Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Син Син Тойцу сайт 5 страница

Читайте также:
  1. A B C Ç D E F G H I İ J K L M N O Ö P R S Ş T U Ü V Y Z 1 страница
  2. A B C Ç D E F G H I İ J K L M N O Ö P R S Ş T U Ü V Y Z 2 страница
  3. A Б В Г Д E Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я 1 страница
  4. A Б В Г Д E Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я 2 страница
  5. Acknowledgments 1 страница
  6. Acknowledgments 10 страница
  7. Acknowledgments 11 страница

С этого утра, вернувшись в класс, я превратился в очень рассеянного ученика. Мысли мои витали в облаках, а классный руководитель получил массу возможностей потешить за мой счет свою страсть к наказаниям!

Жестокость учителей казалась мне несносной. Но ведь я пришел сюда учиться, успокаивал я сам себя. Вот почему произошло мое перевоплощение. К тому же в данный момент мне неизвестно, что я должен учить, а что переучивать. В Тибете мы твердо верим в перевоплощение. Мы считаем, что любой человек, достигший определенного уровня эволюции, может сделать выбор и продолжить жизнь либо в другой плоскости бытия, либо вернуться на землю для приобретения новых знаний и помощи другим. Скажем, некий мудрец, на долю которого возложено выполнение какой-то миссии в течение его жизни, умирает, не успев совершить положенное судьбой. И мы верим, что он может вернуться на землю и закончить работу, при условии, что это дело будет на благо другим. Немногие способны совершить посмертное перевоплощение. Для этого требуются определенные признаки, условия, большие средства и много времени. Такие, как я, обладавшие этими особыми свойствами, назывались “Живыми Воплощениями”. Их подвергали в молодости самым суровым испытаниям учебой и дисциплиной. Но при достижении зрелого возраста они становились объектами всеобщего почитания и уважения. Мне была уготована особая миссия — на поприще оккультных наук. Зачем? Я этого пока не знал.

Град посыпавшихся ударов заставил меня подскочить и вернул к реальной жизни в классе.

— Дурень, балда, скотина! Неужели все злые духи проникли в твой толстый череп? Я бы тебе еще не то сказал. Считай, что тебе повезло, поскольку начинается час службы..

Сказав это, учитель дал мне последний чувствительный подзатыльник для полного счета и большими шагами вышел из класса.

— Не забудь, — сказал мой сосед, — что мы сегодня идем в наряд на кухню. Там мы набьем наши утробы тсампой.

Работа на кухне была тяжелой. Повара обходились с нами, как с рабами. После наряда нечего было и думать об отдыхе: два часа каторжной работы — и мы возвращались прямо в класс. Иногда нас задерживали на кухне дольше положенного, и мы опаздывали к занятиям. Преподаватель уже весь кипел от негодования. Он отвешивал нам произвольное количество ударов палкой, не давая никаких шансов объяснить причину опоздания.

Мой первый наряд оказался и последним. По коридорам, вымощенным плитами из камня, мы брели на кухню без всякого энтузиазма. На пороге нас встретил верзила-монах, любитель мрачного юмора.

— Поторапливайтесь, банда лентяев и бездельников! — закричал он. — Первые десять — к котлам!

Я был десятым и вместе со всеми спустился вниз по маленькой лестнице в котельную. Топки изрыгали красноватый огонь прямо в лицо. Около котлов громоздились кучи топлива — сухого навоза яков.

— Хватайте лопаты и загружайте топки до отказа! — заорал монах, руководивший работой в котельной.

Я, несчастный семилетний мальчишка, затерявшийся в группе учеников, в которой самым молодым было уже по 17 лет, едва оторвал от пола свою лопату. Пытаясь забросить топливо в топку, я не справился с лопатой, и навоз посыпался на ноги монаху. Он дико зарычал, схватил меня за горло и швырнул так, что я, закрутившись волчком, полетел в глубину котельной. Страшная боль пронзила меня, и я почувствовал запах жареного мяса. Я упал на конец раскаленной решетки, выходившей из котла. Закричав от боли, я покатился по горячему шлаку. Вся верхняя часть левой ноги, вплоть до бедра, была сожжена до кости. Большой белый шрам остался у меня на ноге на всю жизнь. Он беспокоит меня и по сей день. (По этому шраму позднее японцам удалось меня опознать).

Все переполошились. Со всех сторон подходили монахи. Меня быстро подняли с земли, где я лежал

среди пепла. Небольшие ожоги были почти на всем теле, но особенно серьезно пострадала нога. Меня отнесли на верхние этажи, где лама-врач попытался спасти мою ногу. Решетка, на которую я упал, была грязной и в ране осталось много шлака. Лама внимательно осмотрел рану и вынул из нее все кусочки грязи, пепла и шлака. Он долго занимался этим. Наконец рана была очищена. Затем врач сделал компресс из растертых в порошок трав и наложил тугую повязку. На остальные ожоги он также наложил травяные примочки, что сильно успокоило боль.

Боль была стреляющая, страшная, и я уже думал, что лишусь ноги. Когда лама закончил возиться со мной, он позвал монаха, который перенес меня в соседнюю маленькую комнату и уложил на подушки. Вошел старый монах, опустился у изголовья и начал читать молитвы. “Конечно, хорошее дело молиться за выздоровление, — подумал я, — но лучше бы совсем не калечить людей”. После этих адских мук я решил вести добродетельную жизнь. Я вспомнил одну картину, на которой был изображен дьявол, пытающий свою жертву в месте, напоминавшем то, где меня чуть не сожгли.

У читателя может сложиться превратное впечатление о монахах, будто они все страшные и злые, но это не так. Да и кто такой монах? У нас монахом называется любой мужчина, живущий в монастыре, даже если он не религиозен. Монахом может считаться каждый или почти каждый. Зачастую мальчика отправляют в монастырь против его воли и желания, и он делается монахом. Иногда взрослый человек, скажем скотовод, пасет своих овец и мечтает о крыше над головой в сорокаградусный мороз. Он находит убежище в монастыре и становится монахом не по религиозному убеждению, а по необходимости. Монастыри используют таких людей в качестве рабочей силы на строительстве и подсобных работах по уборке монастыря и иных помещений. В других странах их называют слугами или что-то в этом роде. Большинство наших людей знакомо с тяжелой ношей бытия: жить на высоте от 3 до 7 тысяч метров над уровнем моря не совсем удобно и уютно, а они зачастую, даже с нашей точки зрения, поражают своей выносливостью. Можно подумать, что они вообще не наделены от природы ни воображением, ни чувствительностью. Для нас монах — это человек. Мы употребляем различные слова для более точного определения принадлежности к религиозной жизни. Новичка, или ученика-послушника, называют шелой. Траппа — это слово больше подходит тем, кто достиг среднего уровня знаний, то есть это настоящие монахи. Наконец мы подходим к слову “лама”. Многие за пределами Тибета толкуют данное звание вкривь и вкось. Если траппа — сержант, то лама — офицер. Европейцы глубоко заблуждаются, когда утверждают в своих книгах, что у нас больше офицеров, чем солдат!

Ламы — это учителя, или, как мы их называем, гуру.

Лама Мингьяр Дондуп был моим гуру, а я — его шелой. После лам идут аббаты. Аббат обычно исполняет должность настоятеля монастыря, но не всегда. Аббаты занимают высокие посты в администрации монастыря или переезжают в качестве высокопоставленных должностных лиц из одного монастыря в другой. Иногда лама занимает пост выше, чем аббат, — все зависит от деловой активности личности. Те, кого считают “Живыми Воплощениями” — как раз мой случай, — могли стать аббатами в 14 лет, при условии сдачи очень трудного экзамена. Строгие и сдержанные, эти люди никогда не были несправедливыми.

Есть еще монахи-полицейские. Единственная их задача — охрана и соблюдение порядка. Они не имели никакого отношения к церемониальной жизни монастыря, за исключением тех случаев, когда их присутствие было необходимым для соблюдения всех правил и порядка. Часто среди монахов-полицейских встречались жестокие люди, как это нередко наблюдается среди слуг. Но нельзя же винить епископа за то, что помощник его садовника плохо себя ведет, равно как нельзя ожидать, что этот помощник садовника будет святым, если служит у епископа.

В монастыре была и своя тюрьма. Место, конечно, не из прекрасных, но и те, кого в ней содержали, не были лучше. Однажды я там побывал. Меня направили осмотреть заболевшего заключенного (это было тогда, когда я уже стал врачом и собирался покинуть монастырь). Меня пригласили в тюрьму. На заднем дворе я увидел несколько кольцевых парапетов, выложенных из белых квадратных камней высотой в один метр. Сверху была положена довольно толстая каменная решетка, закрывавшая круглое отверстие метра три в диаметре. Четыре монаха-полицейских взяли ее посредине и стащили с отверстия. Один из них нагнулся и вытащил откуда-то канат из кожи яка, на конце которого была сделана петля, показавшаяся мне непрочной. Я посмотрел на этот снаряд без энтузиазма: неужели мне все-таки следует доверить им свою жизнь?

— Сейчас, уважаемый лама-врач! Не угодно ли вам подойти и просунуть ногу в петлю? Мы вас будем опускать вниз, — сказал один из них. Я слабо повиновался.

— Вам будет необходим свет, — сказал другой и сунул мне в руку горящий факел, сделанный из палки, пропитанной в масле. Пессимизма у меня еще прибавилось: надо было держаться за канат, одновременно держать в руке факел, стараться уберечь от огня платье и не пережечь канат, удерживающий меня на весу!.. Однако я все-таки опустился на глубину 8 или 10 метров. Стены лоснились от сырости, дно было усыпано острыми камнями и завалено нечистотами. В свете факела я увидел беднягу с физиономией висельника, прижавшегося к стене. Одного взгляда было достаточно — аура отсутствовала, жизнь только что покинула тело. Я прочитал молитву за спасение души, закрыл дикие глаза, уставившиеся на меня, и крикнул, чтобы меня поднимали. Моя миссия была выполнена, дело оставалось за дробильщиками трупов. Как я выяснил, преступник был бродягой, пришел в монастырь, чтобы найти пищу и кров. Ночью он убил одного из монахов и, завладев его жалким скарбом, бежал. Его поймали и водворили в тюрьму по месту преступления...

Но вернемся, однако, к моему злополучному кухонному наряду.

Успокаивающий эффект примочек исчез: появилось такое ощущение, что меня сжигают заживо. Стреляющая боль в ноге усилилась, и мне казалось, что я вот-вот должен взорваться. Воспаленное воображение рисовало картину с горящими факелами в ноге.

Время шло. Я слышал шум монастыря. Некоторые звуки были мне уже знакомы, а некоторые неизвестны. По телу пробегали болевые волны. Я лежал на животе, который тоже обжег во время падения. Я услышал легкое движение. Кто-то сел возле меня. Я узнал добрый и полный сочувствия голос Мингьяра Дондупа:

— Довольно с тебя, малыш, спи.

Пальцы его осторожно прошлись по моей спине. Еще раз, еще... Я потерял сознание...

... Бледное солнце светило мне прямо в глаза. Я проснулся, стараясь разомкнуть веки. Первой моей мыслью было, что кто-то больно пинает меня, чтобы я встал. Я попытался спрыгнуть с постели, чтобы поспешить на службу, но откинулся назад, застонав от боли. Нога!

— Успокойся, Лобсанг, сегодня ты отдыхаешь, — донесся до меня тихий голос.

Я повернул голову влево и с удивлением обнаружил, что нахожусь в комнате ламы, сидящего возле меня. Заметив мое недоумение, он улыбнулся:

— Почему такое удивление? Разве не справедливо, что два друга должны быть вместе, когда один из них болен?

Я ответил вялым голосом:

— Но вы же Великий Лама, а я маленький мальчик. — Лобсанг, мы далеко шли вместе, наши жизни переплелись. Ты этого не помнишь, а я помню: мы были очень близки друг к другу в наших последних инкарнациях. А пока тебе необходим отдых. Лежи и набирайся сил, будь мужественным. Мы спасем твою ногу, не беспокойся.

Я подумал о “Колесе Бытия”, о наставлениях из наших священных книг: “Щедрый человек узнает вечное прощение, да не оскудеет рука дающего; алчный человек никогда не встретит сострадания. Да будет имущий щедр к нуждающимся и не откажет им в просьбе их. Да помнит он о долгом пути жизни. Богатство вращается, как колесо колесницы: сегодня богатство твое, завтра другого. Нищий не сегодня завтра станет принцем, а принц может стать нищим”.

Я, несмотря на боль в ноге и свою молодость, ни капли не сомневался, что мой наставник — человек сердечной доброты и порядочности и что я буду строго следовать всем его указаниям. Было ясно, что он обо мне знает значительно больше, нежели я сам о себе. Мне не терпелось приступить к немедленным занятиям с ним, и я решил, что буду самым лучшим его учеником. Я остро чувствовал, что между нами существует сильная общность и родственность душ, и я не переставал удивляться тем поворотам судьбы, которые привели меня под его начало.

Я повернул голову, чтобы посмотреть в окно. Постель моя была устроена на столе, и я мог видеть, что происходит снаружи. Как-то странно было лежать, чувствуя, что ты находишься в воздухе, в метре от земли! Детское воображение рисовало картину, будто я, как птица, сижу на ветке дерева. Картина получилась грандиозной! Далеко за крышами, видневшимися из моего окна, простиралась под солнцем Лхаса со своими маленькими домиками нежных расцветок, казавшимися совсем крохотными на расстоянии. В долине река врезалась своими излучинами в самые зеленые луга мира. Дальние горы отливали пурпуром под шапками белого снега. Ближние горы, украшенные золотыми крышами монастырей, были всего-навсего отрогами дальних. Слева массивные строения храма Потала сами по себе выглядели маленькими горами. Немного справа находился небольшой лес, из которого выступали храмы и учебные заведения. Это владения “Государственного Оракула”, важной организации Тибета, единственное назначение которой — установление связи между миром материальным и миром духовным. Внизу, во дворе монастыря, сновали монахи всех рангов и званий. Были среди них и простые работники в темно-коричневых одеждах, и молодые студенты в белом из соседнего монастыря. Среди всех выделялись монахи очень высоких званий, одетые в кроваво-красные платья на золотой подкладке, что было признаком их принадлежности к высоким административным кругам. Некоторые сидели верхом на лошадях или пони. Миряне могли ездить на лошадях любой масти, лошадь священника или лица духовного должна была быть белой масти. Глядя на все это, я забылся. Мне хотелось побыстрее поправиться и встать на ноги.

Спустя три дня мне порекомендовали подняться и походить. Нога страшно болела, и я едва переносил боль. Рана горела огнем, в ней остались кусочки ржавого железа, которые невозможно было удалить. Поскольку я не мог передвигаться без посторонней помощи, мне соорудили подобие костыля, и я стал прыгать на одной ноге, словно подбитая птица. Тело мое также еще было покрыто ожогами и пузырями, но больше всего страданий доставляла нога.

Сидеть я не мог, спал на правом боку или на животе. Я не посещал классные занятия, поэтому лама Мингьяр Дондул занимался со мной индивидуально с утра до вечера. Он сказал, что вполне удовлетворен моими знаниями, приобретенными мной еще в “юности”.

— Но, — добавил он, — многое из твоих знаний относится к воспоминаниям твоего последнего воплощения.

 

ЛОМБСАНГ РАМПА

ТРЕТИЙ ГЛАЗ

ЖИЗНЬ

В МОНАСТЫРЕ

Глава 6

Прошли две недели. Ожоги на теле почти зажили. Нога еще побаливала, но постепенно и она зажила. Я попросил разрешения следовать заведенному распорядку дня, мне хотелось хотя бы немного подвигаться. Я получил разрешение посещать занятия, во время которых я либо сидел, либо лежал на животе — как мне было удобнее. Все тибетцы сидят скрестив ноги — в позе лотоса. Поскольку нога болела, я не мог так сидеть.

В первый же день, когда я снова оказался среди товарищей, нас послали в наряд на кухню. Мне дали грифельную доску для ведения учета мешков с жареным ячменем. Ячмень рассыпали на дымящиеся плиты. Злосчастный котел, на который я упал, стоял внизу. Разровняв ячмень на плите, мы шли в другое помещение, где дробили обжаренное зерно. Для этого пользовались каменной чашей в виде конуса, достигавшего 1,6 м в самой широкой части. На внутренних стенках чаши были вырезаны борозды и пазы для удержания зерна. В сосуд был вставлен огромный конический камень с зазором между ним и сосудом, посаженный на деревянную отшлифованную годами ось, от которой лучами отходили деревянные ручки. Вся конструкция напоминала колесо без обода. Ячмень ссыпался в чашу, монахи и дети брались за ручки и начинали вращать жернов, весивший несколько тонн. С этого момента работа уже не казалась столь тяжелой, и мы, вращая жернов, распевали хором псалмы. Здесь я мог петь сколько душе угодно, и никто меня не прерывал! Но стронуть с места этот чертов жернов было не так-то просто — всем приходилось упираться что было сил. Надо было также следить, чтобы он не остановился. Новые порции обжаренного ячменя засыпались в чашу, и ячменная крупа выпускалась по желобу снизу. Эта крупа снова рассыпалась по дымящимся плитам, и снова обжаривалась, пока не получалась основа для тсампы. Каждый из нас носил при себе недельный запас тсампы. Во время еды мы доставали кожаные мешки с тсампой и положенную часть высыпали в кубки. Добавив к ней чая с маслом и размешав содержимое пальцем до крутого теста, мы принимались есть.

На следующий день снова был наряд на кухню. На этот раз мы варили чай. Котел для чая стоял в другой части кухни, в него входило 675 литров. Он был начищен песком и блестел как новенький. С раннего утра, наполненный наполовину водой, кипел и бурлил вовсю. Мы подносили и добавляли брикеты чая, доставляемого в Лхасу из Индии или Китая через горы. Они весили от 7 до 8 килограммов. Раздробленные брикеты бросались в кипящую воду. Один монах добавлял в чай соли, другой — питьевой соды. Когда вся эта масса вскипала, в нее добавляли шарики осветленного масла, и смесь оставалась на огне в течение еще нескольких часов. Этот чай обладал хорошими питательными свойствами, а с добавлением тсампы становился основной пищей тибетцев. Чай всегда был горячим. Когда опустошался один котел, рядом уже вскипал другой. Самым неприятным во всей этой работе было поддержание огня в очаге. Вместо дров тибетцы пользуются прессованным навозом яков. Это топливо всегда заготавливается с избытком. Свежий сухой навоз, охваченный пламенем очага, источал облака едкого тошнотворного дыма.

У всех, кто находился рядом с очагом, лица чернели и принимали зловещее выражение. Чернели и деревянные предметы, становились как эбонитовые.

Нас заставляли заниматься домашним хозяйством не потому, что не хватало рабочих рук, а чтобы по возможности стереть все грани классовых различий между нами. Тибетцы считают, что у человека может быть только один враг — человек, которого ты не знаешь. Поработайте с кем-либо бок о бок, поговорите с ним, познайте его — и он перестанет быть вашим врагом. В Тибете раз в году все руководители лишаются на один день своих полномочий, и любой из их подчиненных может в этот день говорить о них то, что думает. Если, скажем, за аббатом закрепилась слава грубияна и ворчуна, ему об этом говорят открыто, и если упрек справедлив, то жалобщик не несет никаких наказаний. Такая система хорошо срабатывает, злоупотребления крайне редки. Она устанавливает своего рода управу на власть, не лишая подчиненных и нижестоящих по рангу чувства, что последнее слово остается за ними.

Что только не приходилось изучать нам в классе! Мы сидели на полу рядами. Если учитель читает лекцию или объясняет на доске, он стоит перед нами. Но когда мы повторяем урок, он прохаживается у нас за спинами, что заставляет всех усердно работать, ибо никто не знает, на кого падет выбор отвечать и кому может влететь! Учитель не расставался с палкой, настоящей дубинкой, которой он никогда не стеснялся пройтись по чьему-либо телу и по каким угодно ближайшим местам, включая “библейские”. Его мало интересовало, что в такой момент чувствовал ученик.

Приходилось много заниматься математикой, важнейшей дисциплиной, применяемой в астрологии. Наша астрология не имела ничего общего с угадыванием случайного. Она тщательно разработана и покоится на научных принципах. Я занимался ею основательно, поскольку тибетская астрология неотъемлема от медицинской практики. Наша медицина подходит к пациенту с астрологической меркой, а не прописывает наугад лекарства больному на том лишь основании, что они кому-то раньше помогли. Рядом с большими астрологическими картами, развешенными на стенах, висели также и плакаты с изображением растений. Последние менялись еженедельно, благодаря чему мы быстро все усваивали. Позже мы ходили в походы, во время которых собирали и готовили травы, но ходили только тогда, когда материал по тем или иным лекарственным растениям был глубоко изучен и усвоен. Любому понятно, что может насобирать неподготовленный человек! Такие походы вносили в наш тяжелый и монотонный монастырский быт элемент разрядки и бодрости. Некоторые походы длились до трех месяцев. Мы поднимались на Гималаи, в районы ледников, на высоту 6 — 8 тысяч метров над уровнем моря, где обширные ледяные покрывала перемежались зелеными долинами, с климатом, смягченным горячими источниками. В таких районах представлялась возможность познакомиться с уникальными явлениями природы, неизвестными нигде на свете. Достаточно было пройти какие-нибудь пятьсот метров, чтобы испытать перепад температуры от +4° С до -40° С и ниже. Эта часть Тибета никому не была известна, разве что небольшой группе тибетских монахов.

Занимались мы и изучением религии и законов. Каждое утро начиналось с повторения ступеней жизненных сфер и пунктов законов. Вот некоторые из них:

• свято верь руководителям монастыря и страны;

• исполняй свои религиозные обязанности и учись прилежно;

• почитай родителей;

• уважай добродетельных;

• почитай старших так же, как благородных от рождения;

• служи родине;

• будь честным и правдивым во всех случаях жизни;

заботься о друзьях и родителях;

• используй пищу и богатство во благо;

• будь хорошим примером для других;

• будь признательным за добро и плати добром же;

• будь сдержанным во всем;

• гони от себя прочь ревность и зависть;

• воздерживайся от брани и скандалов;

• будь мягок на словах и на деле и никому не причиняй зла;

переноси страдания и лишения с терпением и

достоинством.

Нам без устали повторяли, что если бы мир жил по этим законам, то не было бы никаких разногласий, не было бы неравенства.

Наш монастырь отличался своей суровостью и строгим образовательным режимом. Многие монахи, приходившие к нам, долго у нас не задерживались и отправлялись на поиски более легкой жизни. Мы смотрели на них как на неудачников, а себя считали элитой. Во многих монастырях не проводили ночных служб: монахи ложились спать с сумерками и поднимались на заре. Мы презирали этих слюнтяев и дегенератов, и, хотя мы довольно пороптали на собственные порядки, еще больше нас возмущала сама идея жить жизнью этих посредственностей.

Наконец, надо было освобождаться от слабых. Действительно, только очень выносливые возвращались из экспедиции в суровые высокогорные районы, где не ступала нога человека, кроме монахов из монастыря Шакпори. Наше руководство поступало очень разумно, испытывая нас непомерными трудностями и освобождаясь от тех, кому вынести их было не под силу, поскольку слабые представляли собой опасность для других. В течение всего первого года у нас не было ни минуты передышки, не знали мы никаких развлечений, забыли об играх. Все было посвящено учебе и работе.

Вспомина. и то, как учителя тренировали нашу память. У большинства тибетцев хорошая память, но нам, будущим монахам-врачам, приходилось изучать и запоминать огромное количество растений, их назначение и свойства, способы приготовления смесей из них и многое другое, что необходимо врачу. Кроме того, требовалось глубокое знание астрологии, мы должны были учить наизусть тексты из священных книг.

На протяжении многих веков использовался известный в Тибете метод тренировки памяти. Нас помещали в специальную комнату, уставленную тысячами и тысячами ящичков. Каждый ящичек имел свою этикетку, которую можно было легко прочитать с места. Любой предмет, по которому следовало получить справку, находился в определенном ящичке. Мы должны были четко представлять весь ход поисковой операции, визуально чувствовать предмет и точно знать, где он находится, то есть в каком ящичке. После некоторой тренировки не составляло труда мысленно войти в комнату, открыть нужный ящик и вытащить из него то, что тебя интересует.

Учителя строили всякие козни, чтобы втемяшить в наши головы мысль, как важна натренированная память. Они засыпали нас бесчисленными вопросами с единственной целью сбить нас с толку. Иногда вопросы не имели между собой никакой логической связи, подчас были так неожиданны, что ответить на них было очень нелегко. Чаще всего они относились к отрывкам из темных мест священных книг, так или иначе касавшихся трав. Полное незнание строго каралось, но сурово наказывались и ученики, что-то забывшие из спрашиваемого отрывка. Времени на раздумья нам не давали. Например, учитель говорил:

— Мой мальчик, скажи-ка нам, о чем говорится в пятой строчке на восемнадцатой странице седьмого тома “Канджура”? Открой ящичек. Посмотри, что это за строчка?

На ответ отводилось не более десяти секунд, и горе тебе, если ты ошибешься, пусть даже самую малость. И все-таки это была хорошая система тренировки памяти. Ведь нельзя же рассчитывать на то, что под рукой всегда будут необходимые справочники. Наши книги — это вороха летающих страниц, заключенных с двух сторон в деревянные корки, — обычно были в метр шириной и толщиной 40 сантиметров. Позже я понял, как важно иметь хорошую память.

В течение первых двенадцати месяцев нам было запрещено покидать монастырь. Те, кто нарушал это правило, по возвращении находили ворота монастыря для себя закрытыми навсегда. Такого правила придерживались только в Шакпори, где суровая дисциплина вселяла в сердце страх и при мысли, что ты можешь оказаться за стенами монастыря. Я уже говорил, что давным-давно убежал бы, если бы знал, куда пойти. Однако через год мы адаптировались.

За весь этот первый год нам ни разу не разрешили поиграть. Мы работали без передышки. Слабые не выдерживали нервного перенапряжения и отчислялись. Через некоторое время мы вдруг неожиданно для себя обнаружили, что разучились играть. Занятия спортом и физическими упражнениями были рассчитаны на то, чтобы укрепить наши мышцы и закалить организм, привить нам полезные практические навыки. С самого раннего детства я полюбил ходули. В монастыре мне позволили немного походить на них. У первых ходуль, которыми у нас начинает пользоваться ребенок, опоры для ног находились от земли на расстоянии, равном его росту. По мере приобретения опыта высота менялась и доходила до трех метров. Взгромоздившись на такие ходули, мы разгуливали по двору, заглядывая в окна, и слышали в ответ — в девяти случаях из десяти — самую отборную брань.

Мы не нуждались в балансировке. Переступая с ноги на ногу, как бы шагая на месте, нам удавалось сохранять равновесие. Таким образом, чтобы не упасть, требовался минимум внимательности. Разыгрывали мы и баталии на ходулях. Разбивались на две команды, в каждой по 12 человек. Потом выстраивались метрах в тридцати друг от друга и по сигналу сходились. Все это сопровождалось громкими воплями и воинственными криками, от которых сам сатана убежал бы без оглядки. Я уже говорил, что ребята из моего класса были значительно старше меня, но в этих сражениях мой маленький рост шел мне только на пользу. Я ловко сновал между рослыми и тяжелыми ребятами, выказывавшими некоторую неповоротливость, хватал их ходули и одну тащил на себя, а другую толкал в противоположную сторону. Таким простым способом мне удавалось повергнуть на землю большинство своих противников. На коне я был менее удачлив, но там, где приходилось проявлять смекалку, я не был последним.

Вспоминается мне и такой случай. Однажды я переходил речку на двухметровых ходулях, которые нашел на дороге. Берега речки были обрывистыми, брода поблизости не было. Я сел на берег, опустил ходули в воду и вошел в речку. У берега вода доходила до колен, а на середине — до пояса. Вдруг я услышал шум приближающихся шагов. Со стороны, откуда я пришел, к реке спускался человек. Он шел быстро и, увидев меня на середине реки, конечно же подумал, что здесь брод.

Путник с ходу плюхнулся в воду и тут же ушел под нее. Подхваченный течением, он на какое-то мгновение показался на поверхности и руками ухватился за берег, где ему удалось закрепиться. До меня донеслись такие проклятия и такие угрозы, что я так припустил на ходулях к берегу, как, пожалуй, никогда еще не бегал!

Ветер, дующий в Тибете постоянно, представляет определенную опасность для ходоков на ходулях. Увлеченные игрой, мы иногда забывали об этом и оказывались в центре двора, вдали от покровительственных стен. Тогда достаточно было незначительного порыва ветра, чтобы на земле образовалась куча-мала из тел, рук, ног и... ходуль. Однако мы отделывались легким испугом. Благодаря занятиям дзюдо мы умели падать без каких-либо серьезных последствий для себя. Но синяки и царапины, конечно, были. Хотя кого волновали эти пустяки?! Находились среди нас, правда, и такие, которые готовы были споткнуться о собственную тень и не успевали сгруппироваться при падении, —они-то и ломали себе то руку, то ногу.

Помню, как один у нас крутил “солнце” на ходулях и при этом продолжал идти на них вперед. Опершись о верхнюю часть ходуль, он отрывал ноги от опоры и делал полный переворот. Мог он делать и вертикальную стойку. Моя первая попытка совершить прыжок на ходулях закончилась плачевно: я грохнулся и больно ушибся. Подвели опоры — они были плохо привязаны. С тех пор, прежде чем встать на ходули, я всегда проверял опоры на прочность.

Накануне моего восьмилетия лама Мингьяр Дондуп сказал мне, что, согласно предсказаниям астрологов, завтра, в мою годовщину, представится благоприятный момент для открытия “третьего глаза”. Я не испытывал никакого волнения, зная обо всем и заранее ко всему подготовившись. Кроме того, я очень доверял моему учителю. С помощью открытого “третьего глаза” я смогу, как мне это неоднократно повторялось, увидеть человечество таким, какое оно есть на самом деле. Для нас тело есть не что иное, как живая раковина для большого “Я”, “сверх-Я”, управляющего телом во время сна или в момент смерти. Мы считаем, что человек воплощен в своем несовершенном теле для того, чтобы приобрести знания и развиться. Во время сна человек переходит в другую плоскость бытия. Он ложится спать, тело его отдыхает. Как только наступает сон, душа освобождается от материальной оболочки и начинает плавать, будучи связанной с телом “Серебряной нитью”, которая обрывается только в момент смерти. Сны —суть ожидаемые нас явления, прожитые в спиритическом плане сна. Когда душа возвращается в тело, шок пробуждения искажает увиденное во сне настолько, что для неподготовленного человека все может показаться невероятным, неправдоподобным. Но об этом будет сказано дальше. Я поделюсь с читателем собственным опытом в этой области.

Аура, окружающая тело, независимо от того, кому и как ее удается увидеть, есть не что иное, как жизненная сила, горящая внутри живого существа. Мы считаем, что сила эта, как молния, электрического происхождения. Западные ученые смогли измерить и отметить электрические волны мозга. Тем, кто обычно смеется над подобными вещами, следует подумать о солнечной короне, полыхающей на расстоянии многих миллионов километров от самого светила. Простой человек не может видеть эту корону, хотя во время солнечного затмения ее могут наблюдать все, кто захочет. Верят люди в существование этой короны или нет — не имеет значения. Их сомнение не мешает ее существованию. То же можно сказать и о человеческой ауре. Открытие “третьего глаза” позволило мне увидеть эту ауру.

 

ЛОМБСАНГ РАМПА

ТРЕТИЙ ГЛАЗ

ОТКРЫТИЕ "ТРЕТЬЕГО ГЛАЗА"


Дата добавления: 2015-10-21; просмотров: 33 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Син Син Тойцу сайт 1 страница | Син Син Тойцу сайт 2 страница | Син Син Тойцу сайт 3 страница | Глава 9 |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Син Син Тойцу сайт 4 страница| Глава 7

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.02 сек.)