Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Глава XL Не в лад

«Я не ошибся в том, что отступил;

Ведь то, что не имел, нельзя забрать.

Отныне. Горькой правды не тая,

Своим несчастьем я вознагражден.

А тот, другой, должно быть, рад,

В награду получив любовь, которой я лишен.»

Томас Уайетт

 

Маргарет не ждала, что визит мистера Белла доставит ей удовольствие. Она лишь надеялась, что он обрадует ее отца, но когда приехал мистер Белл, они с Маргарет сразу же стали добрыми друзьями. Он признался ей, что в том, что она пришлась ему по сердцу, не было ее заслуги. Она обладала наследственным даром, благодаря которому и завоевала его уважение. Маргарет в ответ сказала, что ему нельзя отказать в бодрости и молодости, несмотря на то, что он носил профессорскую шапочку и мантию.

− У вас молодое сердце ― вот что я имею в виду. Боюсь, однако, я должна признать, что считаю ваши суждения самыми банальными и старомодными из всех, что я слышала за последнее время.

− Слушая вашу дочь, Хейл, можно сказать, что жизнь в Милтоне совсем ее испортила. Она — демократка, красная республиканка, член Мирного общества, социалистка…

− Папа, это из-за того, что я поддерживаю прогресс в торговле. Мистер Белл предпочел бы обменивать шкуры животных на желуди.

− Нет, нет. Я бы копался в земле и выращивал картофель. И я бы стриг шерсть животных и ткал бы из нее полотно. Не преувеличивайте, юная леди. Но я устал от этой суеты. Все стремятся опередить друг друга в погоне за богатством.

− Но не каждый может сидеть в уютных комнатах колледжа, позволяя своему богатству расти, и не прикладывать никаких усилий. Без сомнения, многие здесь были бы рады, если бы их богатство росло, как ваше, а они бы не беспокоились о нем, — сказал мистер Хейл.

− Я не думаю, что они были бы рады. Им нравится эта суета и борьба. А что до того, чтобы сидеть спокойно и учиться у прошлого или создавать будущее, добросовестно придумывая пророчества…Что ж! Уф! Я не верю, что в Милтоне найдется хоть один человек, который умеет сидеть спокойно. А это — великое искусство.

− А жители Милтона, я полагаю, думают, что оксфордцы не умеют двигаться. Было бы неплохо, если бы они немного пообщались.

− Это пошло бы на пользу жителям Милтона. Им идет на пользу многое из того, что не доставляет удовольствия другим.

− А разве вы не считаете себя жителем Милтона? — спросила Маргарет. — Я думала, вы гордитесь своим городом.

− Признаюсь, что не вижу, чем можно гордиться. Если вы приедете в Оксфорд, Маргарет, я покажу вам места, которыми можно гордиться.

− Вот! — сказал мистер Хейл. — Мистер Торнтон придет к нам сегодня на чай, а уж он гордится Милтоном так же, как вы — Оксфордом. Вы оба должны постараться отнестись друг к другу более терпимо.

− Я не хочу быть более терпимым, благодарю вас, — ответил мистер Белл.

− Мистер Торнтон придет к нам на чай, папа? — тихо спросила Маргарет.

− Либо к чаю, либо чуть позже. Он не уточнил. Он попросил нас не ждать его.

 

Мистер Торнтон решил, что не будет спрашивать у матери, удалось ли ей поговорить с Маргарет. Он был бы вполне удовлетворен, просто зная, что этот разговор состоялся. Рассказ матери о том, как все прошло, только рассердил и огорчил бы его, хотя он все время осознавал, как выглядит случившееся с точки зрения миссис Торнтон. Он старался не упоминать имя Маргарет. Обвиняя, ревнуя, отрекаясь от нее, мистер Торнтон мучительно любил ее против своей воли. Он видел ее во сне. Ему снилось, как она, танцуя, подошла к нему с распростертыми объятиями и с той легкостью и веселостью, из-за которых он возненавидел ее, несмотря на то, что был очарован ею. Но образ Маргарет, утративший самую суть ― ее самобытный характер, как будто какой-то злой дух вселился в ее обличье, так глубоко поразил его воображение, что когда он проснулся, он едва ли мог отличить Уну от Дуэссы,[36] и антипатия, которую он испытывал к последней, казалось, скрыла и обезобразила первую. И все же мистер Торнтон был слишком горд, чтобы признаться в своей слабости, избегая встреч с Маргарет. Он не станет намеренно искать возможности оказаться в ее обществе и не будет уклоняться от встреч с нею. Чтобы убедить себя в силе своего самообладания, в этот день он затягивал все дела. Он заставлял себя совершать каждый шаг медленно и обдуманно. И когда он пришел к Хейлам, время перевалило за восемь. В кабинете он обсудил несколько деловых вопросов с мистером Беллом. Мистер Белл, сидя у огня, продолжал разглагольствовать, хотя все дела были решены, и они уже давно могли бы подняться наверх. Но мистер Торнтон ни словом не обмолвился о том, что им пора перейти в другую комнату. Он сердился и считал мистера Белла самым скучным собеседником. Мистер Белл, в свою очередь, втайне вернул ему комплимент, решив, что не встречал более грубого и неучтивого человека, чем мистер Торнтон, утратившего и разум, и манеры. Услышав легкий шум в комнате наверху, они наконец поднялись туда. Войдя, они увидели, что Маргарет, держа перед собой раскрытое письмо, страстно пересказывает его содержание отцу. Когда вошли джентльмены, она немедленно отложила листок в сторону. Но обостренный слух мистера Торнтона уловил несколько слов, которые мистер Хейл сказал мистеру Беллу.

− Письмо от Генри Леннокса. Оно очень обнадежило Маргарет.

Мистер Белл кивнул. Маргарет покраснела, когда мистер Торнтон взглянул на нее. В этот момент его самым большим желанием было подняться, выйти из комнаты и больше никогда не переступать порог этого дома.

− Мы думали, — сказал мистер Хейл, — что вы и мистер Торнтон приняли совет Маргарет и попытались изменить друг друга, раз вы так задержались в кабинете.

− И вы думали, что от нас ничего не останется, кроме убеждений, как остались хвосты от котов из Килкенни.[37] Прошу, скажите, чье убеждение будет самым жизнестойким?

Мистер Торнтон не имел понятия, о чем они говорят, и посчитал ниже своего достоинства поинтересоваться. Мистер Хейл вежливо просветил его.

− Мистер Торнтон, этим утром мы обвинили мистера Белла в оксфордской средневековой нетерпимости к своему родному городу. И мы… Маргарет предположила, что ему пойдет на пользу общение с милтонскими промышленниками.

− Прошу прощения. Маргарет считала, что это милтонским промышленникам пойдет на пользу немного пообщаться с жителями Оксфорда. Разве не так, Маргарет?

− Я думала, что вам обоим пойдет на пользу общение друг с другом. Я не уверена, моя ли это была идея или папина.

− Поэтому понимаете, мистер Торнтон, нам пришлось совершенствовать друг друга, сидя в кабинете, вместо того, чтобы обсуждать исчезнувшие семьи Смитов и Харрисонов. Тем не менее, я хочу внести свою лепту. Меня интересует, когда вы, жители Милтона, намерены жить. Кажется, что всю свою жизнь вы собираете средства для существования.

− Под жизнью, я полагаю, вы подразумеваете наслаждение.

− Да, наслаждение… Я не определяю точно, какое именно, потому что полагаю, нам следует рассмотреть обычное удовольствие как самое простое наслаждение.

− Мне бы хотелось определить природу наслаждения.

− Ну! Наслаждение досугом… наслаждение властью и влиянием, которое дают деньги. Вы все время боретесь за деньги. Для чего они вам?

Мистер Торнтон помолчал. Потом сказал:

− На самом деле я не знаю. Но деньги — это не то, за что я борюсь.

− А тогда за что?

− Это вопрос по существу. Мне придется открыться такому вопрошателю, и я боюсь, что не готов к этому.

− Нет! — сказал мистер Хейл. — Давайте не будем затрагивать личность в наших вопросах. Никто из вас не образец. Каждый ― индивидуальность.

− Я не уверен, следует ли рассматривать ваши слова как комплимент или нет. Мне бы хотелось быть типичным представителем Оксфорда с его красотой, ученостью и величавой старинной историей. Что вы скажете, Маргарет, должен ли я быть польщен?

− Я не знаю Оксфорда. Но существует разница между представителем города и представителем его горожан.

− Совершенно верно, Маргарет. Теперь я вспоминаю, вы были против меня сегодня утром и предпочли мне жителей Милтона и промышленников.

Маргарет заметила, как в мимолетном взгляде мистера Торнтона промелькнуло удивление. Ее беспокоило, какое толкование он может придать словам мистера Белла. Мистер Белл продолжил:

− Ах! Я бы хотел показать вам нашу Хай-стрит… нашу площадь Рэдклиффа. Я уже не упоминаю про наши колледжи, позволяя мистеру Торнтону не упоминать о фабрике, рассуждая об очаровании Милтона. У меня есть право ругать свой родной город. Не забывайте, что я родом из Милтона.

Мистера Торнтона рассердили слова мистера Белла больше, чем он ожидал. Он был не в настроении шутить. В другое время он получил бы удовольствие от брюзгливого неодобрения мистера Белла, порицавшего город, где вся жизнь противоречила тому, к чему он привык. Но сейчас мистер Торнтон был достаточно уязвлен и попытался защитить то, что никогда не подвергалось такой серьезной критике.

− Я не считаю Милтон образцовым городом.

− Даже его архитектуру? — лукаво спросил мистер Белл.

− Да! Мы слишком заняты, чтобы рассматривать обычную внешнюю красоту.

− Не говорите «обычную внешнюю красоту», — кротко произнес мистер Хейл. — Она впечатляет нас всех, с детства…каждый день нашей жизни.

− Подождите немного, — сказал мистер Торнтон. — Вспомните, мы не из породы греков, для которых красота была всем, и с которыми мистер Белл мог бы поговорить о свободной жизни и безмятежном наслаждении. Я не презираю их, но и не пытаюсь подражать. Во мне течет тевтонская кровь. В этой части Англии в ней почти нет примеси другой крови. Мы сохранили многое из их языка и характера. Мы смотрим на жизнь не как на время для наслаждения, а как на время для действий и стремлений. Наша слава и наша красота происходят из нашей внутренней силы, которая помогает нам победить материальные затруднения и еще большие трудности. Здесь, в Даркшире, мы — тевтонцы, так или иначе. Мы ненавидим законы, придуманные для нас кем-то и где-то. Мы хотим, чтобы нам позволили самим отстаивать свои права, вместо того, чтобы постоянно вмешиваться со своим несовершенным законодательством. Мы настаиваем на самоуправлении и возражаем против централизации.

− Короче говоря, вы бы хотели, чтобы снова вернулась Гептархия.[38] Ну, во всяком случае, я беру назад свои слова, которые произнес этим утром — что вы, жители Милтона, не уважаете прошлое. Вы — обычные поклонники Тора.[39]

− Если мы не уважаем прошлое так, как это делаете вы в Оксфорде, так это потому, что нам необходимо то, что сразу можно применить в настоящем. Замечательно, когда изучение прошлого ведет к предсказанию будущего. Но для нас, ищущих свой путь в новых обстоятельствах, было бы лучше, если бы опыт указывал нам, как действовать в ситуациях, непосредственно нас затрагивающих. Мы хотим найти способ преодолеть наши трудности, а не просто временно устранить их. От этого зависит наше будущее. Не мудрость прошлого помогает нам в настоящем. Нет! Людям намного легче рассуждать об Утопии, чем об обязанностях завтрашнего дня. И все же, когда эту обязанность выполняют другие, они часто слышат: «Как вам не стыдно!»

− На этот раз я не понимаю, о чем вы говорите. Не снизойдете ли вы, жители Милтона, до того, чтобы поведать Оксфорду о ваших сегодняшних трудностях? Вы еще не испытали нас.

Мистер Торнтон рассмеялся.

− Я говорил о том, что беспокоило нас в последнее время. О забастовках, которые мы преодолели, понеся немалые потери. И все же последняя забастовка, из-за которой я страдаю, заслуживает уважения.

− Заслуживающая уважения забастовка! — произнес мистер Белл. — Звучит так, будто вы зашли слишком далеко в своем поклонении Тору.

Маргарет скорее почувствовала, чем увидела, что мистер Торнтон недоволен тем, что его серьезные слова снова обратили в шутку. Она попыталась увести разговор от темы, которой один собеседник мало интересовался, тогда как другой был лично в ней заинтересован. Она заставила себя произнести несколько слов.

− Эдит пишет, что на Корфу она нашла набивной ситец лучше и дешевле, чем в Лондоне.

− Неужели? — спросил ее отец. — Я думаю, что Эдит, должно быть, преувеличивает. Ты уверена в этом, Маргарет?

− Я уверена, она так и написала, папа.

− Тогда и я в это верю, — сказал мистер Белл. — Маргарет, я настолько верю в вашу правдивость, что ее с лихвой хватит и на вашу кузину. Я не думаю, что ваша кузина могла преувеличить.

− Мисс Хейл отличается правдивостью? — с горечью спросил мистер Торнтон. Но уже в следующий момент он был готов прикусить свой язык. Кто он такой? И почему он должен стыдить ее? Каким злым он был сегодня вечером: сначала ворчал, потому что его так долго удерживали от нее, потом его рассердило упоминание имени, которое, как он думал, принадлежало более удачливому возлюбленному. Потом он огрызался из-за того, что его задевали недостаточно серьезные, по его мнению, фразы доброго старого друга всех собеседников, чьи манеры были хорошо известны мистеру Торнтону, знакомому с ним уже несколько лет. А затем заговорил с Маргарет так грубо! Она не встала и не покинула комнату, как делала это раньше, когда его грубость или манеры сердили ее. Она сидела безмолвно, бросив на него мимолетный взгляд, полный огорченного удивления, из-за чего ее глаза стали похожи на глаза ребенка, который получил неожиданный отказ. Печаль заполнила ее взгляд, а затем Маргарет опустила глаза и склонилась над шитьем, не произнеся ни слова. Но мистер Торнтон не мог не смотреть на нее, он увидел, как, вздохнув, она затрепетала. Он почувствовал то, что почувствовала бы мать, что «журит дитя, качая колыбель», если бы ей пришлось уйти до того, как улыбка уверила ребенка в возвращении ее любви. Он отвечал резко и коротко. Он был беспокойным и злым, не в состоянии отличить шутку от серьезности, желая только взгляда Маргарет, ее слова, чтобы пасть перед ней на колени в раскаянии и смирении. Но она не смотрела на него и не говорила. Ее тонкие пальцы порхали над шитьем так монотонно и быстро, как будто она занималась этим всю жизнь. Он ей безразличен, подумал мистер Торнтон, иначе неистовая страсть его желания заставила бы ее поднять глаза, хотя бы только на мгновение, чтобы прочитать запоздалое раскаяние в его взгляде. Он мог бы поразить ее прежде, чем уйти, произнеся какую-нибудь явную резкость, чтобы заслужить право рассказать ей о раскаянии, что терзало его сердце. Хорошо, что долгая прогулка на свежем воздухе выветрила эти мысли из его головы. К нему вернулась мрачная решимость: впредь он будет видеть Маргарет как можно меньше — ее лицо и фигура, звуки ее голоса, словно нежные переливы совершенной мелодии, имели над ним такую власть, что выводили его из равновесия. Что ж! Он узнал, что любовь — острая боль, жестокое пламя. Но, пройдя через этот огонь, он достигнет спокойной зрелости, станет опытнее и человечнее, познав это великое чувство.

Когда мистер Торнтон вышел из комнаты, Маргарет поднялась со своего места и стала медленно сворачивать шитье. Оно казалось необычно тяжелым для ее слабых рук. Во всем ее облике сквозила усталость. Когда все трое стали прощаться перед сном, мистер Белл высказал осуждение мистеру Торнтону.

− Я никогда не видел человека, так избалованного успехом. Он не выносит никаких шуток. Кажется, все болезненно затрагивает его достоинство. В прошлом он был простым и славным, как ясный день. Его нельзя было обидеть, потому что в нем не было тщеславия.

− Он и сейчас не тщеславен, — сказала Маргарет, отворачиваясь от стола и говоря тихо, но отчетливо. — Сегодня он был не в себе. Что-то, должно быть, рассердило его перед тем, как он пришел сюда.

Мистер Белл внимательно посмотрел на нее поверх очков. Маргарет встретила его взгляд совершенно спокойно, но как только она вышла из комнаты, он сказал:

− Хейл! Вас не удивило, что Торнтон и ваша дочь испытывают, как говорят французы «tendresse»[40] друг к другу?

− Не может быть! — сказал мистер Хейл, сначала пораженный, а потом взволнованный новой идеей. — Нет, я уверен, вы ошибаетесь. Я почти уверен, что вы ошибаетесь. Если что-то и есть, то только со стороны Торнтона. Бедняга! Я надеюсь, что он не думает о ней, поскольку уверен, что она не полюбит его.

− Ну! Я — холостяк и избежал всех романов в своей жизни, поэтому моему мнению не стоит верить. И еще я бы сказал, что у Маргарет были заметны явные признаки!

− Нет, я уверен, вы ошибаетесь, — ответил мистер Хейл. — Она, может, и нравится ему, хотя на самом деле все время была почти груба с ним. Только не она!..Маргарет никогда не думала о нем, я уверен! Ей такое даже в голову не приходило.

− А вот в сердце вошло. Но я мог и ошибиться. Впрочем, прав или не прав, а я очень хочу спать. Итак, нарушив ваш безмятежный сон своими неуместными фантазиями, я удалюсь к себе со спокойной душой.

Мистер Хейл решил, что не будет волноваться из-за подобной бессмысленной идеи, поэтому он лежал без сна, заставляя себя не думать об этом.

На следующий день мистер Белл, прощаясь, предложил Маргарет рассчитывать на его помощь и защиту во всех затруднениях, какими бы они ни были. А мистеру Хейлу он сказал:

− Ваша Маргарет завладела моим сердцем. Позаботьтесь о ней, она слишком хороша для Милтона и подходит только для Оксфорда. Пока что я не могу выдать ее замуж. Когда смогу, я приведу своего молодого человека и поставлю его рядом с вашей молодой леди, так же, как джин из Арабских сказок принес принцу Каралмазану в невесты сказочную принцессу Бадуру.

− Я прошу вас не делать ничего подобного. Вспомните о произошедших несчастьях. И, кроме того, я не могу обойтись без Маргарет.

− Нет. Она будет заботиться о нас еще лет десять, когда мы превратимся в двух раздражительных, больных стариков. Серьезно, Хейл! Мне бы хотелось, чтобы вы уехали из Милтона. Это самое неподходящее для вас место, хотя именно я рекомендовал вам его. Если бы вы уехали, я бы отринул все сомнения и согласился бы жить при колледже. А вы и Маргарет могли бы приехать и жить в приходе: вы бы стали мирским священником и избавили бы меня от бедняков. А она была бы нашей домохозяйкой — деревенской леди Баунтифул,[41] и читала бы нам перед сном по вечерам. Я был бы счастлив жить такой жизнью. Что вы об этом думаете?

− Никогда! — решительно ответил мистер Хейл. — Я уже заплатил страданиями за самую большую перемену в своей жизни. Здесь я буду доживать свои дни, и здесь я буду похоронен и позабыт.

− Все же я не отказываюсь от своих намерений. Только больше я не стану вас ими искушать. Где Жемчужина? Подойдите, Маргарет, поцелуйте меня на прощание. И не забывайте, моя дорогая, где вы можете найти настоящего друга и помощь, которую он будет в силах оказать вам. Вы — мое дитя, Маргарет. Помните это, и «Благослови вас Бог!»

 

Мистер Хейл и Маргарет снова вернулись к тихой, монотонной жизни, которую вели прежде. Не было больной и связанных с нею надежд и страхов. Даже Хиггинсы, так долго искавшие их участия, перестали вспоминать о них при любой нужде. Лишь дети Баучера нуждались в заботе Маргарет. И она довольно часто навещала Мэри Хиггинс, которая присматривала за детьми. Две семьи жили вместе в одном доме — старшие дети посещали школу, а за младшими — пока Мэри была на работе — присматривала добрая соседка, чей здравый смысл поразил Маргарет в день смерти Баучера. Конечно, ей платили за ее хлопоты. И в действительности, заботясь и пристраивая этих сирот, Николас показал, что способен трезво рассуждать и рассчитывать свои силы, что противоречило его прежним странным и необдуманным поступкам. Он был так поглощен своей работой, что за эти зимние месяцы Маргарет редко видела его. Но, встретившись с ним, заметила, что он вздрагивает при любом упоминании имени отца этих детей, которых он так сердечно и тепло принял под свою опеку. И еще ему нелегко было говорить о мистере Торнтоне.

− По правде говоря, — сказал Николас, — он все время сбивает меня с толку. В нем как будто уживаются два человека. Одного я знавал в прошлом, как хозяина. Другой как будто не имеет ничего общего с первым. Как эти два человека уживаются в нем одном — для меня загадка. Но меня не одолеешь. В то же время он часто приходит сюда. Вот откуда я знаю, что в нем, помимо хозяина, есть и другой человек. И я думаю, что он так же ошеломлен мною, как и я им. Он сидит, слушает и внимательно смотрит, как будто я какой-то неизвестный зверь, которого недавно поймали в дальних краях. Но я не из пугливых. Ему придется потрудиться, чтобы испугать меня в моем собственном доме, и он это понимает. И я рассказываю ему некоторые свои мысли, которые, я полагаю, ему было бы лучше услышать, когда он был моложе.

− А разве он не отвечает вам? — спросил мистер Хейл.

− Ну! Я не скажу, что все преимущества на его стороне, поскольку верю, что в нем есть, что улучшать. Иногда он довольно груб, и его слова неприятны поначалу, но в них чувствуется странный привкус правды, когда вы разжуете их. Он придет сегодня вечером, — я полагаю, из-за детей. Его не устраивает, как их учат, и он хочет проэкзаменовать их.

− Что они… — начал мистер Хейл, но Маргарет, тронув его за руку, показала ему свои часы.

− Уже почти семь, — сказала она. — Сейчас вечера стали длиннее. Пойдем, папа.

Маргарет не могла свободно дышать, пока они не удалились на значительное расстояние от дома Хиггинсов. Потом, успокоившись, она пожалела, что так поторопилась. Так или иначе, они видели мистера Торнтона очень редко. И он мог прийти навестить Хиггинса, и ради старой дружбы ей хотелось бы увидеться с ним сегодня вечером.

Да! Он приходил очень редко, и только ради уроков. Впрочем, и к урокам он сейчас относился довольно небрежно. Мистер Хейл был разочарован, почувствовав, что его ученик совершенно охладел к греческой литературе, к которой совсем недавно испытывал огромный интерес. И теперь часто случалось так, что мистер Торнтон в последний момент присылал записку ― он сообщал, что очень занят и не может прийти и почитать сегодня вечером с мистером Хейлом. И хотя с другими учениками мистер Хейл проводил больше времени, ни один из них не был так любим им, как его первый ученик. Мистер Хейл был подавлен и опечален ― ему недоставало прежних задушевных бесед. И он стал задумываться над причиной, которая повлекла такое изменение.

Однажды вечером мистер Хейл испугал Маргарет, занимавшуюся шитьем, неожиданным вопросом:

− Маргарет! У тебя есть основание думать, что мистер Торнтон неравнодушен к тебе?

Он почти покраснел, задавая ей этот вопрос. Но семена подозрений, посеянные мистером Беллом, дали всходы, и слова вылетели из уст мистера Хейла прежде, чем он понял, что говорит.

Маргарет не сразу ответила, но по ее низко склоненной голове он догадался, каким бы мог быть ответ.

− Да. Я думаю… о, папа, мне, наверно, нужно было рассказать тебе, — она отложила шитье и спрятала лицо в ладонях.

− Нет, дорогая. Не думай, что я чересчур любопытен. Я уверен, ты бы рассказала мне, если бы знала, что можешь ответить ему взаимностью. Он сделал тебе предложение?

Сначала ответа не было. Но потом она тихо и неохотно произнесла:

− Да.

− И ты ему отказала?

Долгий вздох, и другое, слабое и беспомощное:

− Да.

Но прежде, чем заговорил мистер Хейл, Маргарет подняла голову — ее лицо раскраснелось от стыда — и, посмотрев на отца, сказала:

− Вот, папа, я рассказала тебе об этом, но большего я не могу тебе сказать. Все это слишком болезненно для меня. Каждое слово и поступок, связанные с этим предложением, так невыразимо горьки, что мне невыносимо думать об этом. О, папа, мне так жаль, что ты потерял своего друга, но я ничего не могу поделать… но… Мне очень жаль, — она опустилась на пол и положила голову ему на колени.

− Мне тоже очень жаль, моя дорогая. Мистер Белл напугал меня, рассказав о своем подозрении, что…

− Мистер Белл! О, мистер Белл догадался об этом?

− Вовсе нет. Но он вообразил, что ты… как бы мне выразиться?.. что ты также расположена к мистеру Торнтону. Я знал, что такого не могло быть. Я надеялся, что это всего лишь воображение. Я слишком хорошо знаю твои истинные чувства, чтобы предположить, что мистер Торнтон мог тебе понравиться. Но мне очень жаль.

Несколько минут они сидели молча и не двигаясь. Но, нежно проведя по ее щеке, мистер Хейл был напуган, обнаружив, что лицо Маргарет мокро от слез. Как только он коснулся ее, она вскочила и, через силу улыбаясь, начала говорить о Ленноксах, так страстно желая сменить тему разговора, что мягкосердечный мистер Хейл не смог заставить ее вернуться к прежней теме.

− Завтра… да, завтра они вернутся на Харли-стрит. О, как удивительно это будет! Интересно, какую комнату они превратят в детскую? Тетя Шоу будет счастлива, что в доме есть малыш. Представь себе, Эдит — мама! А капитан Леннокс… Интересно, что он сам будет делать после того, как сменит место службы?

− Я скажу тебе — что, — ответил отец, вовсю стараясь поддерживать ее интерес к этой новой теме. — Я думаю, я смог бы обойтись без тебя недели две, а ты бы съездила в Лондон и повидалась с путешественниками. Ты больше узнаешь из получасового разговора с мистером Генри Ленноксом о шансах Фредерика, чем из дюжины этих его писем. И на деле ты совместишь приятное с полезным.

− Нет, папа, ты не можешь обойтись без меня, и более того, я не буду здесь лишней. — Затем, помолчав, она добавила: — Я теряю надежду увидеть Фредерика. Мистер Леннокс щадит нас, но я вижу, что он сам потерял надежду найти свидетеля по прошествии стольких лет. Нет, — сказала она, — эта надежда была очень радужна и дорога нашим сердцам, но она лопнула, как лопаются все мыльные пузыри. И нам остается только успокаивать себя, радоваться, что Фредерик так счастлив, и дорожить друг другом. Поэтому не обижай меня, говоря, что можешь обойтись без меня, папа, потому что уверяю тебя, ты не сможешь.

Но сама идея сменить обстановку глубоко запала в сердце Маргарет, хоть и не в том виде, в котором предложил ее мистер Хейл. Она стала думать, как было бы прекрасно сделать что-то приятное отцу, чье здоровье — хотя он никогда не жаловался — было всерьез подорвано болезнью жены и ее смертью. Мистер Хейл регулярно встречался со своими учениками, но то, что он отдавал, не получая взамен, не могло сравниться с дружеским общением. Маргарет видела, как отец страдает, не осознавая этого. Ему недоставало общения с мужчинами. В Хелстоне всегда были поводы для обмена визитами с соседскими священниками, а поселяне, трудившиеся на полях, либо неторопливо бредущие домой по вечерам, либо присматривавшие за скотиной в лесу, охотно вступали в беседу. Но в Милтоне все были слишком заняты для неспешных бесед и обмена мыслями. Все, о чем они говорили — это дела, насущные и повседневные. И когда с дневными делами, требующими от них напряжения ума, было покончено, они погружались в ленивое безделье до следующего утра. После того, как заканчивался трудовой день, рабочие уходили то на лекцию, то в клуб, то в пивную — все зависело от уровня развития. Мистер Хейл подумывал о том, чтобы прочитать курс лекций в некоторых обществах, но скорее по обязанности, чем ради удовольствия. И Маргарет не сомневалась, что эта работа не принесет отцу удовлетворения, если он не посмотрит на нее с некоторой долей оптимизма.


Дата добавления: 2015-10-16; просмотров: 55 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Глава XXIX Луч солнца | Глава XXX Наконец дома | Глава XXXI Должно ли быть забыто старое знакомство? | Глава XXXII Неудача | Глава XXXIII Покой | Глава XXXIV Ложь и правда | Глава XXXV Искупление | Глава XXXVI Союз − не всегда сила | Глава XXXVII Взгляд на юг | Глава XXXVIII Обещания исполнены |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Глава XXXIX Зарождение дружбы| Глава XLI Конец путешествия

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.02 сек.)