Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Глава девятая. Прошло уже полгода, как Хавер рассталась с мужем

Читайте также:
  1. Беседа девятая
  2. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
  3. Глава двадцать девятая
  4. Глава двадцать девятая
  5. Глава двадцать девятая
  6. Глава двадцать девятая Знайка спешит на помощь
  7. Глава двадцать девятая Шутки, школа и шкафчики в раздевалке

 

 

Прошло уже полгода, как Хавер рассталась с мужем. Много, как говорится, воды утекло за это время, многое изменилось на фронте; изменилась вся жизнь, да что говорить – и сама Хавер уже была не прежней, жизнерадостной и полной сил. Осенью Ази прислал домой первую фотокарточку, и Хавер убедилась, что и он изменился, построжал, посуровел, а может, и постарел немного. Хавер часто вспоминала о поспешном расставании с мужем, когда даже и поговорить не удалось, и всякий раз при этом: воспоминании у нее больно сжималось сердце. Она жила в постоянной тревоге, и тревога эта еще усиливалась при мысли, что она‑то в полной безопасности, а он на фронте, под смертью ходит.

Из далекой Ленкорани она следила за событиями. Положение на фронте все осложнялось. И, конечно, никто не мог сказать, как будут развиваться события и, тем более, когда кончится война.

Хавер работала директором городского кинотеатра. Пятнадцатилетний киномеханик Полад знал, что она больше всего любит киножурналы с фронтовой кинохроникой, и как только получал на базе новую ленту, стремглав бежал сообщить об этом Хавер, и до начала общего киносеанса они вдвоем просматривали киножурнал, после чего Хавер молча вставала и уходила.

– Эти кинооператоры, не знаю уж, кого и где снимают! – возмутился однажды Полад. Ни разу не сняли дядю Ази и его танкистов. А чем они хуже тех, кого они сняли в кино? Ведь он уже подполковник, и сколько у него орденов!

Хавер засмеялась, ласково потрепала курчавые волосы подростка.

– Милый ты мой! У нас столько героев! Всех невозможно показать в кино. Показывают тех, кто больше всех отличился. Вот отличится дядя Ази, и покажут его в кино.

– Я тоже думаю, рано или поздно дядю Ази покажут. Ленкоранцы от других не отстанут. Наш город плохих людей на фронт не пошлет.

Однажды утром, придя на работу, Хавер прошла не к себе, как обычно, а прямо в будку киномеханика. Вокруг Полада вертелась группа ребят – готовили к вечернему сеансу киножурналы, доставленные с базы. Но директора ребята побаивались – вдруг турнет.

– Ну, что, Полад, собрал свое войско?

– Мне, Хавер хала, и дня без них не прожить, – Полад подмигнул парню в полосатой рубахе, перематывавшему ленту. – Это наши внештатные работники, Хавер хала, помогают мне, а заодно и сами смотрят кино.

Глядя на Полада и его товарищей, Хавер думала: «Вот и мой сын Тофик скоро станет большим, как они!»

Ребята явно обрадовались тому, что директор не сделала Поладу замечания, насчет посторонних, а это значило, что у них оставалась возможность, помогая Поладу, из кинобудки бесплатно смотреть кино, сеанс за сеансом. И парнишка со шрамом над правой бровью осторожно ткнул в бок товарища: «Не бойся, видишь, не сердится!»

Полад тоже воодушевился.

– Эй, Чапыг, убери эти коробки с лентами из‑под ног! Чапыг кинулся выполнять приказ, а потом стал перед Поладом, как солдат, по стойке «смирно», ожидая дальнейших распоряжений.

Хавер поразилась проворности и быстроте этого полного, краснолицего парня, и еще больше – дисциплине в этой ватаге малышей.

– Тебя что, действительно, зовут Чапыг?

– Нет, Хавер хала, имя мое Таваккюль. Чапыгом[3]меня ребята прозвали.

– И тебе нравится это прозвище?

– Не нравится, Хавер хала.

– Я попрошу твоих товарищей, чтобы они не называли тебя Чапыгом. Полад, передай ребятам: кто назовет Таваккюля Чапыгом, тому больше не бывать в кино…

… Только что закончился дождь, который лил два дня подряд. Но облака, неподвижно стоявшие в небе, опять набухли влагой, готовой пролиться на землю. Черная земля садов и огородов, чайных плантаций до предела была напоена водой и раскисла. Тропинки и дороги размыло, на полях образовались озера. Люди очень часто простужались в те дни. Лежал с температурой Ариф. Врач сказал: простуда, выписал лекарство и ушел. Но температура не падала. Вообще, младший сын был слабеньким, часто болел, и Хавер очень боялась, как бы он не схватил воспаление легких. Крепко‑накрепко поручила свекрови смотреть за Арифом – чтобы не вспотел, не размотался во сне, сама по нескольку раз на дню прибегала, меняла ребенку белье, кормила и снова бежала на работу.

В довершение всего, уже недели две не было писем от Ази. Она не утерпела, пошла на почту – справиться, может, что‑нибудь было. Там еще раз подтвердили, что не задерживают писем, доставляют по мере поступления. По дороге домой, занятая своими мыслями, она успевала отвечать на приветствия знакомых, но не задерживалась, как обычно, чтобы перекинуться словом‑другим, спросить о здоровье, о делах.

Когда подходила к дому, кто‑то сзади коснулся ее руки, она испуганно вздрогнула, обернулась: Тофик глядел на нее озорными глазами. «Встретил? – она схватила его, подняла на руки, прижала к груди. – Соскучился? А как Ариф?» – «Он спит, бабушка сказала, ему лучше». Хавер несла сына на руках, заглядывала ему в глаза, и тревога ее стихала. Тофик, очень похожий на отца, глядел на нее глазами Ази, и в этом взгляде она черпала надежду.

Нушаферин нене только что уложила в постель уснувшего у нее на руках Арифа, и на нетерпеливый вопрос невестки, есть ли температура, ответила, что про температуру не знает, а знает одно: жар спал, и внуку легче.

– Не изводись, дочка, у мальчика только простуда, все пройдет!

– Я снова вызвала врача. Посмотрим, что он скажет.

 

«Говорит Баку. Передаем последние известия. Слушайте сообщение Совинформбюро…»

 

Четкий, ясный голос диктора, его необычная торжествующая приподнятость заставили женщин замолчать. Замерев, они слушали диктора.

 

«В последний час… Успешное наступление наших войск в районе города Сталинграда…

На днях наши войска, расположенные на подступах Сталинграда, перешли в наступление против немецко‑фашистских войск. Наступление началось в двух направлениях: с северо‑запада и с юга от Сталинграда. Прорвав оборонительную линию противника…»

 

– Дочка, что он говорит? – шепотом спросила Нушаферин.

– Мама, – взволнованно ответила Хавер, – он говорит, что наши войска бьют и гонят немцев у Сталинграда… Бьют, гонят и снова бьют!

– Это там, где был наш Ази?

– Да, мама, это там.

Нушаферин уже не могла слышать и понимать, что говорил диктор – все ее мысли, все чувства, все существо ее было там, рядом с сыном.

– О, аллах, сохрани моего сына! Развей пепел врагов!

Всю ночь ворочалась Нушаферин с боку на бок, да так и не могла заснуть. Мысли ее витали далеко. Вчерашнее сообщение по радио о Сталинграде, о наступлении наших войск взбудоражило старую женщину. Она не могла представить, где находится Сталинград, никогда не слыхала о тех городах, которые взяли наши войска, но она знала и поняла главное: произошло что‑то давно ожидаемое. «Наши пошли вперед, – думала она, и это значит, что враг побежал… – Все рвался в наши края, на Баку уже поглядывал и вдруг повернулся и побежал. Там, где его бьют наши, все перемешалось, наверное. Есть и раненые, есть и… – тут Нушаферин одернула себя: – Да отсохнет мой язык, что я такое подумала!». Подушка из лебяжьего пуха казалась старухе твердой, как камень, одеяло давило на нее. Она думала сыне, о его товарищах, которые в этот час идут под пулями и осколками, гонят врага.

– Ох сынок, – вслух, сама того не замечая, проговорила она, – да отведу я от тебя напасть всякую, да приму на себя смерть, лишь бы она тебя обошла!

За окном вспыхнул ослепительный свет и раздался оглушительный треск, словно грянули разом сотни пушек, разразилась гроза. Перепуганная Нушаферин сбросила с себя цветастое одеяло и выбежала на веранду: ей показалось, что земля и небо, горы и скалы – все сразу, внемля ее молитвам, обрушилось на врага. И наши солдаты, много солдат с ружьями наперевес, в этом грохоте и пламени бегут на врага, и некоторые оборачиваются, машут ей руками, кричат: «Вернись, мать! Вернись!»

Грохот постепенно стих, сменился яростным шумом ливня. Нушаферин поняла, что в ее сознании мешаются явь и грезы, постояла еще немного и вернулась в постель. Долго не могла согреться.

До рассвета она не сомкнула глаз. И хотя слышала, как пропели третьи петухи, ни встать, ни уснуть не могла. К тому времени, когда на улице послышались шаги пешеходов, она почувствовала себя как человек, который весь день таскал камни. И, наконец, провалилась в тяжкий сон, но и во сне она ни на минуту не расставалась с мыслью о сыне.

Она видела себя в какой‑то бескрайней клочковатой степи, по которой в разных концах вспыхивали и гасли огни… Это, наверное, и есть фронт. А вон и Ази. Он в танке, высунулся по пояс и кому‑то что‑то указывает, а рядом с танком бегут бойцы. Потом их и танк Ази заслоняют фонтаны земли, а когда они опадают, она видит, что танк охвачен пламенем, над ним поднимается черный столб дыма. «Сынок, дорогой, кто же это посмел в тебя выстрелить?» вскрикивает она и бросается к сыну. Ази скатывается с брони на землю, и она видит, что на груди у него кровь. Она срывает с головы косынку, перевязывает крест‑накрест грудь сына. Он открывает глаза: «Мама, это ты? Что ты здесь делаешь?» – «Я к тебе приехала, сынок. Какой это негодяй тебя?» – Нушаферин не может остановить слез, прижимается лицом; холодному лицу сына, судорожно обнимает его. «Что ты, мама, не плачь, рана не опасная, я знаю. Поцарапана грудь… Ну, кровь… Да ты не бойся, только уходи отсюда скорей, возвращайся домой, внуки ждут!».

Нушаферин вытирает слезы, но никуда не уходит, а пули свищут над ними, рядом рвутся мины, их порой засыпает землей.

«Пусть светопреставление начнется, я тебя не оставлю, сынок. Тебе очень больно?»

Раздается свист, и она всем телом подается вперед, чтобы прикрыть сына от снаряда, от осколков, от пуль.

«Возвращайся домой, мама, ничего не случилось со мной. Погляди!» – и Ази вскакивает, бежит, поднимается в свой танк. Странно: танк уже не горит, а срывается с места и уходит сквозь дым и огонь.

Одна остается Нушаферин. Стоит, как неподвижная статуя, смотрит на следы, впечатанные в землю гусеницами танка. Поднимает лицо – видит пламя над землей, захватившее полнеба. Еще раз в огне и в дыму среди разрывов показался танк, и мать увидела сына.

«А‑зи‑и‑и!» – кричит она. Ее крику, ее стону отвечают взрывы снарядов и мин…

Скрылись танки, ушли вперед и солдаты, полоса огня и дыма тоже отодвинулась, взрывы снарядов, бомб и мин слышались все реже и реже. И наступила тишина, опустела степь. Напрасно старая Нушаферин высматривала Ази – нигде не видно его. Крылья бы ей! Она полетела бы вслед за сыном, нашла бы его, прикрыла бы собой от беды.

«Мама, мама!» – кто‑то окликает ее.

Она оборачивается. Сын? Но разве это он? Откуда он явился? Плохо видят старые глаза… «Ты ли это, сынок? Все двоится в глазах моих». – «Я мам, я! – Ази чуть‑чуть отстраняет мать от себя. – Ну, смотри же, это я. Погляди мне в лицо! Не узнаешь? – Нушаферин прижала к груди сына. – Видишь, мама, со мной ничего не случилось. Пуля находит не всех… Чаще находит трусливых. Но я не трус». – «Аллах сжалился надо мной, увидел мои слезы, поэтому с тобой не случилось беды, сынок…» – «И не случится, мама. Обещаю тебе! Успокойся и возвращайся домой». «Хорошо, сынок, возвращаюсь, родной, возвращаюсь…» «Я провожу тебя, одной трудно».

И Ази везет Нушаферин в Ленкорань. Доводит до самого дома, но в дом не заходит. И как ни старается мать уговорить его зайти, он не соглашается. «Если зайду в дом, то сразу не вырвусь… Засижусь с тобой, с Хавер, с детьми, – говорит он. – А меня ждут дела, ждут солдаты. Пойду! А вот кончится война, приеду на целый месяц и весь месяц дома просижу… Ты нам приготовишь ленкоранский плов, соберемся всей семьей за столом… А пока до свиданья. До свиданья, мама!»

Он целует мать и торопливо уходит.

«Иди, сынок, счастливого тебе пути! Избавьте мир от огня и возвращайтесь, сынки мои дорогие. Возвращайся, Ази!»

Нушаферин проснулась вся в поту.

Тофик и Ариф стояли у ее изголовья.

– Бабушка, с кем это ты говорила?

– Бабушка, тебе что‑то снилось?

– Да, снилось, – Нушаферин вытерла пот на лбу, с трудом поднялась и села в постели.

Внуки решили, что она заболела. Огорченные, присели на кровать.

Только тогда Нушаферин пришла в себя.

– Что вы, что вы, милые, я здорова. А ты что это полураздетый? Снова можешь простудиться.

– У меня уже нет температуры, бабушка.

– А все‑таки ложись в постель.

Ариф послушался. А Тофик, прежде чем уйти, укрыл бабушку одеялом.

Нушаферин обхватила руками колени, сидела, вспоминая странный сон. А внуки, каждый из своего угла, молча, с тревогой глядели на нее…

 

 


Дата добавления: 2015-09-05; просмотров: 156 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Глава первая | Глава вторая | Глава третья | Глава четвертая | Глава пятая | Глава шестая | Глава седьмая | Глава одиннадцатая | Глава двенадцатая | Глава тринадцатая |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Глава восьмая| Глава десятая

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.012 сек.)