Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

1 страница. Бахофен И. Материнское право

Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

Бахофен И. Материнское право

Классики мирового религиоведения

ПРЕДИСЛОВИЕ И ВВЕДЕНИЕ

Историческое явление, описываемое в данном сочинении, упоминалось лишь немногими, а в полном объеме оно не исследовалось никогда и никем. До нынешнего времени история древних времен еще не говорила о

материнском праве. Сам термин этот является новым, а то положение в семье, которое он обозначает,— неизвестным. При рассмотрении подобного предмета будут необычны как трудности, которые встретятся на пути, так и соблазны. И не только из-за того, что отсутствуют сколько-нибудь значительные предварительные работы — ведь до настоящего времени наука не сделала ничего существенного для объяснения того периода культуры, к которому относится материнское право. Мы, таким образом, вступаем как бы на нетронутую целину, еще ожидающую первого плуга. От тех периодов древности, которые изучены относительно хорошо, мы обратимся к более ранним временам и из того духовного мира, который до сих пор один был нам знаком, переместимся в мир совершенно иной, гораздо более древний. Те народы, с именами которых исключительно связывают славу античного величия, отступят на задний план. На их место встанут другие, которые никогда не достигали высот классического образования. Нашему взгляду откроется неведомый мир. Чем глубже будем мы проникать в него, тем своеобразнее будет выглядеть все вокруг нас. Повсюду противоречия с идеями более развитой культуры; бесконечная череда своеобразных форм; цивилизация, судить о которой можно только с позиций ее собственных фундаментальных законов. Гинекократическое семейное право представляет непривычную противоположность не только нашему нынешнему, но даже и античному сознанию. Рядом с эллинистическим еще более непривычным и чуждым покажется тот исходный жизненный закон, с которым материнское право тесно связано, из которого оно проистекает и на основе которого только и может получить свое объяснение. Высшая идея последующего исследования состоит в том, чтобы изложить главный движущий принцип гинекократической эпохи и показать ее отношение к более ранним ступеням жизни, с одной стороны, и к более высоко развитой культуре — с другой. Таким образом, мое исследование ставит себе более всеобъемлющие задачи, чем это подразумевается выбранным для него названием. Охватывая все элементы гинекократической культуры, оно выявляет ее отдельные черты, а потом стремится обнаружить фундаментальные идеи, в которых бы они

объединялись, и, таким образом, восстановить картину той ступени цивилизации, которая была оттеснена или полностью преодолена дальнейшим развитием древнего мира. Цель возвышенна. Но только серьезнейшее расширение поля зрения позволит достигнуть истинного понимания и прийти к той ясности и законченности научной мысли, которые составляют сущность познания. Я хочу попытаться наглядно представить круг моих идей и ход
их развития, чтобы тем самым облегчить и подготовить изучение предлагаемого сочинения.
Из всех сообщений, которые говорят нам о существовании и внутренних принципах материнского права, наиболее ясными и ценными являются те, которые связаны с ликийским народом. Как свидетельствует Геродот, ликийцы, в отличие от эллинов, называли своих детей не по имени отцов, а исключительно по имени матерей, во всех родословных фиксировали только материнскую линию и судили о социальном статусе ребенка в зависимости от положения матери. Николай из Дамаска дополняет эти данные свидетельством об исключительном праве наследования для дочерей, объяснение которому он выводит из ликийского обычного права — неписанного и, по определению Сократа, данного самим божеством. Все эти обычаи есть проявление одного и того же фундаментального воззрения. И если Геродот видит в них не более чем странное отклонение от эллинистических традиций, то изучение их во внутренней взаимосвязи приведет к иному, более глубокому пониманию. Не беспорядочность, но система, не произвол, но необходимость предстанут перед нашими глазами, и поскольку отрицается всякое воздействие позитивного законодательства, то гипотеза о случайной аномалии потеряет последнюю видимость доказательности. Эллинистически-римский отцовский принципат заставил отступить то семейное право, которое было совершенно противоположным как по основам, так и по ходу развития, и путем их сравнения своеобразие каждого этапа выступит в особенно ярком свете. Эта точка зрения находит свое подтверждение при обнаружении родственных воззрений у других народов. Дочернему исключительному праву наследования у ликийцев соответствует столь же исключительная обязанность содержать престарелых родителей (выплачивать им али-

менты), которую, по свидетельству Диодора, египетский обычай возлагает также только на дочь. Если уже это предписание кажется нам пригодным для того, чтобы поставить его в один ряд с ликийской системой, то сообщение о кантабрах, предоставляемое Страбоном, приведет нас к еще более удаленным следствиям этого принципа: к элокации и выделению приданого от сестер к братьям. Если все эти черты объединяются общей идеей, то содержащееся в них поучение приобретает весьма общее значение. Благодаря им оказывается обоснованным утверждение, что материнское право не есть достояние какого-то определенного народа на некоторой ступени развития и что, таким образом — поскольку человеческая природа всюду одинакова и законообусловлена,— родственность различных народов не может быть ни причиной этого принципа, ни его границей; что, наконец, следует обращать внимание не столько на сходство в отдельных частных проявлениях, сколько на совпадение основных воззрений. Рассмотрение сообщения Полибия о том, что у жителей Локриды около сотни аристократических родов сформировалось на основе материнской генеалогии, добавит в ряд исходных идей еще два аспекта, правильность и значение которых получат особенное подтверждение в ходе дальнейшего исследования. Материнское право относится к более ранней ступени развития, чем система патриархата, и лишь с победоносным наступлением последней ее полное и ничем не стесненное процветание сменяется упадком. Поэтому гинекократические формы жизни проявляются преимущественно у тех племен, которые противостоят эллинистическим народам как старшее поколение. Они составляют существенный элемент той первоначальной культуры, своеобразный рисунок которой столь же тесно связан с принципатом материнства, как эллинизм — с господством патриархата. Этот фундаментальный тезис был извлечен из незначительного числа фактов, однако в ходе исследования он получает неопровержимую достоверность благодаря массовому притоку подтверждающих его явлений. Если от локров мы перейдем к лелеграм, то вскоре сюда присоединятся карийцы, этолийцы, пеласги, жители Аркадии и Эпира, минии, телебои и ряд других и у всех материнское право и основанная на нем

культура выступят в большом разнообразии конкретных проявлений. Уже у древних вызывало удивление это проявление женской власти и величия, которое — как бы ни был в остальном специфичен колорит картины народной жизни — всюду сообщает ему сходный характер древней величавости и первоначальности, совершенно не свойственный эллинистической культуре. Мы узнаем все ту же основную идею и в генеалогической системе Навпакта, и в появлении представлений о соединении бессмертных матерей и смертных отцов, и в превознесении материнской доброты, материнского имени, близости родства по материнской линии, в том, наконец, что родину называют «материнской страной», что женское жертвоприношение имеет большую святость, а в особенности же в том, что невозможно искупить убийство матери. Поскольку речь идет не об изложении конкретных вещей, но о том, чтобы выделить обобщающую точку зрения, следует подчеркнуть особенное значение мифологической традиции для нашего исследования. Преимущественная связь материнского права с древнейшими племенами греческого мира влечет за собой то обстоятельство, что именно эта первая форма наследования приобретает особую важность для познания гинекократии, так что с самого начала следует предположить, что место, которое занимает материнское право в мифе, отвечает тому высокому значению, которое имело оно и в жизни в качестве кульминационного момента целой культуры. Тем настоятельнее встает перед нами вопрос, какое значение придаем мы в нашей области этой древнейшей форме человеческого наследования, вправе ли мы каким-либо образом использовать его свидетельства? Ответ на этот вопрос должен быть подготовлен анализом отдельного примера из ликийского эпического цикла. Наряду с вполне историчным свидетельством Геродота факт передачи права наследования по материнской линии представлен в мифологической истории царей. Право наследования имеют не сыновья Сарпедона, а дочь, Лаодамия, и она передает царство своему сыну, который имеет преимущество перед ее братьями. Рассказ, как его приводит Евстафий, придает этой системе наследования символическое значение, в котором основная идея материнского права оказывается лишь выражением взаимоотношения

полов. Если теперь предположить, что свидетельства Геродота и Николая из Дамаска оказались бы для нас потеряны, то в силу господствующего ныне образа мыслей были бы прежде всего предприняты попытки лишить рассказ Евстафия доказательной силы, используя тот довод, что подлинность его не подтверждена более древними или по крайней мере современными ему источниками; самую загадочность его какой-нибудь ограниченный мифограф признал бы за доказательство вымышленности, и, в конце концов, тот факт, который облекается этим мифом, как ядро скорлупой, предстал бы абстрагированным из этого-мифа, а следовательно, придуманным вместе с ним, и в качестве ненужного мусора он был бы присоединен к тем не подлежащим использованию запискам, коих ежедневно растущее число знаменует разрушительный прогресс так называемого критического отношения к материалу наследия. Сравнение мифологических и исторических сообщений ясно показывает всю ошибочность этого подхода. Мифологическая традиция должна быть признана как достоверное, совершенно независимое от воздействия свободной творческой фантазии свидетельство древнего времени, так как оно подтверждено и проверено исторически бесспорными фактами: преимущество Лаодамии перед братьями само по себе уже должно рассматриваться как достаточное подтверждение ликийского материнского права. Едва ли найдется такая черта гинекократической системы, для которой отсутствовала бы подобная «проба», даже если она не всегда берется из истории того же самого народа. Да и сам всеобъемлющий характер, который носит гинекократическая культура, не отрицает подобной параллели: то тут, то там — следствия по крайней мере частичного сохранения материнского права в более поздние времена. В мифической и строго исторической традициях мы встречаемся со схожими особенностями систем, которые совпадают даже по манере изложения. Явления древности и явления позднейшего, иногда значительно более позднего периода, выступая вместе, поражают своим смешением и заставляют совсем забыть о больших промежуточных пространствах, которые их разделяют. Не требует дальнейших пояснений, какое влияние этот параллелизм должен оказывать на весь способ

рассмотрения мифологической традиции, как он подрывает позицию, которую занимает по отношению к ней сегодняшнее исследование, и как и без того поколебленное различие исторических и доисторических времен теряет всякое обоснование как раз для важнейшей части истории, для познания устоев и воззрений древности. Мифологическое наследие — так гласит ответ на поставленный выше вопрос — представляется истинным выражением жизненного закона тех времен, в которых историческое развитие древнего мира обретает свою основу; оно — манифестация первоначального образа мыслей, непосредственное историческое откровение и, следовательно, истинный, отмеченный высокой надежностью исторический источник. Преимущество Лаодамии перед ее братьями заставляет Евстафия заметить, что покровительство братьям со стороны сестры вообще противоречит эллинистическому воззрению. Это высказывание заслуживает тем большего внимания, чем древнее источник, в котором мы его встречаем. В отличие от представителей сегодняшней критики, ученый византиец не рассматривает аномалию, которая, по его мнению, обнаруживается в мифе, ни как повод к подозрению, ни как основание к тому, чтобы внести изменения в материал наследия. Доверчивое, ничего не проверяющее преклонение перед традицией, часто осуждаемое как бездумное переписывание, является лучшим поручительством надежности даже и для более поздних сообщений. Во всех областях исследования древности царит такая же точность и верность в сохранении и распространении наследия, такой же страх посягнуть кощунственной рукой на остатки древнего мира. Благодаря этому мы имеем возможность с большой степенью достоверности познавать внутреннее устройство древнего мира, а также историю человеческой мысли вплоть до ее зарождения и проследить путь, по которому происходило ее дальнейшее развитие. Чем меньше склонности к критике и субъективному комбинированию, тем больше надежность, тем дальше опасность искажения. Особые гарантии подлинности предоставляет миф в отношении материнского права. Его противоречия с идеями позднейшего времени столь глубоки и универсальны, что в условиях господства последних не могло иметь места выдумывание гинекокра-

тических явлений. Система патриархата признает, что более раннее право являет собой загадку — она не способна объяснить происхождение ни одной из черт системы материнского права. Преимущественное право Лаодамии представляется невозможным в условиях влияния эллинистических идей, оно противоречит им, и то же самое относится к неисчислимым следам этой формы жизни, которые вплетены в древнюю историю всех народов, не исключая даже Афины и Рим, этих двух решительнейших представителей патриархата. Каждое время бессознательно следует закону собственной жизни — даже в своих фантазиях. Да, сила этого закона столь велика, что постоянно заявляет о себе естественное стремление переделать на новый лад все то, что не соответствовало ему в более раннем периоде. Эта судьба не обошла и гинекократическую традицию. Мы будем встречать в многочисленных случаях, как в очень странных формах обнаруживается и обратное влияние позднейших воззрений на остатки более ранних, и попытки заменить непонятное понятным по вкусу собственной культуры. Старые черты оказываются вытесненными новыми, высокие образы гинекократической древности интерпретируются современниками в духе их собственного бытия, жесткие проявления предстают в смягчающем свете, и право, а также образ мыслей, мотивы, страсти оцениваются с позиций царящей ныне точки зрения. Нередко новое и старое непосредственно соседствуют друг с другом. По-разному представляются одни и те же факты, одни и те же лица в двойном восприятии старого и нового миров — там невинное, а здесь преступное, там исполненное возвышенности и достоинства, здесь — предмет отвращения, а потом — источник палинодии'. В иных случаях мать уступает отцу, а сестра брату, который лишь вместо нее или попеременно с ней вступает в миф, женские названия уступают мужским, короче говоря, черты материнского воззрения уступают сформировавшейся теории патриархата. Так что позднейшее время, далекое от того, чтобы творить в духе преодоленной и поверженной им культуры, скорее стремится распространить господство собственных идей на
' От греч. TlOt^lVtoSlOl — отчаяние, жажда мщения.— Примеч. персе.

те факты и явления, которые противостоят ему как чуждые. Здесь и находится высшее подтверждение подлинности всех мифологических следов гинекократической древности. Они имеют силу вполне надежного доказательства. В тех случаях, когда не удалось избежать преобразующего влияния позднейшего мира, миф как источник еще более богат и поучителен. Поскольку причиной изменений гораздо чаще бывают бессознательные уступки идеям времени и лишь изредка и в порядке исключения — сознательная враждебность против старого, то миф в своих превращениях становится живым выражением ступеней развития народа, проходя их шаг за шагом вместе с ним; для компетентного же наблюдателя он — верное отражение всех этих ступеней. Я надеюсь, что позиция, которую занимает данное исследование по отношению к мифологической традиции, представляется теперь столь же ясной, сколь и обоснованной. Она влечет за собой богатейшие результаты, которые обнаруживаются, однако, только в рассмотрении конкретного материала. Наша современная историческая наука, односторонне направленная исключительно на установление событий, личностей и обстоятельств времени, утвердив противоречие между временем историческим и временем мифологическим и совершенно неуместным образом расширив границы последнего, вступила на ложный путь, на котором нельзя достичь глубокого и взаимосвязанного понимания.
Где бы ни соприкасались мы с историей, всюду рассматриваемые события предполагают в качестве своих предпосылок более ранние ступени бытия: нигде нет начала, но всюду — уже продолжение, нигде нет чистой причины, везде — одновременно и следствие. Истинно научное понимание состоит-не только в том, чтобы ответить на вопрос «что?». В полной мере оно существует лишь там, где возможно также указать «откуда?» и при этом еще установить взаимосвязь с «куда?». Знание лишь тогда возвышается до понимания, когда оно способно охватить и исток, и процесс, и его завершение. Однако миф заключает в себе начало всякого развития. Поэтому любое углубленное исследование древности неизбежно придет к нему. Он есть то, что несет первопричины внутри себя, он один способен сорвать с них по-

кров. А первопричины эти как раз и обусловили дальнейший прогресс, навсегда предопределив то направление, которому он будет следовать. Не зная первопричин, историческое знание никогда не сможет достичь внутренней завершенности. Всякое разделение мифа и истории правомерно лишь постольку, поскольку необходимо охарактеризовать различия тех способов, какими происходившее в истории воплощается в наследии, но оно не имеет ни смысла, ни обоснования по отношению к последовательности человеческого развития. В нашей области мы должны полностью отказаться от него, и от этого существенно зависит успех всего исследования. В уже изученных периодах древности устои семейного права не являют собой первоначального состояния, в гораздо большей степени это следствия предшествовавших, древнейших ступеней жизни. Рассматриваемые сами по себе, они обнаруживают только свою непосредственную действительность, но не свои каузальные связи; они есть изолированные факты и в качестве таковых представляют предмет в лучшем случае знания, но не понимания. Уже в самой строгости, с которой выступает римская система патриархата, есть указание на систему более раннюю, которая должна была быть побеждена и вытеснена. В городе Афины — дочери Зевса, не имевшей матери — высокий принцип отцовства, облаченный чистотой аполлонической природы, представляется кульминационным моментом как раз такого развития, первые ступени которого следует относить к миру совершенно других устоев и другой духовности. Как могли бы мы понять итог, если для нас представляют загадку истоки? А как же их обнаружить? Нет сомнения в том, каков должен быть ответ. В мифе, в этой верной картине древнейших времен — или здесь, или нигде. Потребность во взаимосвязанном знании нередко приводила к попыткам удовлетворить стремление к открытию первоистоков путем построения философской спекуляции, и те большие пробелы, которые обнаруживаются в исторической картине, заполнить бесплотными образами абстрактной игры рассудка. Странное противоречие: отвергать миф из-за его недостоверности и в то же время так доверчиво полагаться на собственные утопии. Последующее исследование старательно избегает всех соблаз-

нов подобного рода. Осмотрительно, а возможно, и слишком осторожно держась суши, следуя всем искривлениям и бухтам береговой линии, оно сторонится открытого моря, его опасностей и случайностей. Там, где нельзя рассчитывать на познания предшественников и на предшествовавший опыт, следует прежде всего проверять конкретные детали. Только богатство деталей обеспечивает необходимое сравнение и позволяет отличать существенное от случайного, а закономерное и всеобщее — от локального; только оно доставляет средства для восхождения ко все более обобщающему взгляду. Миф упрекали в том, что он подобен подвижному песку и нигде не позволяет твердо поставить ногу на надежную почву. Однако этот упрек касается не самой сути мифа, но способа его использования. Многосторонний и изменчивый в своих внешних проявлениях, миф тем не менее подчинен определенным законам и не менее щедр на достоверные и прочные результаты, чем любой другой источник исторического знания. Будучи продуктом того культурного периода, когда жизнь народов еще не выпала из гармонии природы, он разделяет с нею ту бессознательную закономерность, которая отсутствует в продуктах свободной рефлексии. Повсюду — система, повсюду — взаимосвязь, во всех деталях — выражение великого фундаментального закона, который в богатстве своих манифестаций обретает высшую гарантию внутренней истинности и природной необходимости.
Гинекократическая культура особенно ярко демонстрирует единство господствующей мысли. Все ее проявления отлиты по одной форме, все несут на себе печать единой, замкнутой в себе ступени развития человеческого духа. Принципат материнства в семье нельзя помыслить как обособленное явление. С ним несоединима та цивилизация, которая включает в себя расцвет эллинизма. То самое противоречие, в котором находятся принцип патриархата и принцип материнского права, с необходимостью должно пронизывать все формы жизни, которые присущи каждой из двух систем. Первое наблюдение, которое подтверждает внутреннюю логичность гинекократического мира, состоит в преимуществе левой стороны перед правой. Левое относится к женской, страдающей, правое — к мужской деятельной природной

потенции. Достаточно отметить ту роль, которую играет левая рука Исиды в стране Нила, особенно почитающей материнское право, чтобы сделать очевидной данную взаимосвязь. Сюда же примыкает и большое количество других фактов, обеспечивающих исключительную значимость, универсальность, исходность этой черты и независимость ее от философской спекуляции. В нравах и обычаях гражданской и культовой жизни, в своеобразии одежды и прически, в не меньшей степени — в значении отдельных высказываний повторяется одна и та же идея — major honos laevarum partium2,— внутренне единая с материнским правом. Не меньшее значение имеет и второе проявление того же самого фундаментального закона: преимущество ночи перед днем, рождающимся из ее материнского лона. Противоположное отношение полностью противоречило бы гинекократическому миру. Уже древние ставили в одну линию преимущество ночи и предпочтение левой стороны, связывая и то и другое с принципатом материнства; именно здесь древнейшие нравы и обычаи демонстрируют нам, что мы имеем дело не с абстрактной философской мыслью позднейшего происхождения, а с реальностью первоначального образа жизни — это и использование ночи как единицы исчисления времени, и выбор ночи для битвы, для переговоров, для правосудия, и предпочтение темноты для культовых действий. Дальнейшее прослеживание этой идеи позволяет издалека узнать характерную специфику периода преимущества материнства в жизни мира в предпочтении луны — солнцу, воспринимающей земли — оплодотворяющему морю, мрачной стороны природного бытия, связанной со смертью,— светлой стороне становления, умерших — живущим, печали — радостям. И вот уже встает перед нами духовный мир, в обрамлении которого материнское право выглядит уже не как чуждая и непостижимая форма жизни, но скорее как гомогенное явление. Однако обнаруживаемые на картине пробелы и затемненные места не являются чем-то совершенно чуждым ей. В этом-то и состоит собственно сила хорошо обоснованного допущения, что оно быстро

2 Преимущественное значение периферийных ctodoh (лат.).— Примеч. перев.

втягивает в поле своего зрения все, что ему родственно, и способно найти путь от того, что лежит на поверхности, к тому, что сокрыто в глубине. И тогда тихого указующего знака древних часто достаточно, чтобы открыть новую перспективу видения. Выделение отношений с сестрами и с младшим потомством представляет тут поучительный пример. Они относятся к материнскому принципу семейного уклада и служат тому, чтобы представить основную идею его в новых разветвлениях. Значение отношения с сестрами раскрывается в замечании Тацита о том, как понимали последнее у германцев; соответствующее сообщение у Плутарха о римских обычаях доказывает, что и тут мы имеем дело не с случайным и локальным воззрением, но со следствиями некоторой фундаментальной идеи. В филостратовой «Истории героев» — произведении хотя и позднем, но в высшей степени важном для прояснения древнейших идей — преимущества младшего потомства находят самое прямое признание. Оба эти принципа оказываются вскоре окружены большим количеством фактов, которые, приходя отчасти из мифологической традиции, а отчасти из исторического состояния древних или еще живущих народов, одновременно доказывают и их универсальность, и их первоначальность. Нетрудно увидеть, каким образом связаны с гинекократической идеей и то, и другое явления. Преимущество сестры перед братом есть лишь иное выражение отношения, сказавшегося в предпочтении дочери перед сыном, а отличение младшего потомства связывает продолжение жизни с той ветвью материнского древа, которая, возникнув последней, в последнюю очередь будет и настигнута смертью. Должен ли я еще пояснять, какие новые открытия подготовлены этими наблюдениями? Говорить ли о том, что с ликийской притчей о листьях дерева совпадает идея оценки человека по законам природы, исходящая из особого приоритета импульсов ранней весны, что само материнское право предстает перед нами как закон жизни материально-плотской, а не духовно-возвышенной, что вообще гинекократический духовный мир есть порождение материнско-теллурического воззрения на человеческое бытие, а не отцовскоуранового? С другой стороны, необходимо обратить внимание на то, сколь многие высказывания древних и сколь

многочисленные явления в гинекократических обществах благодаря сообщенной Тацитом идеи германцев о далекоидущей силе семейных уз, связывающих с сестрой, становятся доступными для понимания и пригодными для использования их в построении теории? Большая любовь по отношению к сестре вводит нас в один из важнейших аспектов бытия, основанного на материнском принципиате. Если сначала мы видели только правовую сторону гинекократии, то теперь мы вступаем в соприкосновение с ее моральным значением. Если первая была для нас неожиданной и мучила своей изначальной непостижимостью, вступая в противоречие с тем, что мы привыкли считать естественным семейным правом, то вторая, напротив, находит отзвук в естественном чувстве, которое не чуждо ни одной эпохе и которое само по себе сразу рождает понимание. На самых глубоких ступенях человеческого бытия единственным светлым мгновением в жизни, единственным наслаждением в пучине бездонного бедствия была материнская любовь, привязывающая женщину к порождениям ее плоти. Наблюдение над ныне еще живущими народами в других частях света позволило по-новому осознать этот факт, благодаря чему предстало в новом свете и значение той мифологической традиции, которую называют (рг^олаторе^3 и с появлением которой связывают поворотный пункт человеческой цивилизации. Внутренняя связь ребенка с отцом, самопожертвование сына ради своего родителя требуют гораздо более высокой степени морального развития, чем любовь к матери — эта таинственная сила, которой в равной степени проникнуто всякое существо из земной твари. Она проявит себя лишь позже, позже приобретет свою силу. Тем исходным отношением, с которым человечество впервые дорастает до цивилизации, которое составляет исходный пункт для развития всякой добродетели, для формирования любого благородного проявления жизни, является волшебство материнства, которое среди исполненной насилия жизни действует как божественный принцип любви, единения и мира. Ухаживая за своим потомством, женщина раньше, чем мужчина, научается распространять любящую забо-

3 Отцелюбие (греч.).— Примеч. перев.

ту за пределы своего «я», на другое существо, и направлять на поддержание и улучшение иной жизни всю изобретательность, которой только располагает ее дух. Отсюда и начинается рост всякой цивилизации, отсюда — все благо жизни, отсюда преданность, забота и оплакивание умерших. В мифе и в истории это обстоятельство нашло разнообразные выражения. Этому соответствует и то, что критянин высшую степень любви к своей родине выражает в словах «материнская страна», и то, что общность материнского лона рассматривается как самая наитеснейшая связь, как истинное, первоначальное и исключительное отношение родства; и то, что заступаться за мать, защищать ее и мстить за нее представляется священнейшим долгом, а угрожать ее жизни означает лишиться всякой надежды на искупление, даже в том случае, когда это делается ради ущемленных отцовских отношений. Должен ли я растрачивать себя на дальнейшие детали? Достаточно и этих, чтобы возбудить наше участие к нравственным основам той культуры, к которой относится материнское право. Сколь значительными представляются теперь все те примеры, в которых верность находит опору в матерях и сестрах, в которых опасность для сестер или ущерб для них воодушевляют на преодоление великих трудностей, в которых, наконец, отношения в сестринской паре являются наиболее типичными и общими. Однако любовь, которая произрастает из материнства, охватывает не только внутренний круг, но и более широкие, более удаленные сферы. Тацит, который толкует эту идею, ограничиваясь отношениями германцев, едва ли разглядел все ее значение и то обширное пространство, на котором она исторически значима. Если в отцовском праве — принцип ограничения, то в материнском — принцип всеобщности; если первый предполагает замкнутость в узком кругу, то второй не знает никаких границ — так же как и жизнь природы. Из порождающего материнства произрастает всеобщее братство всех людей, понимание и признание которого сходит на нет с возникновением патриархата. Семья, основанная на отцовском праве, замыкается в себе как индивидуальный организм, материнская же, напротив, носит тот типично-общий характер, который стоит в начале всякого развития и который отличает


Дата добавления: 2015-07-25; просмотров: 542 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
СОЦИАЛЬНЫЕ ИНСТИТУТЫ| 2 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.01 сек.)