость гигантской психологической решимостью. Он завалил демократические страны предложениями, намекавшими на его готовность обсудить вопросы ограничения численности войск в Рейнской области и возвращения Германии в Лигу наций. Гитлер играл на широко распространенном недоверии к Советскому Союзу и заявлял, что его шаг обусловлен подписанием Франко-советского пакта в 1935 году. Он предложил установить пятидесятикилометровую демилитаризованную зону по обе стороны от германской границы и заключить сроком на двадцать пять лет договор о ненападении. Предложение о демилитаризации создавало то двойное удобство, что, с одной стороны, создавало иллюзию, будто прочный мир находится на кончике пера, а с другой стороны, аккуратно подводило к необходимости демонтажа «линии Мажино», вплотную примыкавшей к германской границе.

Партнерам Гитлера по переговорам не требовалось особого приглашения для того, чтобы избрать пассивный образ действий. Удобное алиби то' тут, то там оправдывало их тактику ничегонеделания. Со времен Локарно кардинальным принципом французской политики было никогда не идти на риск войны с Германией в отсутствие союза с Великобританией, хотя британская помощь технически была не нужна, пока Германия оставалась разоруженной. Упрямо и прямолинейно добиваясь этого союза, фран-Чузские руководители глотали на этом пути бесконечное число обид и поддерживали ассу инициатив в области разоружения, которые, как они сами в дуще понимали, были по существу мертворожденными.

Всеподавляющая психологическая зависимость от Великобритании способна ъяснить тот факт, почему Франция не предпринимала никаких военных приго-овлений, несмотря даже на то, что французский посол в Берлине Андре Франсуа 'онсе предупреждал 21 ноября 1935 года, что введение Германией войск в Рейн-Ую область произойдет обязательно, — это было сделано за добрых три с полови-°й месяца до фактически свершившегося события21. И все же Франция, чтобы ее е обвинили в провоцировании того самого, чего она больше всего боялась, не Рискнула ни произвести мобилизацию, ни предпринять превентивные меры военно-0 характера. Она даже не решалась поднимать этот вопрос на переговорах с Германией, ибо не знала, как поступить, если та проигнорирует ее предупреждения или Т|Фыто заявит о намерениях.

Но совершенно необъяснимым в поведении Франции в 1935 году остается то, что Французский Генеральный штаб вообще не принял никаких мер в рамках внутреннего

Дипломатия

планирования даже после предупреждения Франсуа Понсе. Неужели французский Генеральный штаб не верил собственным дипломатам? Неужели это произошло потому, что Франция не могла заставить себя выйти из-под защиты фортификационных сооружений даже в целях обороны жизненно важной буферной зоны, которую и представляла собой демилитаризованная Рейнская область? А может быть, Франция до такой степени ощущала себя обреченной, что ее основной целью стала отсрочка войны в надежде, что какие-либо непредвиденные перемены изменят ситуацию в ее пользу, хотя она сама уже не была способна обеспечить подобные перемены собственными действиями?

Наипоказательнейшим символом подобного состояния умов была, конечно, сама «линия Мажино», в которую Франция вложила огромные средства, сооружая ее в течение десяти лет. Тем самым Франция обрекла себя на стратегическую оборону в тот самый год, когда она гарантировала независимость Польши и Чехословакии. Знаком такого же умопомрачения было переходящее за все рамки здравого смысла решение оборвать строительство «линии Мажино» у бельгийской границы, что полностью противоречило опыту первой мировой войны. Ибо если все же считалась возможной франко-германская война, то почему же отвергать возможность германского наступления через Бельгию? А если Франция боялась того, что Бельгия падет духом, когда узнает, что главная линия французской обороны обходит эту страну, то Бельгии мог быть предоставлен выбор: либо согласиться с тем, что «линия Мажино» будет продолжена вдоль бельгийско-германской границы, либо, если в этом будет отказано, «линия Мажино» могла быть продлена до моря по линии франко-бельгийской границы. Франция не сделала ни того, ни другого.

Когда политические лидеры что-то решают, разведывательные службы стремятся отыскать оправдание этим решениям. Массовая литература и фильмы часто рисуют противоположное: как разработчики политического курса выступают в роли беспомощных орудий в руках специалистов-разведчиков. В реальном мире оценки разведок чаще всего следуют за политическими решениями, а не их направляют. Возможно, это объясняет дикие преувеличения германской мощи, разрушившие военные расчеты Франции. В момент введения германских войск в Рейнскую область французский главнокомандующий, генерал Морис Гамелен, заявил гражданским руководителям, что обученные резервы Германии уже равняются французским и что Германия обладает большим количеством боевой техники, чем Франция, — оценка, абсурдная для второго года перевооружения Германии. И расцветшие пышным цветом политические рекомендации исходили как раз из этого ошибочного предположения относительно германской военной мощи. Гамелен сделал вывод, что Франция не должна предпринимать никаких военных контрмер, не проведя всеобщей мобилизации, — а пойти на такой шаг политические лидеры не рискнули бы, не заручившись поддержкой Великобритании, — и это тогда, когда общая численность вошедших в Рейнскую демилитаризованную зону германских войск не превышала двадцати тысяч, а постоянная французская армия насчитывала без всякой мобилизации пятьсот тысяч.

Все теперь возвращалось к той же дилемме, которая сводила с ума демократические страны в течение двадцати лет. Великобритания признавала одну-единственную угрозу европейскому равновесию сил - нарушение границ Франции. Преисполнен-

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

да решимости никогда не воевать в Восточной Европе, она не видела для себя никаких жизненно важных интересов в Рейнской области, пусть даже игравшей на Западе роль заложника. Не пошла бы Великобритания на войну и как гарант Локарно. Идеи заявил об этом четко и ясно за месяц до оккупации Рейнской области. В феврале 1936 года французское правительство наконец-то собралось с силами и запросило Великобританию, какова будет ее позиция, если Гитлер осуществит то, о чем докладывал Франсуа-Понсе. Толкование Иденом потенциального нарушения сразу двух международных соглашений: версальского и локарнского — звучало, как начало коммерческого торга:

«...Поскольку эта зона была в первую очередь создана для обеспечения безопасности Франции и Бельгии, именно эти два правительства должны с самого начала решить для себя, какую ценность для них имеет ее сохранение и какую цену они готовы за это платить... Было бы предпочтительнее для Великобритании и Франции вступить, пока есть время, в переговоры с германским правительством для определения условий передачи наших прав в этой зоне, пока такая передача все еще имеет переговорную ценность»22.

По существу, Идеи встал на ту точку зрения, что наилучшее, на что следовало бы надеяться, — это переговоры, в процессе которых союзники в обмен на установленные и общепризнанные права (которые Великобритания не удосужилась почтить собственной гарантией) получат — что именно? Время? Иные гарантии? Великобритания возложила выбор quid pro quo на Францию, но собственным поведением показала, что воевать во исполнение торжественного обязательства по поводу рейнской демилитаризованной зоны не является частью британской стратегии.

И когда Гитлер промаршировал в Рейнскую область, отношение Великобритании проявилось еще более четко и определенно. На следующий день после германского ага британский военный министр заявил германскому послу:

«•¦¦Хотя британский народ готов воевать за Францию в случае германского втор-

Жения на французскую территорию, он не прибегнет к оружию в связи с недавней

оккупацией Рейнской области....Большинство [британского народа] по-видимому,

Р Держивается той точки зрения, что им „наплевать" на введение германских войск

на германскую же территорию»23.

омнения Великобритании вскоре распространились даже на контрмеры невоен-характера. Министерство иностранных дел заявило американскому поверенному Делах: «Англия предпримет все шаги, чтобы предотвратить введение военных или кономических санкций против Германии»24.

Министр иностранных дел Франции Пьер Фланден тщетно пытался объяснить, в Рей ^ ДеЛ°' ^Н паачески заявил англичанам, что, как только Германия укрепит

некую область, Чехословакия будет потеряна, а вскоре после этого неизбежно раз-

Ится мировая война. И хотя Фланден оказался прав, так и не было ясно, то ли он н ал бРитанской поддержки французским военным действиям, то ли искал оправда-т ^Франции на случай бездействия. Черчилль явно думал последнее, сухо заме-

• «лрабрЫе слова; но действия звучат громче».

еликобритания осталась глуха к мольбам Фландена. Огромное большинство ее леров все еще верило в то, что мир зависит от разоружения и что новый междуна-

Дипломатия

родный порядок будет основываться на примирении с Германией. Англичане полагали, что важнее исправить ошибки Версаля, чем следовать на практике обязательствам, принятым в Локарно. В протоколах заседания кабинета от 17 марта — через десять дней после предпринятого Гитлером шага — говорится, что «наше собственное отношение базируется на желании использовать предложения герра Гитлера, чтобы добиться перманентного урегулирования».

То, что кабинет вынужден был говорить «сотто воче», оппозиция могла произносить свободно и без оговорок. В ходе дебатов по вопросам обороны в тот же месяц в палате общин депутатом от лейбористской партии Артуром Гринвудом было заявлено:

«Герр Гитлер сделал заявление, замахнувшись одной рукой, но протягивая оливковую ветвь другой, что и следует принять так, как оно есть. Возможно, это окажется самым важным изо всех сделанных жестов... Пустословием было бы оценивать эти заявления как неискренние... Речь идет о мире, а не об обороне».

Иными словами, оппозиция открыто призывала к ревизии Версаля и отказу от Локарно. Она хотела, чтобы Великобритания сидела и ждала, когда станут яснее намерения Гитлера. Политика эта была разумной в той степени, в какой проводники ее понимали, что с каждым годом возрастает очевидная цена сопротивления, если эта политика потерпит неудачу.

Нет нужды следить шаг за шагом, как Франция и Великобритания пытались превратить стратегический шлак в политическое золото, а именно, крах преобразовать в возможность проведения политики умиротворения. Важно то, что в результате этого процесса в Рейнской области были сооружены укрепления. Восточная Европа оказалась вне пределов военной досягаемости Франции, а Италия все приближалась к тому, чтобы стать первым союзником гитлеровской Германии. И если Франция согласилась на Локарно из-за двусмысленной британской гарантии, ценность которой в глазах самих британцев была гораздо ниже ценности альянса, то ликвидация Локарно вызвала на свет еще более двусмысленное британское обязательство направить две дивизии на защиту Франции в случае нарушения французской границы.

И опять Великобритания умело обошла необходимость принятия на себя обязательств по защите Франции в полном объеме. Но что это конкретно дало? Франки* конечно, видела всю уклончивость поведения Великобритании, но восприняла это, как пусть даже половинчатый шаг в сторону заключения долгожданного формального союза. Великобритания же истолковывала предоставление двух дивизий как средство сдерживания Франции от оборонительных действий в Восточной Европе. Ибо британское обязательство теряло силу, если французская армия вступит в Германию целях защиты Чехословакии или Польши. С другой стороны, две британские дивизии не имели даже отдаленного отношения к решению проблемы отражения германского нападения на Францию. Великобритания, прародительница политики «равновесия сил», как бы «позабыла» ее основополагающие принципы — во всяком случае, не с°" биралась ими руководствоваться в своих действиях..

Гитлеру же введение войск в Рейнскую область открывало дорогу в Центральную Европу как в военном, так и в психологическом отношении. Стоило демократически странам смириться с этим, как со свершившимся фактом, исчезала стратегически основа сопротивления Гитлеру в Восточной Европе. «Если 7 марта вы не смогли за

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

щитить самих себя, — заявил своему французскому коллеге румынский министр иностранных дел Николае Титулеску, — как же вы защитите нас против агрессор?» Вопрос, по мере того как проводилось укрепление Рейнской зоны, все более и более повисал в воздухе.

Психологически воздействие пассивности демократических стран оказалось еще более глубоким. Умиротворение теперь стало официальной политикой, а исправление несправедливостей Версаля — расхожей истиной. На Западе исправлять больше было нечего. Но здравый смысл подсказывал, что если Франция и Великобритания не стали защищать Локарно, по поводу чего они давали гарантию, то нет ни малейшего шанса на поддержку ими версальского урегулирования в Восточной Европе, которое Великобритания ставила под сомнение с самого начала и недвусмысленно отказалась гарантировать превеликое множество раз — последний по счету отказ вылился в обязательство направить во Францию две дивизии.

К этому времени Франция порвала даже с традициями Ришелье. Она более не полагалась на самое себя, но искала спасения от опасностей посредством германской доброй воли. В августе 1936 года, через пять месяцев после введения войск в Рейнскую зону, министр экономики Германии д-р Ялмар Шахт был принят в Париже Леоном Блюмом — премьер-министром правительства Народного Фронта, куда входили коммунисты и один еврей. «Я марксист и еврей, — заявлял Блюм, — однако... мы не сможем ничего добиться, если будем считать идеологические баррикады непреодолимыми». Министр иностранных дел в правительстве Блюма Ивон Дельбос не нашел Других слов, чтобы передать, что это означает на практике, кроме как «надо уступать Германии, подкармливая ее в мирное время, чтобы избежать войны»30. Не объяснил °н и того, настанет ли этому конец. Франция, страна, в течение двухсот лет ведшая бесконечные войны в Центральной Европе, с тем чтобы самой быть хозяином своей судьбы, теперь дошла до того, что хваталась за любую возможность обеспечения собственной безопасности, торгуя уступками ради выигрыша времени и надеясь при этом, что либо по ходу дела германские аппетиты будут удовлетворены, либо появится °чередной «deus ex machina» и устранит опасность.

Политику умиротворения, которую Франция проводила нехотя, Великобритания осуществляла рьяно. В 1937 году, через год после ремилитаризации Рейнской зоны, британский министр иностранных дел лорд Галифакс стал символом морального отступления демократии, посетив гитлеровское «орлиное гнездо» в Берхтесгадене. Он восхвалял нацистскую Германию как «бастион Европы против большевизма» и перечислил ряд вопросов, по которым «возможно наметить предполагаемые изменения, осуществимые со временем». Конкретно были упомянуты Данциг, Австрия и Чехословакия. Единственная оговорка Галифакса относилась к методам достижения этих перемен: «Англия заинтересована в том, что все эти изменения пройдут курсом мир-Н°Й эволюции и будет исключено применение таких методов, которые смогли бы выдать далеко идущие последствия*31.

Менее решительный лидер, чем Гитлер, задумался бы над тем, отчего Великобри-"и проявляя готовность согласиться с корректировкой в отношении Австрии, Чехословакии и «польского коридора», останавливается перед методом, при помощи ко-ТоРого Германия намеревается совершить эту корректировку. Согласившись по сути,

Дипломатия

зачем Великобритания проводит грань в вопросах процедуры? Неужели Галифакс думал, что найдется умиротворяющая аргументация, способная убедить жертву в достоинствах самоубийства? Прописные истины Лиги и доктрина коллективной безопасности наводили на мысль о том, что сопротивляться следует лишь методу перемен; история, однако, учит, что нации прибегают к войне, чтобы оказать сопротивление самому факту перемен.

Ко времени посещения Галифаксом Гитлера стратегическое положение Франции ухудшилось еще более. В июле 1936 года военный заговор под руководством генерала Франсиско Франко стал началом гражданской войны в Испании. Франко открыто снабжался значительными количествами военной техники, отгружаемой из Германии и Италии; вскоре были направлены немецкие и итальянские «добровольцы», фашизм, казалось, чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы распространять свои идеи силой. Перед Францией встала та же проблема, с которой пытался справиться Ришелье триста лет назад: возможность появления враждебных правительств по всем ее границам. Но, в отличие от своего великого предшественника, французские правительства 30-х годов колебались, будучи неспособны решить, чего им бояться больше: самих опасностей или средств для их преодоления.

Великобритания участвовала в войнах за «испанское наследство» еще в начале XVIII века, а против Наполеона в Испании — по прошествии столетия. В каждом из этих случаев Великобритания противодействовала попыткам наиболее агрессивной европейской державы втянуть Испанию в свою орбиту. Теперь она либо не видела в победе фашизма в Испании угрозы равновесию сил, либо воспринимала фашистскую угрозу в Испании как меньшее зло по сравнению с вовлечением леворадикальной Испании в одну связку с Советским Союзом (что для многих казалось наиболее вероятной альтернативой). Но превыше всего Великобритании хотелось избежать войны. Кабинет предупредил Францию, что Великобритания оставляет за собой право сохранять нейтралитет, если в результате французских поставок оружия республиканской Испании возникнет война — пусть даже, согласно международному праву, Франция на вполне законных основаниях могла продавать оружие законному же испанскому правительству. Франция заколебалась, а затем провозгласила эмбарго на поставки оружия, правда, периодически мирясь с его нарушением. Эта политика, однако, лишь деморализовала друзей Франции и лишила ее уважения со стороны противников.

В этой ситуации французские и британские руководители встретились в Лондоне 29 — 30 ноября 1937 года, чтобы выработать единый курс. Невилл Чемберлен, сменивший Болдуина на посту премьер-министра, сразу перешел к делу. Он предложил обсудить обязательства Франции, вытекающие из союза с Чехословакией. Такого роДа мероприятия дипломаты устраивают тогда, когда ищут лазейки, чтобы уйти от выполнения собственных договорных обещаний. Похоже, независимость Австрии вообше не стоила того, чтобы о ней велся разговор.

Французский министр иностранных дел Дельбос ответил так, что всем стало ясно, до него дошла суть поставленного вопроса. Рассмотрение проблемы Чехословакии под юридическим, а не политическим или стратегическим углом зрения приводил" сугубо юридической трактовке французских обязательств:

Конец иллюзии: Гитлер и разрушение Версаля

«...Этот договор накладывает обязательства на Францию в том случае, если Чехословакия станет жертвой агрессии. Если же возникнет восстание среди немецкого населения и оно будет поддержано вооруженной интервенцией Германии, то договор обязывает Францию лишь в той степени, какая будет определена в зависимости от тяжести фактов»32.

Дельбос не обсуждал геополитической важности Чехословакии или того, насколько подорвется вера во Францию, оставившую в беде своего союзника, у других стран Восточной Европы, независимость которых Париж обещал обеспечить. Вместо этого Дельбос подчеркивал, что французские обязательства могут быть как применимы, так и неприменимы к единственно реально существующей угрозе — беспорядкам среди германского меньшинства в Чехословакии, поддержанным германскими вооруженными силами. Чемберлен ухватился за предоставленную ему возможность и превратил ее в рациональное обоснование умиротворения:

«Представляется желательным попытаться достигнуть какого-либо соглашения с Германией по Центральной Европе, каковы бы ни были цели Германии, даже если она захочет включить в свой состав кого-либо из соседей; можно будет на деле надеяться на отсрочку осуществления германских планов и даже на сдерживание райха на такое время, в течение которого планы эти станут в долгосрочной перспективе непрактичными»33.

Но если проволочки не сработают, что останется делать Великобритании? Согласившись на то, что Германия имеет право пересмотреть свои восточные границы, пойдет ли Великобритания на войну из-за графика такого пересмотра? Ответ напрашивался сам собой: страны не прибегают к войне из-за скорости перемен, на которые Уже заведомо дано согласие. Чехословакия была обречена не в Мюнхене, а в Лондоне, гоДом ранее.

Случилось так, что Гитлер примерно в это же время занялся набросками собственного долгосрочного стратегического плана. По этому поводу были собраны почти все высшие военачальники Германии, и перед ними 5 ноября 1937 года Гитлер от-Ровенно раскрыл свои стратегические воззрения. Его адьютант Хоссбах вел Дуальный протокол. Никто из присутствовавших на этом совещании не имел повода жаловаться позднее, будто бы не знал, в каком направлении поведет его руководитель 'граны. Ибо Гитлер заявил четко и ясно, что цели его не ограничиваются восстановлением предвоенного положения Германии. Гитлер подчеркнул то, что уже было Им обРИсовано в программе, содержавшейся в «Майн кампф», — завоевание значи-тельнь'Х территорий Восточной Европы и Советского Союза для последующей колонии. Гитлер прекрасно знал, что осуществление подобного проекта натолкнется m сопротивление: «Германская политика вынуждена [будет] считаться с наличием Авух ненавистных антагонистов: Англии и Франции»34. Он подчеркнул, что Германии УДалось тихой сапой обогнать Великобританию и Францию в области вооружений, но *° преимущество преходяще и к 1943 году начнет исчезать с повышенной скоростью. еДовательно, война должна быть начата до этого срока.

Генералы Гитлера были обеспокоены обширностью этих планов и срочностью их

сУЩествления. Но они покорно проглотили требования Гитлера. Кое-кто из военных

Руководителей носился с идеей заговора, как только Гитлер отдаст приказ о факти-

Дипломатия

ческом вступлении в войну. Но Гитлер всегда двигался чересчур быстро. Его потрясающие успехи на ранних этапах лишали генералов морального оправдания (в собственных глазах) подобного шага — да и заговоры против конституционной власти никогда не были специальностью германских генералов.

Что касается западных демократических стран, то они так и не уразумели, какая идеологическая пропасть отделяет их от германского диктатора. Они верили в мир, как в конечную цель, и напрягали каждый свой нерв, лишь бы избежать войны. Гитлер, с другой стороны, боялся мира и жаждал войны. «Человечество стало сильным в вечной борьбе, — писал он в „Майн кампф", — и погибнет оно только от вечного мира».


Дата добавления: 2015-08-10; просмотров: 71 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Штреземан и возврат побежденных на международную арену| Сталинский базар

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.05 сек.)